Глава ХХXVI. Крах Тевтонского ордена и Венгерского королевства

Весной 1525 г. закончилась растянувшаяся на 115 лет агония Тевтонского ордена. Несмотря на предпринимавшиеся многими великими магистрами усилия по возрождению былого величия и могущества рыцарского государства, Орден так и не смог оправиться от нанесенной ему в 1410 г. в битве под Грюнвальдом раны. Отчаянная попытка Альбрехта фон Бранденбург-Ансбахского вернуть тевтонам политическую независимость привела к полному истощению военных и экономических ресурсов Ордена. Страна лежала в руинах, а великий магистр Альбрехт был вынужден покинуть ее пределы. В апреле 1522 г. он отправился сначала в Прагу, а затем ко дворам германских князей в надежде получить финансовую помощь и обрести союзников в борьбе с Польшей. Особое значение Альбрехт придавал сближению с Данией, игравшей вместе с Норвегией и Швецией важную роль в прибалтийском регионе. Однако его надежды на получение реальной помощи не оправдались, срок перемирия неумолимо истекал, и требовалось срочно принимать меры для выхода из трудного положения. В отчаянии великий магистр даже помышлял о возможном отказе от своего сана и переходе на службу к французскому королю.

Но в Европе уже наступили иные времена, и новые тенденции общественного развития указали Альбрехту совершенно неожиданный выход из безнадежной, казалось бы ситуации.

После победы папской курии над идеологами соборного движения, зримым выражением которой стал самороспуск Базельского собора в 1449 г., в католической церкви продолжали нарастать кризисные явления. На грани XV–XVI вв. недовольство Римом стало повсеместным. Обвинения в адрес пап и их окружения звучали из разных слоев общества, выдвигавших собственные претензии к Риму и вкладывавших свое содержание во всеобщий ропот. Многие богословы и рядовые священники выражали обеспокоенность снижением политического и общественного авторитета Рима и моральным разложением высшего духовенства. Гуманисты обрушивались с критикой на опору католицизма — схоластику, выступали против аскетизма и церковных обрядов, высмеивали невежество священников. Горожане возмущались роскошным образом жизни и непомерной жадностью пап, кардиналов и епископов, реальная жизнь которых была далека от идеалов раннего христианства. Мелкие феодалы и крестьяне испытывали враждебность к церкви как наибольшему землевладельцу и полагали, что многочисленные религиозные праздники стоят им слишком дорого. Монархи и аристократы посягали на бесчисленные владения католической церкви и мечтали о передаче ее земель и богатств в руки светской власти. Особые нарекания вызывала продажа священниками индульгенций, позволявших искупать грехи при помощи денег и богослужение на латыни. Распространение образования и увеличение числа грамотных людей стимулировало желание общества самостоятельно разбираться в вопросах религии и читать Священное Писание на родном языке. Повсеместно выдвигались требования перевести остававшуюся непонятной для большинства европейцев Библию на национальные языки и вести на них богослужение. Многих не устраивало существование церковной иерархии и монашества, поклонение иконам и мощам. На фоне всеобщего недовольства все чаще и все громче звучали слова о необходимости проведения церковных реформ.

В ответ не желавшее признавать необходимость реформирования церкви папство подавляло проявления инакомыслия, объявляя их ересью и отправляя своих оппонентов на костры инквизиции. Однако сдерживать нарастающее возмущение церковными порядками становилось все труднее. В Европе назревала Реформация (от латинского Reformatio — превращение) — широкое общественное движение за обновление римо-католической церкви. Главным очагом Реформации стала Германия, где влияние папства было особенно сильным. А человеком, который первым бросил открытый вызов Риму и тем самым положил начало Реформации, стал бывший монах, 34-летний преподаватель Виттенбергского университета Мартин Лютер. Именно он в ответ на изданную в октябре 1517 г. папой Львом X буллу об отпущении грехов и продаже индульгенций опубликовал (буквально прибил к дверям церкви) свои знаменитые «95 тезисов против индульгенций». В указанных тезисах Лютер отрицал право папы Римского прощать грешников, покупавших отпущение грехов за деньги. Имя Лютера стало известно во всех германских землях, вокруг Мартина сплотились его единомышленники и вскоре от критики индульгенций они перешли к осуждению папства и католической церкви в целом. По мнению реформаторов, единственным авторитетом в вопросах веры являлось Священное Писание, а верующие не нуждались в посредничестве церкви в своих отношениях с Богом. Существующую церковную иерархию следовало упразднить, десятину на содержание духовенства отменить, земли и богатства церкви секуляризовать, монастыри закрыть, а монашеские ордена распустить. Реформированная церковь должна была стать более простой: без пышных обрядов и одеяний священников, поклонения иконам, скульптурным изображениям Христа, мощам и прочим святыням, приравненного Лютером к идолопоклонничеству. Священникам надлежало подчиняться общим для всех законам, носить обычную одежду и они могли вступать в брак. При этом в отличие от гуманистического движения, которое ориентировалось на наиболее образованную часть общества, деятели Реформации обращались за поддержкой к самым разным слоям населения.

В 1520 г. папская курия предприняла попытку расправиться с Лютером, обвинив его в ереси и вызвав в Рим для ответа. Но это только подхлестнуло непокорного богослова. Его выступления принимали все более радикальную форму, призывали к переосмыслению религиозных догматов, к непризнанию власти и авторитета папы, кардиналов и епископов. 10 декабря 1520 г. Мартин публично сжег в университетском дворе призывавшую его к покаянию буллу понтифика, и выступил с обращением, в котором объявил борьбу с папством делом всего немецкого народа. Этот демонстративный шаг Лютера, означавший окончательный разрыв с Римом, еще больше укрепил сочувствие к нему верующих. Популярность Лютера среди населения германских земель была чрезвычайной, но в религиозный спор вмешался император Карл V. 25 мая 1521 г. император издал Вормсский эдикт, которым объявил мятежного богослова еретиком и преступником и запретил издание его трудов. Кроме того эдикт устанавливал, что предоставление Лютеру убежища или иной помощи расценивается как преступление против законов Священной Римской империи. Казалось что Лютеру, подобно Яну Гусу не избежать костра, но с помощью курфюрста Саксонии Фридриха III он избежал расправы. Несколько лет Мартин скрывался во владениях курфюрста, многие почитали его погибшим, а сам Лютер использовал вынужденную изоляцию для перевода на немецкий язык Священного Писания. Тем временем высказанные им идеи продолжали поднимать против католической церкви все новые слои населения. В водоворот реформаторского движения были вовлечены горожане, крестьяне, ученые-богословы, студенты, обедневшее дворянство и даже, как это видно на примере курфюрста Саксонии, коронованные особы. По Германии прокатилась волна городских восстаний, участники которых громили церкви и монастыри, уничтожали иконы и статуи, нападали на монахов и священников.

Из Германии огонь Реформации перекинулся на другие страны Западной и Центральной Европы: Швейцарию, Францию, Нидерланды, Англию, Шотландию, Венгрию, скандинавские и прибалтийские государства. По словам Уинстона Черчилля, в период Реформации «…впервые со времени обращения Римской империи в христианство в сознании людей укоренилась вера в то, что неподчинение установленному порядку по причине личных убеждений является правом и даже долгом человека… Европа была охвачена таким брожением умов, что молчать было невозможно. Люди с увлечением и интересом обсуждали происходящее тайком друг с другом, открыто — в своих произведениях, которые печатались теперь в тысячах экземплярах и зажигали в людях любопытство везде, где бы они ни появлялись». Необходимость реформ овладела умами миллионов католиков, но, не сумев провести их мирным путем, Европа более чем на столетие погрузилась в эпоху массовых крестьянских восстаний, безжалостных гражданских войн и ожесточенных межгосударственных конфликтов. Начавшись как выступление против пороков католической церкви, Реформация стала первой значительной битвой зарождавшейся буржуазии против феодализма, в ходе которой низшие сословия надеялись обрести новый, более справедливый мир.

* * *

Сторонники церковной реформы, получившие название «протестанты» появились и в Польском королевстве и в Великом княжестве Литовском. Однако в этих странах противостояние приверженцев и противников Реформации не приобретет таких крайних форм отрицания инакомыслия, как религиозные войны. Более того, начавшийся в Европе процесс Реформации помог Польскому королевству погасить затянувшийся конфликт с Тевтонским орденом и мирно приобщить остаток его территорий к своим землям. Столь неожиданный выход из давнего противостояния был найден благодаря увлечению великого магистра Альбрехта идеями реформирования католической церкви. В ходе своего путешествия по Европе Альбрехт побывал в 1522 г. в Нюрнберге, где посетил проповеди горячего сторонника Реформации А. Осиандера. Вероятно вскоре под влиянием пламенных речей нюрнбергского проповедника и личных бесед с ним, великий магистр католического Тевтонского ордена тайно принял лютеранство. Уже 28 февраля 1523 г. Альбрехт обратился с открытым письмом «К рыцарям Немецкого ордена», в котором заявлял, что Орден давно изжил себя как религиозная, и как светская организация, что его существование абсурдно, что вместо распутного образа жизни, в котором погрязли многие братья вопреки обету безбрачия, следует перейти к супружескому целомудрию. Весной того же года на рейхстаге в Нюрнберге великий магистр публично высказался, хотя и в осторожной форме, в поддержку реформаторского движения.

В правящих кругах Польского королевства, осведомленных о планах Альберта отречься от сана и перейти на службу к французскому королю, эволюция его взглядов на Церковную реформу не осталась незамеченной. В апреле 1523 г. дипломатический посланник Польши в Нюрнберге тайно встретился с Альбрехтом и предложил после подписания мира передать должность великого магистра Тевтонского ордена своему дяде, королю Сигизмунду, а тот отблагодарит его землями, людьми и деньгами. После переговоров с поляками Альбрехт вступил в переписку с Лютером, в которой просил совета относительно дальнейшей судьбы Ордена. Примерно в то же время магистр послал в столицу Ордена Кенигсберг трех лютеранских проповедников, которые начали острожные проповеди о необходимости реформирования церкви. В ноябре 1523 г. состоялась личная встреча великого магистра с «отцом Реформации», в ходе которой Лютер высказался за роспуск Ордена и преобразование его в светское государство. При этом земли и имущество Ордена надлежало секуляризовать, а сам Альбрехт мог стать светским правителем нового государства с правом наследственной власти.

Предложенный Лютером план реорганизации Тевтонского ордена и стал основой для мирных переговоров Альбрехта с поляками. Проходившие в Кракове переговоры требовали значительных усилий с обеих сторон, поскольку и в Короне и Ордене имелись силы, отвергавшие такой способ разрешения конфликта. В Польском королевстве сторонниками предложенного Альбрехтом плана являлись король Сигизмунд, великий коронный канцлер Шидловецкий и ряд сенаторов. Они поддержали идею трансформации Ордена в светское государство при условии подтверждения его зависимости от Польши. Однако имелись и влиятельные противники обсуждавшегося проекта, возглавляемые королевой Боной. Несомненно, оппозиция планам великого магистра существовала и в самом Ордене. Несколько искажая реальную ситуацию, Э. Лависс пишет: «Дух Нового времени делал быстрые успехи; сами рыцари являлись на протестантскую проповедь, и когда на гроссмейстера снизошел свет — столько же от проповеди Лютера, сколько от собственного честолюбия — и он решился секуляризировать свои владения, то ни с чьей стороны он не встретил серьезных препятствий». На самом же деле далеко не все члены Тевтонского ордена безропотно пошли по предложенному Альбрехтом пути. Известно, что после секуляризации рыцарского государства некоторые его руководители, отвергнув нововведения, особенно в вопросе веры, покинули Пруссию и перебрались в немецкие земли. В дальнейшем не признавшие ликвидацию Ордена братья, а также владения тевтонов во многих странах Западной Европы будут подчиняться находившемуся в Мергентейме главе немецкого отделения, принявшего на себя функции великого магистра.

Переговоры между Альбрехтом и польской стороной, затрудненные скрытым противодействием и подготовкой необычных условий договора, велись вплоть до весны 1525 г., то есть фактически до окончания срока перемирия. По условиям достигнутого соглашения, в результате секуляризации Тевтонского ордена учреждалось Прусское герцогство, которое становилось ленником[19] польской короны. Новое светское государство создавалось в границах Ордена, установленных Торуньским договором 1466 г. с возвратом захваченных Польшей в ходе последних боевых действий городов, замков и имущества тевтонов. В герцогстве устанавливалась наследственная власть бывшего великого магистра Альбрехта, который должен был принести Короне и польскому королю «…клятву на верность и в дальнейшем проявлять послушание по отношению к его королевскому величеству, как и подобает пожалованному леном князю по отношению к своему сюзерену». Такую же клятву надлежало принести и братьям герцога, которые являлись наследниками не состоявшего в браке Альбрехта и могли претендовать на его трон. В случае смерти Альбрехта и его прямых наследников земли Пруссии переходили в наследное владение польского монарха и Короны. Это условие подчеркивало светский характер создаваемого государства, поскольку земли Ордена как религиозного образования не могли переходить по наследству.

8 апреля 1525 г. в столице Польского королевства стороны подписали акт об упразднении Тевтонского государства и образовании на его землях Прусского герцогства. Через два дня, 10 апреля на главной площади Кракова в присутствии короля Сигизмунда, принца Сигизмунда-Августа, двора, знати, дипломатов и огромного количества народа состоялась пышная церемония принесения присяги прусским герцогом Альбрехтом. Королева Бона, сопровождавшая мужа в торжественном шествии через рынок перед началом торжеств, от дальнейшего участия в церемонии уклонилась и предпочла наблюдать за ней из окна прилегающей к площади башни. В 11 часов утра послы Альбрехта приблизились к королевской трибуне и, упав на колени, просили Сигизмунда передать Пруссию бывшему магистру в ленное владение. От имени Ягеллона коронный вице-канцлер выразил согласие своего монарха, после чего послы передали эту весть находившемуся неподалеку Альбрехту. Припав на одно колено перед трибуной, Альбрехт поблагодарил короля, после чего Сигизмунд вручил ему символ герцогской власти — белый штандарт с черным орлом и литерой «S» (Sigismundus). Завершился торжественный ритуал присягой, принесенной Альбрехтом на Евангелии, после чего крестоносцы из его свиты демонстративно сорвали со своих плащей черные кресты — отличительные знаки упраздненного Ордена. Духовенство провело пышный молебен, а затем был дан королевский пир. Сообщая о столь важном для Польши и Литвы событии, автор Евреиновской летописи отмечал: «Корол Жикгимонт побил мистра прускаго под свои голд и дал ему княжство Пруское, и оттол? почался мистр прускии писатися княжетем пруским». Польское королевство и Великое княжество окончательно избавились от угрозы, с которой упорно боролись с момента появления крестоносцев в Прибалтике в 1211 г. История Тевтонского ордена как военно-монашеского государственного образования была завершена[20].

По окончании торжеств в Кракове прусский герцог выехал в Силезию, где для него была изготовлена золотая цепь со знаком «S». 9 мая 1525 г. под звон колоколов Альбрехт торжественно въехал в свою столицу Кенигсберг, а 6 июля того же года в герцогстве было официально введено в качестве государственной религии лютеранство. Еще через год правитель Пруссии женился на старшей дочери датского короля Доротее, перейдя тем самым по его собственному выражению от обета безбрачия к «супружескому целомудрию».

Секуляризация Ордена коренным образом повлияла на связи бывших тевтонов с другими государствами. Польский король Сигизмунд приобрел над Пруссией такую большую власть, что его преемники на троне свободно распоряжались в герцогстве, и даже созывали местные сеймы, не согласовывая свои действия с формальным правителем. Василий III утратил выгодного союзника, который в случае конфликта Московии с Польшей и Литвой мог угрожать этим странам нападениями с тыла. Одновременно прервались связи Пруссии с Ливонским орденом. В ходе преобразований Альбрехт отказался от земель, которым Тевтонский орден владел в Ливонии, но отношениям со второй половиной бывшего Немецкого ордена это не помогло. Прусский герцог и магистр не доверяли друг другу, и сохранивший независимость Ливонский орден остался, по выражению Н. М. Карамзина, «в печальном уединении… в ненадежной, но в полной свободе, как старец при дверях гроба».

Но самые большие изменения произошли в отношениях, связывавших бывшего великого магистра со Священной Римской империей. Альбрехт надеялся сохранить свой статус германского князя, однако император Карл Y воспринял его действия как измену и объявил прусского герцога еретиком. Карл направил Альбрехту приказ явиться на имперский суд, но по указанию своего сюзерена короля Сигизмунда герцог проигнорировал приказ. Конфликт нарастал, император грозил войной и для подрыва власти Альбрехта назначил в 1527 г. провозглашенного тевтонским магистром Вальтера фон Кронберга полномочным администратором в Пруссии. В свою очередь Альбрехт старался заручиться поддержкой других немецких князей, не желавших допустить чрезмерного усиления власти Габсбургов. За спиной прусского герцога стоял польско-литовский монарх и в свете надвигавшейся турецкой угрозы Карл Y не решился пойти на открытое столкновение с Сигизмундом. Герцог Альбрехт долгие годы продолжал числиться в империи изменником, вражда, вызванная реорганизацией Тевтонского ордена и введением в Пруссии лютеранства, то усиливалась, то затухала, но до военных действий дело так и не дошло.

* * *

В Великом княжестве Литовском, не принимавшем непосредственного участия в событиях, связанных с секуляризацией Тевтонского ордена середина 1520-х гг. была отмечена новой вспышкой межклановой борьбы. Дело дошло до угроз со стороны Альберта Гаштольда в адрес Константина Острожского и его сторонников и гетману пришлось искать защиты у короля. В феврале 1524 г. Сигизмунд обратился к Гаштольду с суровым предупреждением и приказал ему под страхом штрафа в 30 тысяч коп литовских грошей и «…под угрозой гнева и потери милости нашей, чтобы ни ты ни приятели твои и слуги воеводе Троцкому, князю Острожскому, ни его приятелям и слугам не угрожали ни словом, ни действием». Как сообщает В. Ульяновский, из-за конфликта с Гаштольдом князь Острожский в сентябре того же года побывал в Кракове при дворе королевы Боны, а затем во Львове в ставке Сигизмунда. Со своей стороны Гаштольд, зная о настроениях короля в пользу великого гетмана, старался привлечь на свою сторону королеву. В письмах от 3 июня и 1 августа 1525 г. на имя Боны литовский канцлер обвинял Острожского, чуть ли не в государственной измене, попытке дворцового переворота и тайных связях с Василием III. В этих же посланиях Гаштольд указывал на «низкое» происхождение Константина Ивановича и пренебрежительно именовал его «сыном самого бедного князька». Однако инсинуации канцлера в отношении его политического противника не поколебали отношение королевской четы к князю Острожскому и письма Гаштольда остались без ответа.

Тем временем Османская империя завершала подготовку к нападению на Венгерское королевство. Отдавая себе отчет в том, что ослабленный междоусобицей Крым не может сковать силы Польши и Литвы и, желая исключить военную помощь этих стран Венгрии, султан Сулейман, подписал с королем Сигизмундом перемирие на три года. Но данный договор не мешал Стамбулу продолжать политику поощрения своего крымского сателлита к нападениям на подвластные Ягеллону земли. Вскоре после завершения очередного этапа внутрикрымского конфликта, литовские и польские старосты стали сообщать об усилении напряженности в приграничных с Крымом регионах. Опасность татарских нападений нарастала так быстро, что уже в марте 1526 г. польская шляхта получила приказ короля «конно и оружно наготове быть», а на Подолье было сосредоточено «несколько тысяч людей на пенязях». В Великом княжестве Литовском для укрепления обороноспособности пограничных городов выделялись необходимые денежные и материальные средства. К примеру, староста черкасский и Каневский О. Дашкович получил «пятьдесят камней селитры, и десять камней серы…, несколько десятков коп грошей и несколько отрезов сукна». Для укрепления гарнизонов в Черкассах и Каневе Сигизмунд направил отряд под командованием М. козака. Особую тревогу литовских правящих кругов вызывали распространившиеся в конце весны слухи о готовящемся нападении крымчаков на Киев и ближайшие к нему города. Дело в том, что стремясь отвлечь силы Саадет-Гирея от набегов на Польшу и Литву, король Сигизмунд решил удовлетворить просьбу заволжских татар и ногайцев об освобождении престарелого Ших-Ахмата. Сопровождать последнего хана Большой Орды в Киев и Черкассы для передачи ногайцам должен был почетный эскорт войск Великого княжества. Нападение крымчаков могло сорвать все планы Сигизмунда, и Рада панов просила короля как можно быстрее прибыть в Литву и при необходимости лично возглавить оборону страны. Однако, опасения литовцев относительно нападения татар на бывшую столицу Руси в середине 1526 г. не оправдались. В то лето внимание всех правителей Восточной и Центральной Европы было приковано к Венгрии, подвергшейся нашествию османов.

Как мы помним, в 1516 г. на престолы Венгерского и Чешского королевств взошел десятилетний Людовик (Лайош) II Ягеллон. После Венского конгресса 1515 г. в подвластных Людовику странах значительно возросло влияние Габсбургов, зримым подтверждением которого явились два брака: сам юный король женился на австрийской принцессе Марии, а его сестра Анна стала супругой принца Фердинанда Габсбурга. По достижении шестнадцатилетнего возраста в 1522 г. Людовик был объявлен совершеннолетним и коронован. На следующий год под нажимом своей жены и ее австрийских родственников король попытался взять бразды правления ослабленной междоусобицами Венгрии в свои руки. Однако по оценке венгерского историка Л. Контлера произведенные им перемены в правительстве в целом оказались неэффективными. Они лишь усилили нестабильность, и политическая атмосфера в стране накалилась, как перед началом гражданской войны. Такими же малоэффективными оказались и меры по организации обороны от турецкой экспансии. Различные указы, принимавшиеся с целью укрепления границ, были либо пустыми, ни к чему не обязывающими бумагами, либо отражали борьбу влиятельных группировок и, по сути, отменяли друг друга. Несколько поражений нанесенных туркам венгерскими войсками под командованием архиепископа Пала Томори ситуацию не изменили и османы сломили сопротивление первой линии южных укрепленных районов королевства. Людовик слал отчаянные призывы о помощи правительствам европейских стран, но те были поглощены разгоравшимся конфликтом между католическими и протестантскими государствами. Даже являвшийся шурином Людовика император Карл Y, занятый соперничеством с французским королем Франциском I оставил без внимания обращения венгерского монарха. Не мог прийти на помощь своему племяннику и король Польши Сигизмунд, связанный договором с султаном Сулейманом. Накануне решающей битвы за свою независимость Венгерское королевство осталось один на один с Османской империей.

В самой Венгрии надвигавшаяся угроза тоже не стала катализатором объединения всех сил. В то время как турецкая армия, насчитывавшая по разным оценкам от 75 до 100 тысяч человек при 300 орудиях, уже выступила в поход во главе с самим султаном, в Вуде еще продолжались заседания государственного совета. Только в июне 1526 г. в Венгрии началась мобилизация и сбор денег для войска. При этом из-за отсутствия в казне достаточных средств, пришлось экспроприировать и передать монетному двору даже церковную утварь из драгоценных металлов. Благодаря предпринятым усилиям Людовику удалось собрать армию из гарнизонов южных крепостей и отрядов баронов Южной Венгрии общей численностью около 25 тысяч воинов при 80 орудиях. Наемники из Богемии, части воеводы Заполья и войско Хорватии не сумели вовремя подойти, что обеспечило туркам в решающем сражении почти 4-х кратный перевес. Само сражение состоялось 29 августа на правом берегу Дуная возле южно венгерского города Мохач. По описанию историков битва была короткой и кровавой. Поначалу казалось, что атака венгерской легкой кавалерии оттеснила турок. Однако янычарский корпус Сулеймана не дрогнул, атака венгерских кавалеристов захлебнулась, что и предрешило исход сражения. Используя огромное численное превосходство, турки перешли в атаку и в течение двух часов разгромили армию противника. Порядка 10 тысяч пехотинцев, вся кавалерия, 35 венгерских баронов и прелатов пали на поле боя. Король Людовик, которому в момент сражения едва исполнилось двадцать лет, попытался спастись бегством, но из-за тяжелых доспехов упал с лошади при переправе через Дунай и утонул. Останки юного монарха удалось обнаружить только через два месяца. Венгерское королевство, некогда являвшееся одним из самых мощных государств Центральной Европы, оказалось на грани исчезновения.

* * *

Через 12 дней после битвы при Мохаче султан Сулейман I и его армия вошли в Вуду. Овдовевшая королева Мария вместе с двором бежала в Пожонь (ныне столица Словакии Братислава). Предав Буду огню, султан вскоре покинул город и опустошая все на своем пути, прибыл в середине октября на Балканы. По сведениям Контлера, турки вернулись из венгерского похода с такой огромной добычей, что даже в 1528 г. рабы и драгоценные металлы на рынке в Сараеве стоили очень дешево. Поспешность турецкого отхода, пишет далее Контлер, была вызвана тем, что гарнизоны укреплений, еще остававшихся в тылу и на флангах, представляли определенную угрозу для армии султана. Однако временное отступление турецких войск из района Буды совсем не означал сохранения Венгерского государства в прежнем виде. Вся юго-восточная Венгрия, примерно 2/3 территории страны с наиболее плодородными землями перешла под власть Османской империи. Оставшаяся треть территории королевства сохранила независимость от завоевателей, но Сулейман мог не опасаться возникновения на этих землях сильного антитурецкого движения. Национальное поражение не стало поводом для объединения всех венгерских сил, и враждовавшие группировки знати продолжили схватку за обладание оставшейся частью территории. Король Людовик не оставил сына и наследницей погибшего монарха стала его сестра Анна. Фактически это означало, что власть в сохранившей независимость части Венгрии должна перейти к мужу Анны Фердинанду Габсбургу. Но такая ситуация противоречила интересам так называемой «национальной партии», и она поддержала Яна Заполья, брата первой жены польского короля Сигизмунда. Оба претендента предъявили свои права на венгерский престол. При этом Ян Заполья ссылался на решения государственного совета Венгрии 1505 г. о предпочтительности «национального короля». В свою очередь Фердинанд апеллировал к брачному договору 1506 г., согласно которому отношения между Ягеллонами и Габсбургами были скреплены двойным браком представителей этих династий.

В начавшейся борьбе за венгерский трон Фердинанд опирался на помощь своей многочисленной и влиятельной родни. Для Габсбургов, и без того регулярно вмешивавшихся во внутренние дела Венгрии, унаследовать ее престол стало делом чести, даже при условии, что они не могли помышлять о разгроме турок. Но провозглашение Фердинанда королем Венгрии означало окончательную потерю этой страны (точнее то, что от нее осталось), а также Чехии для династии Ягеллонов. Известие о гибели короля Людовика быстро достигло Кракова, и деятельная королева Бона немедленно направила в Венгрию своего представителя Бернардо Претвича, чтобы лучше ориентироваться в происходивших там событиях. Затем Бона стала склонять мужа выставить свою кандидатуру на венгерский и чешский престолы. После долгой беседы 2 октября королева добилась от мужа согласия, однако принятое Ягеллоном решение оказалось запоздалым. 24 октября 1526 г. сейм в Праге избрал Габсбурга королем Чехии и в феврале следующего года Фердинанд и Анна были торжественно коронованы в кафедральном соборе святого Вита.

В Венгрии враждовавшие группировки избрали сразу двух королей. На государственном собрании в Секешфехерваре 11 ноября 1526 г. подавляющим большинством голосов присутствовавшей знати королем был провозглашен Ян Заполья (коронован под именем Иоанн I). Надеясь нейтрализовать сопротивление группировавшихся вокруг вдовствующей королевы Марии противников, Заполья предложил ей выйти за него замуж. Однако представлявшая династию Габсбургов Мария отвергла предложение и предпочла признать законным королем своего брата Фердинанда. 17 декабря того же года прогабсбургская группировка, следуя чешскому примеру, провозгласила Фердинанда королем Венгрии. Несомненно, наличие двух монархов толкало страну к гражданской войне и соседним странам пришлось принимать решение о поддержке той или другой группировки. Королева Бона, полагая, что «национальный» монарх в Буде сохранит равновесие между Габсбургами и Ягеллонами и поможет защитить Польшу от турок, поддержала Заполью и помогала ему в вербовке войск. Не желая мириться с дальнейшим усилением позиций Габсбургов, польская королева даже не исключала взаимодействия с султаном Сулейманом. Но со времен крестовых походов союзы с мусульманами рассматривались среди европейцев как измена всему христианскому миру и против опасных планов королевы выступили коронный канцлер Шидловецкий и подканцлер Томицкий. 20 февраля 1527 г. под их давлением Сигизмунд объявил о своем нейтралитете в венгерском конфликте. Вдобавок австрийская сторона начала разговоры о помолвке Сигизмунда-Августа с дочерью Фердинанда, недавно родившейся княжной Эльжбетой. Все эти обстоятельства затруднили оказание помощи Заполье со стороны Польши, в том числе в вербовке желающих выступить на его стороне добровольцев. На практике Заполья стал править на востоке, в располагавшейся вдоль границы с Польшей и отрезанной от остальной страны турецкими владениями Трансильвании, а Фердинанд правил на западе, в сохранившей независимость части Венгрии со столицей в Пожони. В соответствии с таким разделом произошло и переподчинение будущих украинских территорий: часть карпатских земель вместе с Мукачево отошла к Трансильвании, а Пряшевщина с Ужгородом — к Священной Римской империи.

Завершая рассказ о сражении при Мохаче и его последствиях, следует упомянуть еще об одном историческом персонаже, не принимавшем непосредственного участия в битве, но ставшего свидетелем одержанной турками победы. Речь идет о знаменитой Роксолане, наложнице, а затем жене султана Сулеймана I Великолепного и матери султана Селима II, пользующейся большой популярностью в украинской художественной литературе и кино. Согласно широко распространенным в Украине сведениям, будущая Роксолана родилась около 1505 г. в г. Рогатине на Галичине в семье священника и звали ее Анастасией Лисовской. В 1520 г. татары захватили Анастасию в плен, и продали на рынке невольников в Кафе турецкому работорговцу. После перепродажи в Стамбуле девушка оказалась в султанском гареме и сумела добиться расположения повелителя османов. Со временем, сменив имя на Роксолану и перейдя в мусульманство, любимица Сулеймана I заняла положение его законной жены и родила султану трех сыновей и дочь. Украинские писатели и кинематографисты красочно и подробно расписывают обстоятельства удивительной жизни этой незаурядной «соотечественницы», но в их рассказах есть небольшой, но весьма существенный изъян: историки не располагают бесспорными доказательствами рождения Роксоланы на будущих украинских землях. Более того, некоторые зарубежные исследователи полагают, что она была француженкой или турчанкой. Но не будем углубляться в рассмотрение теорий о происхождении любимой жены Сулеймана I Великолепного. Общеизвестно, что жизнеописания множества исторических персонажей, подобно биографии Роксоланы, содержат весьма сомнительные доказательства их принадлежности к тем народам, которые почитают их своими земляками. К нашему повествованию судьба предполагаемой Анастасии Лисовской прямого отношения не имеет, а потому упомянем только факт, подлинность которого не вызывает сомнения: в 1526 г. Роксолана сопровождала султана Сулеймана в его победном походе на Венгрию.

* * *

Анализируя причины военного поражения и последующего распада Венгерского государства, историки отмечают, что из-за внутренних конфликтов к началу XVI в. королевство уже объективно не могло сдерживать османскую экспансию. В результате оставшейся в одиночестве перед турецкими завоевателями стране было суждено превратиться в буферную зону в противоборстве Османской и Священной Римской империй. На месте покоренных османами венгерских земель образовалась новая область — Османская Венгрия, и далеко не все венгры оказывали сопротивление завоевателям. Крестьяне юго-востока страны отнеслись к приходу турок как к освобождению от засилья местных баронов, обложивших их непосильными поборами. В пользу новых властей играло и то обстоятельство, что турки упорядочили и либерализовали многие сферы жизни на подконтрольных им территориях. В отличие от раздираемой кровавыми распрями между католиками и протестантами Европы, османы, всячески поощряя переход в ислам, не запрещали ни одну из религий. Пользуясь благоприятными условиями, многие простые венгры приняли мусульманскую веру, и в дальнейшем сумели подняться по карьерной лестнице в Османской империи. Другие, отвергая порядки завоевателей, бежали на оставшиеся независимыми земли, создавали отряды гайдуков и оказывали туркам ожесточенное сопротивление.

Следует также отметить, что битва при Мохаче стала сигналом тревоги для других европейских стран. В целях противостояния угрозе исламизации Европы, ее правители начнут предпринимать реальные шаги для объединения сил христианского мира. В конечном итоге эта стратегия принесет успех, первым этапом которого станет битва при Лепано в 1571 г. Но для преодоления противоречивых интересов нередко враждовавших между собой европейских стран, корыстных мотивов отдельных правителей и равнодушного отношения общественности, политическим деятелям Европы, понимавшим всю глубину надвинувшейся угрозы, придется приложить немало усилий. Показательно, что еще в 1530 г. Эразм Роттердамский отражая настроения, царившие в европейском сообществе, поддерживал войну с турками с большой неохотой и призывал начать ее только при условии «благоприятных условий». Тем не менее, разгром Венгерского королевства подталкивал наиболее дальновидных политиков Европы к принятию безотлагательных мер в целях укрепления антиосманской коалиции и привлечения к ней Московии. Очевидно, этими причинами объяснялся распространившийся в 1526 г. слух, что папа Римский намерен короновать великого московского князя. Такие вести вызвали своеобразную реакцию Вильно: Рада панов выступила с предложением преобразовать Великое княжество Литовское в королевство и короновать Сигизмунда-Августа. Широкой поддержки данное предложение не нашло, но вряд ли стоит сомневаться, что указанная инициатива появилась при участии Боны. Королева, родившая в том же году еще одну дочь, названную Екатериной, продолжала настойчивые поиски путей повышения статуса своего сына.

Еще одним шагом, предпринятым Боной в данном направлении, стала попытка возвести Сигизмунда-Августа на трон Мазовии. В период после 1522 г. при неясных обстоятельствах умерли один за другим княгиня Анна Мазовецкая и два ее сына — последние представители правившего в Мазовии древнего польского рода Пястов. В сентябре 1526 г. король Сигизмунд ввел в Мазовию свои войска, однако вопрос о дальнейшей форме правления в сохранявших автономию мазовецких землях оставался открытым. Часть местной знати, выступавшей за самостоятельность Мазовии, хотела возвести на трон родственницу последних князей, а Гогенцоллерны предлагали выдать ее замуж за Вильгельма, брата прусского герцога Альбрехта. Со своей стороны Бона выступала за возведение на мазовецкий трон шестилетнего Сигизмунда-Августа, в чем ее поддерживали часть местной знати и некоторые литовские паны. Но, ни один из указанных проектов не был реализован. Сейм, аннулировав остатки самостоятельности Мазовии, присоединил мазовецкие земли к Короне. В адрес Боны, пытавшейся настаивать на своем предложении стали звучать обвинения в отравлении последних Пястов. Как пишет Э. Рудзки, поговаривали, будто яд приготовил итальянский аптекарь королевы. Специальная комиссия отвергла обвинения в адрес Боны, но в сознании польской и литовской знати укрепилось мнение, что королева способна прибегнуть к отравлению.

Тем временем Священная Римская империя предприняла очередную попытку привлечь Московию к борьбе с турками. Очевидно, на планы Вены в какой-то мере влияли те сведения, которые распространялись дипломатами Василия III при европейских дворах. К примеру, в 1525 г. московский посол Д. Герасимов заявил в Риме, что его государь может выставить «больше ста пятидесяти тысяч конницы». На следующий год в донесении, полученном испанским королем, сообщалось, что московский великий князь может за короткое время собрать двести или триста тысяч воинов. Трудно сказать соответствовали ли гулявшие по Европе сведения о военной мощи Московии действительности, или они являлись откровенной дезинформацией, распространяемой посольской службой Василия III по его указанию. Но в любом случае имперской дипломатии представлялось крайне выгодным использовать силы Москвы против османов, вне зависимости от того, действительно ли ее армия насчитывала 200 тысяч воинов, или эти сведения являлись всего лишь пропагандистским трюком. Удобным поводом для обсуждения возможных действий против султана мог стать истекавший срок перемирия между Вильно и Москвой. Подписание договора о мире позволило бы высвободить силы обеих стран для борьбы с мусульманской угрозой и в марте 1526 г. в Москве вновь появился Сигизмунд Герберштейн, теперь уже в качестве посла императора Карла V.

Отношения между Литовским и Московским государствами в середине 1520-х гг. по-прежнему омрачались «мелкими пограничными спорами», под которыми понимались постоянные боевые столкновения по всей линии границы. Литовская сторона жаловалась на «кривды», учиненные ее подданным наместниками и помещиками Гомеля, Стародуба и Великих Лук. В отместку литовские пограничные отряды по главе с зарекомендовавшими себя в борьбе с татарами Остафием Дашковичем и Семеном Полозовичем нападали на московские земли. В 1525 г. С. Полозович совершил нападение на «…волости и села Стародубские, Гомельские, Попову Гору, в Дроков, в Маслов десяток, в Крюков десяток и другие». На следующий год О. Дашкович, поддерживавший отношения с крымчаками, «…провел в Московию некоторых татар, одетых в литовскую одежду». Когда татары, набрав пленных, отступили на территорию Великого княжества Литовского, Дашкович напал на преследовавших их московитян, «…окружил их и перебил всех до единого». В такой обстановке, переговоры о мире, возобновленные литовской и московской сторонами в том же 1526 г. при посредничестве С. Герберштейна имели мало шансов на успех. Как и следовало ожидать, основным препятствием для заключения мира, оставался Смоленск. По описанию С. М. Соловьева «…король никак не хотел уступить его навеки Москве, а великий князь также ни за что не соглашался отказаться от своей отчины, возвращение которой составляло славу его княжения». В результате удалось договориться только о продлении перемирия еще на шесть лет, при этом пленники с обеих сторон оставались в неволе. В ноябре, после завершения переговоров литовские послы отбыли на родину. Вместе с ними выехал и Герберштейн, а замысел Вены привлечь Василия III к антиосманской коалиции так и остался нереализованным.

До того как навсегда покинуть Московию императорский посол еще успел узнать об изменениях в положении Михаила Глинского, об освобождении которого Герберштейн когда-то хлопотал. Изменения эти были связаны с переменами в семейной жизни московского государя. Прожив 21 год в бездетном браке с Соломонией Сабуровой, Василий III, по свидетельству Герберштейна, «…заключил ее в один монастырь в суздальском княжестве, в тот самый год, в который мы приехали в Москву (т. е. в 1526 г. — А. Р.). Она плакала и кричала, когда митрополит в монастыре резал ей волоса; а когда он подал ей куколь, она не допускала надеть его на себя и, схватив кукуль и бросив его на землю, топтала его ногами». Смирилась Соломония только после чудовищного унижения: один из приближенных Василия публично побил московскую государыню кнутом. К тому же во время поведенного «сыска о нешюдстве» выяснилось, что отчаявшись завести ребенка, Соломония обращалась к колдуньям и ворожеям. Колдовство на великого князя, пусть даже и с таким благими намерениями, могло закончиться для несчастной женщины костром. В такой ситуации монастырь был «меньшим злом» и Соломония Сабурова покорилась своей судьбе.

Вскоре московский повелитель женился на дочери князя Василия Львовича Глинского, родного брата Михаила Глинского. По описаниям историков 18-летняя Елена Глинская, выбранная Василием III «лепоты ради лица», выгодно отличалась от своих московских сверстниц. Она была красива, гармонично сложена, довольно высока ростом, весела нравом и прекрасно образована: знала немецкий и польский языки, говорила и писала по-латыни. Приближавшийся к пятидесятилетнему рубежу Василий потерял голову от своей юной жены, сбрил бороду, и, подобно молодому франту сменил обычную для московитян одежду на польский кунтуш. Вокруг московского государя появились новые люди из числа родственников и друзей царицы, такие же молодые и веселые, мало походившие на молчаливых и скучных бояр. Пользуясь своим влиянием на мужа, Елена стала ходатайствовать о смягчении участи ее дяди — Михаила Глинского, и пусть не сразу, но сумела преуспеть в решении данной задачи. Как сообщает Герберштейн «при нас сняли с него оковы и отдали на поруки». Еще через некоторое время под поручительство многих бояр, обязавшихся в случае его бегства заплатить огромный штраф, Глинский был полностью прощен и вошел в число приближенных к Василию III лиц. В жизни великого авантюриста Михаила Львовича Глинского начался новый головокружительный взлет при московском дворе.

Несколько забегая вперед, сообщим, что после свадьбы Василия III и Елены Глинской проходил год за годом, а желанного наследника московского трона все не было. По словам А. И. Филюшкина, нетрудно себе представить чувства княгини Елены: она имела возможность воочию убедиться, что бывает в Московии с бесплодными государынями. Можно только догадываться, пишет далее Филюшкин, «…что происходило в великокняжеских покоях осенью 1529 года. Может, произошло чудо, и после 24 лет бесплодия Василий внезапно обрел способность к зачатию. А может, Елена, боясь повторения судьбы Соломонии, решила: ребенок должен быть. Любой ценой. В конце концов, во дворце достаточно здоровых молодых мужчин». В пользу данной версии свидетельствуют, в частности, записки иностранных современников С. Герберштейна и П. Одерборна, которые зафиксировали в своих сочинениях слух о незаконнорожденности появившегося на свет в 1530 г. первенца Василия III, будущего паря Ивана Грозного. По мнению же современных нам российских историков, того же Филюшкина, версия о незаконнорожденности Ивана IV имеет все-таки легендарный характер, хотя факт бытования в XVI в. подобных слухов они не отрицают.