Глава XL. Стародубская война

В отличие от других литовско-московских конфликтов XV–XVI в. война середины 1530-х годов, получившая в историографии название Стародубской, мало известна широкой читательской аудитории. Несмотря на большой комплекс сохранившихся документов, зафиксировавших детали данного конфликта со значительно большей полнотой, чем обстоятельства других столкновений между Литвой и Московией, события 1534–1537 гг. редко привлекают внимание современных нам историков. Очевидно, причины низкой популярности у исследователей Стародубской войны кроются в том, что в ее ходе не произошло таких крупных сражений, как например битва под Оршей 1514 г., а результаты конфликта не были столь ошеломляющими, как, к примеру, итоги войны 1500–1503 гг. Тем не менее, как отмечает М. Кром, по напряжению сил противоборствовавших сторон и по масштабу боев, зона которых простиралась от Опочки на севере до Новгорода-Северского и Чернигова на юге, эта война нисколько не уступала предыдущим военным кампаниям. Отличительной особенностью проведения боевых действий в 1534–1537 гг., продолжает Кром, стало совершение обеими сторонами продолжительных рейдов вглубь территории противника, а также осады и штурмы крепостей, вполне заслуживающие описания на страницах военной истории.

Одним из первых упомянутых Кромом рейдов стало нападение русинских формирований киевского воеводы А. Немировича и В. Чижа на Северщину. Точная численность этого корпуса литовской армии остается неизвестной. Врач королевы Боны Джованни Валентино, в послании мантуанскому герцогу от 12 октября 1534 г. указывал, что под руководством Немировича был 12-тысячный отряд. В тоже время автор одной из лучших работ по истории Стародубской войны польский исследователь Л. Коланковский полагает, что у Немировича было не больше 5 тысяч воинов. Но независимо от того, чьи данные о численности данного корпуса — Валентино или Коланковского — являются более правильными, выделенных киевскому воеводе сил было явно недостаточно для овладения обширной Северщиной и такими сильными крепостями как Чернигов, Новгород-Северский и Стародуб. В связи с этим обстоятельством ученые предполагают, что основной целью похода Немировича и Чижа в начале осени 1534 г. на северские земли было опустошение вражеской территории и, по возможности, уничтожение малых крепостей противника.

Описание развернувшихся на Северщине событий в литовско-белорусских и московских источниках отличается существенными различиями. По словам Евреиновской летописи, литовский главнокомандующий Ю. Радзивилл «…послал гетмана дворного пана Андрея Немировича, воеводу киевскаго и пана Василя Чижа, конюшего дворного, с войском на Северу.

И пришли под Стародуб, Овчину (стародубского воеводу Ф. В. Овчину-Телепнева-Оболенского — А. Р.) погромили, а с ним было 3000 людей, а сам Овчина утек, и много людей живых поймали. И от Стародуба пошли проч до Радогоща, и под Радогощом князя Борбошина побили и Радогощ город сожгли и много полону побрали, и оттол? ходили под Почап, замком не взяли и пошли во свою землю в Литву на Кричев». По описанию же московских источников при приближении войск противника к Стародубу, гарнизон сжег городской посад. Столкновение, произошедшее под стенами города между русинами и московитянами, закончилось победой отряда Ф. В. Овчины-Телепнева-Оболенского (двоюродного брата фаворита правительницы Елены), при этом в плен к победителям попали около 50 жолнеров и их гетман Суходольский (?). Более удачным для Немировича оказался набег на Радогощ, в окрестностях которого русинам удалось разгромить рать новгород-северского наместника князя И. И. Барбашина. Затем русины захватили Радогощ, при обороне которого погиб местный воевода Матвей Лыков. Предав Радогощ огню и разорив окрестности Почепа, действовавший на Северщине корпус Немировича и Чижа вернулся на свою территорию.

Таким образом, по свидетельству источников враждовавших сторон каждая из них одержала под Стародубом убедительную победу и захватила значительное число пленных. По мнению Крома столь кардинальное различие в описании одних и тех же событий объяснялось, видимо, тем, что «…ни той ни другой стороне не удалось добиться решающего успеха, но каждая сторона поспешила объявить о своей победе, приводя в качестве доказательства количество пленных и иные трофеи». Устранить указанное противоречие и установить победителя в боях под Стародубом осенью 1534 г. ученым так и не удалось. С уверенностью можно только утверждать, что пребывание группировки Немировича и Чижа на Северщине было кратковременным и ее успехи свелись к опустошению территории и захвату пленных, что собственно и соответствовало стоявшей перед ней задаче. Добавим также, что по сообщениям отдельных авторов в составе этого корпуса или отдельно от него на Северщине действовали О. Дашкович со своими козаками и отряды союзных Литве крымских татар.

* * *

Сведения о других действиях литовских войск осенью 1534 г. также достаточно противоречивы. Джованни Валентино пишет, что из-под Стародуба Немирович двинулся к Смоленску и, обойдя его, углубился на 30 миль, опустошая территорию и беря пленных. На обратном пути киевский воевода встретился с 8-тысячным литовским отрядом, разбившим 4 тысячи московитян и занявшим смоленскую землю. Очевидно, в сообщении Валентино под 8-тысячным отрядом литовцев понимался корпус И. Вишневецкого, пересекший московскую границу 13 сентября. По свидетельству же хроники Ваповского на обратном пути от Стародуба корпус Немировича разделился на две части: сам киевский воевода пошел на Чернигов, а другая часть его войска двинулась на помощь Вишневецкому под Смоленск. Эту версию подтверждают и московские источники, дополняя, что придя «с многими людми и с нарядом» к Чернигову, Немирович попытался взять крепость, но после удачной ночной вылазки осажденных отступил и вернулся в Киев. Не вызывают сомнений у исследователей только действия корпуса И. Вишневецкого. Располагая недостаточными для штурма Смоленска силами, его войска по свидетельству Евреиновской летописи «…Смоленскую землю извоевали и под городом были, и города не взяли, и в свою землю к Магилеву в целости пришли до домов своих». Рассказ летописца соответствует донесению Ю. Радзивилла королю Сигизмунду, согласно которому воины Вишневецкого «…немало места Смоленского выжьгли и гумна и инших сель того неприятеля нашого Московского около Смоленска много попали, выпустошили и множство людей побили, а инших живых поймали».

Результаты рейдов на Северщину и под Смоленск литовское командование оценило как вполне успешные. Задачи, стоявшие перед корпусами Немировича и Вишневецкого по разорению вражеских территорий и захвату пленных, были выполнены, войско сохранено, врагу продемонстрирована решимость вести наступательные действия. 19 сентября после совещания с Радой панов король Сигизмунд приказал гетману Радзивиллу распустить войска с 1 октября, оставив для охраны пограничных крепостей 3 тысячи человек. По мнению Крома в тот период в Вильно полагали что после нанесенных «поражений» московитяне быстро пойдут на заключение мира на выгодных для Литвы условиях. Ягеллон и его окружение по-прежнему возлагали большие надежды на то, что раздираемая распрями Московия слаба, в чем старались уверить короля С. Бельский и И. Ляцкий. Однако ошибочность подобных оценок внутренней ситуации в Москве выяснилась очень быстро. Узнав о роспуске литовского войска, московские приграничные воеводы немедленно перешли в контрнаступление. Возглавляемые наместниками Пскова и Великих Лук Д. Воронцовым и И. Палецким отряды проникли в направлении Полоцка и Витебска на 300 верст и, захватив в плен большое количество мирных жителей, беспрепятственно отошли назад. Одновременно союзник Москвин Ислам-Гирей совершил набег на юго-западную Русь. В середине октября его 10-тысячное войско опустошило Подолье и Волынь и увело в плен 15 тысяч человек. В ходе этого татарского нападения разорению подверглась и часть владений Острожских, но князь Илья, принимавший ранее участие в боях против московитян, защитить свои владения не мог.

Основные удары по Литве Москва планировала нанести зимой 1534–1535 гг. Главной целью зимнего наступления московитян являлось максимальное разорение литовских земель без штурма крупных крепостей и закрепления на занятой территории. Для предстоящих рейдов московское командование собрало все наличные силы, в которых наряду с детьми боярскими и новгородскими, псковскими, торопецкими помещиками были городецкие татары, «черемиса да чювашене гогулене», а также «иные, что на лыжах ходять, да мордвичи Резаньские земли, и вся земля Московская государева область». Упоминание о лыжниках в московском войске неслучайно, так как, по словам хронистов в тот год была «несносная зима и очень глубокий снег». Кроме того, не ограничиваясь группами населения, которые обычно привлекались к воинской повинности, московское правительство на сей раз максимально расширило круг мобилизованных лиц. Как свидетельствовал впоследствии на допросе у великого гетмана Ю. Радзивилла пленный участник зимней кампании 1535 г. Василий Хрущов, «…за князя великого Василья не бывало, абы люди владычни, манастырские сытничие и конюхи у войско ходили; теперь тым всим у войско пойти казано».

Собранные в результате неординарных мер полки были разделены московским командованием на три группировки. Главные силы во главе с князьями М. В. Горбатым-Кислым и Н. В. Хромым-Оболенским сосредотачивались возле Можайска. Передовым полком в этой группировке командовал любовник правительницы Елены князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский. Вторая группа войск, в которую вошли полки новгородского наместника Б. И. Горбатого и В. А. Шереметева, располагалась в районе Опочки. Действуя первоначально на двух направлениях, указанные московские группировки должны были соединиться в глубине литовской территории и далее выполнять общую задачу. Северским воеводам, собранным в Стародубе под командованием Ф. В. Овчины-Телепнева-Оболенского и И. Т. Глухого-Тростенского, предстояло действовать самостоятельно. Общая численность московских войск зимой 1534–1535 гг., по мнению большинства исследователей, составляла от 120 000 до 150 000 человек.

Заметим, что особую точку зрения в вопросе оценки размера московской армии в описываемой кампании имеет А. Н. Лобин, знакомый нам по экстравагантным методикам расчета численности армий Литвы и Московии в битве под Оршей 1514 г. Согласно выводам этого российского автора в больших походах (например, поход на Литву 1535 г.) могли принимать участие до 20 000 человек. Но как пишет М. Кром, суждения Лобина о максимальной численности войск в крупных походах «…оказываются лишь умозрительными гипотезами, основанными не на анализе конкретных источников и соответствующих расчетах, а на общих соображениях, как «должно было быть», исходя из собственных представлений исследователя о непрерывном процессе изменений вооруженных сил в XVI в.». Сам Кром, ранее придерживавшийся мнения, что в зимнем походе 1535 г. численность московских войск составляла 110 000 и даже 120 000 человек, в последних работах приходит к выводу, что одновременно в поле в указанной кампании со стороны Московии могло находиться до 70 000 воинов.

Вторжение Московии началось 3 февраля 1535 г. одновременными ударами со стороны Смоленска и Опочки. Перейдя границу, главная группировка М. В. Горбатого-Кислого двинулась, минуя Дубровну и Оршу в направлении Минска. От Опочки на соединение с войсками Михаила Горбатого-Кислого выступили полки его брата Бориса Горбатого. Характеризуя начавшееся вторжение, Н. М. Карамзин пишет: «От границ Смоленска запылали села и предместия городов литовских: Дубровны, Орши, Друцка, Борисова. Не встречая неприятеля в поле и не занимаясь осадою крепостей, воеводы московские чрез Менеск/Минск/ с огнем и мечем дошли до Молодечны». Там, по словам Карамзина, «…присоединился к ним, с новгородцами и псковитянами, наместник князь Борис Горбатый, опустошив все места вокруг Полоцка, Витебска, Бряславля». Однако современные нам историки предполагают, что фактически объединения московских войск в Молодечно не произошло, поскольку передвижение столь крупного войска по зимним дорогам стало бы крайне затруднительным. На деле, московские воеводы, встретившись между собой и обсудив дальнейшие действия, продолжали действовать самостоятельно. Двигаясь по разным дорогам, московитяне по описанию Карамзина «…пошли к Вильне: там находился сам король, встревоженный близостию врагов». Передовые отряды захватчиков жгли и грабили в пятнадцати верстах от Вильно. Главные силы московитян находились на расстоянии 40–50 верст от литовской столицы, но, не имея задачи брать сильно укрепленный город, попыток штурма не предпринимали. Одновременно северские воеводы, тоже не встречавшие сопротивления, ходили от Стародуба к Мозырю, Турову, Речице и Чернобылю, действуя, по свидетельству И. В. Турчиновича, «…с жестоко-стию, равною первым двум армиям, не уступавшим в лютости Татарам, с тою лишь разницею, что где ни где уцелели церкви православныя и пощажены жители этого вероисповедания». Среди других населенных пунктов мосвитяне захватили и сожгли до основания принадлежавший вдове Константина Острожского Александре Слуцкой и ее детям г. Туров. Ученые полагают, что члены семьи великого гетмана при этом не пострадали, успев заблаговременно выехать в безопасное место.

Распустив в начале осени свое «посполитое рушение» vkoboactbo Великого княжества Литовского оказалось совершенно неготовым к зимнему вторжению врага. 1 февраля 1535 г. получив от пограничных наместников известия о приближении московских войск, Сигизмунд разослал по поветам письма с приказом «абы на службу земъскую ехали против Москвы». Сразу по получении королевских писем шляхте надлежало выезжать к месту сбора войска в Молодечно. Но напрасно великий гетман Ю. Радзивилл и Рада панов ожидали прибытия ополченцев — вопреки приказам короля шляхта на службу не поехала. Тем временем литовские владения терпели все больший урон, горели села, и множество людей угонялось в московский плен. Объясняя причины, в силу которых удачно начатая война неожиданно обернулась для Литвы столь катастрофическими последствиями, Э. Гудавичюс пишет: «Как и ранее, имевшее преимущество в открытом поле литовское рыцарское войско, интересы которого оберегались сословными установками, сражалось лишь в удобное для него летнее время. Русских призывников никто не спрашивал, когда им сподручнее воевать, потому зима для этой державы была самым удобным военным временем. На сей раз русские не пытались взять ни одного замка. Они стремились истребить как можно больше людей и имущества, и этой цели достигли. Их многочисленное войско двигалось отдельными соединениями, прикрывавшими главное ядро, а этого не могли себе позволить литовские командиры, располагавшие значительно меньшими силами».

Укрывшись за стенами своих городов и замков, литвины могли только наблюдать за тем, как враг безнаказанно грабит их землю. В числе немногочисленных известий об оказании сопротивления московитянам сохранились сведения о действиях на линии Витебск-Полоцк небольшого отряда, состоявшего из полоцких, витебских и жемайтских хоругвей под командованием князя Ю. С. Слуцкого. Очевидно, именно об этом отряде упоминает Евреиновская летопись, указывая, что за князем Шуйским, который от основных московских сил «…отвернул и приб?г к Витепску, а литва за ним погнали да не догнали». Но о каком-либо серьезном противодействии огромной армии Москвы со стороны хоругвей князя Слуцкого речи не шло, и они использовались в основном для наблюдения за противником и защиты на рубеже Витебск-Полоцк. Из хроники Бельского также известно, что в начале весны, видимо уже после ухода противника с литовской территории черкасский и Каневский староста О. Дашкович собрал отряд из трех тысяч козаков и «долго и широко… московские земли воевал». В ходе нападения козаки разбили такой же примерно по численности отряд московитян, но на фоне бедствий, причиненных Литве вражескими войсками, успехи отряда Дашковича выглядели, по выражению Крома булавочным уколом.

В конце февраля — начале марта 1535 г. все московские корпуса отошли без потерь на свою территорию. Рейд, в ходе которого войска Московии безнаказанно действовали в окрестностях литовской столицы, завершился, и боевые действия на некоторое время приостановились. Нанесенный Литве ущерб был огромен, разорению подверглась вся северная Беларусь. Продолжать войну далее Великое княжество было не в состоянии, но и заключать мир в таких условиях, пишет Гудавичюс, означало бы горькое поражение, которое неизбежно стало бы первым звеном в цепи новых утрат Литовского государства. Поэтому победило более решительное мнение: искать способы успешного продолжения неосмотрительно начатой войны. Быструю и действенную помощь Великому княжеству могло оказать только Польское королевство. Еще в ноябре предшествующего года Рада панов попросила Краков о финансовой поддержке для оплаты услуг наемников. Рассмотрев просьбу литовцев, коронный сейм в Петрокове выделил 26 тысяч польских злотых, что позволило нанять 1 000 всадников и 500 пехотинцев. Поскольку необходимой суммы в польской казне сразу не оказалось, деньги предоставило католическое духовенство. В свою очередь литовский дворный подскарбий И. Солтан нанял на литовские деньги еще 5 000 жолнеров. Затруднения, возникшие в ходе вербовки наемников из-за желания их командиров установить очень высокую оплату, устранил король Сигизмунд, приказав набрать других, более покладистых ротмистров. В апреле 1535 г. польские войска под командованием прославившегося под Обертыном великого коронного гетмана Яна Тарновского выступили на соединение с литовцами.

* * *

В предстоящей борьбе с Московией Литва возлагала определенные надежды и на Ливонский орден. Однако начатые в октябре предшествующего года переговоры с ливонцами затянулись. 28 февраля 1535 г. в замке Венден скончался престарелый магистр Вальтер фон Плеттенберг, после чего переживавший внутренние трудности Орден не решился на изменение своего внешнеполитического курса. В марте ливонские послы прибыли в Москву, и продлили перемирие еще на семнадцать лет. У короля Сигизмунда, которому помимо Московии и «перекопского хана» приходилось опасаться еще и нападений со стороны Молдавии, действия ливонцев вызвали недовольство, но повлиять на их решение он не мог. Поэтому главной задачей дипломатов Литвы стал раскол союза Москвы и Ислам-Гирея. В марте московский посланец доставил «перекопскому хану» предложение своего правительства «на короля быть заодин». Но следом за ним в Крым прибыл посол короля Сигизмунда, который посулил двум крымским правителям — Сахибу и Исламу — богатые подарки и просил совершить нападение на территорию Московии. Поступившие от обеих сторон предложения поставили Ислам-Гирея перед непростым выбором. С одной стороны союзные отношения с Москвой уже сложились, и Ислам неоднократно подтверждал свою приверженность данному союзу. С другой стороны, обещанные польским королем щедрые поминки, были крайне необходимы переживавшему материальные трудности «перекопскому хану». После нескольких месяцев колебаний в начале августа Ислам-Гирей прислал в Москву гонца с обещанием помощи против «вобчего нашего недруга… Литовского». Казалось, что в борьбе за влияние на «перекопского хана» дипломатия Сигизмунда потерпела неудачу, но как показали начавшиеся к тому времени военные действия, истинные замыслы Ислам-Гирея знал только он сам.

Зимний поход московских войск произвел в Литовском государстве сильнейшее негативное впечатление. Последствия причиненного московитянами опустошения давали себя знать еще много месяцев спустя. С тем большим воодушевлением литовцы восприняли появление союзного войска поляков. 8 мая 1535 г. великому коронному гетману Яну Амору Тарновскому была устроена торжественная встреча в Вильно. В конце мая поляки двинулись на соединение с литовскими войсками к расположенной неподалеку от московской границы Речице. Но, вскоре выяснилось, что, ни литовский гетман, назначенный главнокомандующим объединенной армией, ни его войско к месту сбора не спешили Поляки бесцельно простояли в Речице около двух недель И дело стало принимать скандальный оборот. 20 июня канцлер А. Гаштольд был вынужден поинтересоваться у великого гетмана, «…которого часу ваша милость маете до Речицы приехати?» Наконец Радзивилл прибыл к месту сбора, но по его сообщению «войска нашего Великого князства никого там не нашол» и вынужденно «омешкал в Речицы две недели». Из-за столь характерных для литовцев проволочек на протяжении всего июня союзная армия бездействовала, ограничиваясь посылкой небольших разведывательных отрядов. Известно, к примеру, что отряд козаков киевского шляхтича Матвея Заморена вел разведывательную деятельность севернее Речицы в направлении Бобруйска. Позднее козаки по приказу полоцкого воеводы вывели в литовские владения из района Великих Лук монаха, который много лет шпионил под боком у московских воевод.

20 июня осведомленная о подготовке Литвы к боевым действиям Московия нанесла упреждающие удары силами двух группировок своих войск. Основным корпусом, наступавшим по линии Можайск—Смоленск—Мстиславль, руководил князь В. В. Шуйский. Передовым полком группировки Шуйского командовал фаворит правительницы Елены князь И. Ф. Овчина-Телепнев-Оболенский. Вспомогательный корпус, наступавший из района Опочки, возглавлял новгородский наместник князь В. И. Горбатый. По замыслу московского командования корпуса Шуйского и Горбатого должны были соединиться на литовской территории и отразить нападение на Смоленск, где ожидался основной удар союзников. Очевидно, при определении московитянами главной цели противника немалую роль сыграли сообщения вернувшихся из Литвы слуг С. Бельского и И. Ляцкого. Как пишет И. В. Турчинович, ограбив перед побегом казну своих господ, они «…донесли боярам московским, что Сигизмунд шлет сильную рать к Смоленску». Помимо защиты Смоленска а от предполагаемого нападения союзников, войскам В. И. Горбатого предписывалось построить крепость на берегу литовского озера Себеж. По оценкам историков, силы, задействованные московским командованием в данной операции, уступали по своей численности войскам, опустошившим литовские земли предшествующей зимой. Косвенным образом об этом свидетельствует то обстоятельство, что в корпусах Шуйского и Горбатого было семнадцать воевод, тогда как в зимнем походе их насчитывалось двадцать четыре. Еще одна группировка войск Московии располагалась на ее южных рубежах для защиты от набегов крымчаков.

Однако при определении направления главного удара литовско-польского войска московское командование допустило ошибку. Король Сигизмунд хорошо понимал, что тех сил, которые ему удалось собрать для предстоящей кампании, недостаточно для овладения такой крепостью как Смоленск. Более перспективной для успешных наступательных операций являлась Северщина с ее обширной территорий и редко расположенными, менее мощными крепостями. Именно оттуда следовало начинать возврат утраченных в войнах с Московией территорий, о чем литовско-русинская элита мечтала долгие десятилетия. Опыт Польского королевства, сокрушившего такого сильного противника как Тевтонский орден, показывал, что в результате упорной, целенаправленной борьбы, последний этап которой пришелся как раз на правление короля Сигизмунда, можно вернуть утраченные казалось бы навсегда земли. В силу таких соображений, союзная армия по указанию Ягеллона должна была, прежде всего «замков наших отчизных Северских добывати». А потому выдвинувшийся в район Смоленска корпус В. В. Шуйского не смог обнаружить войска противника, находившиеся в тот момент на 200 верст южнее. Убедившись, что Смоленску ничто не угрожает, корпус Шуйского сжигая все на своем пути, двинулся в направлении Мстиславля.

Тем временем вспомогательный корпус Горбатого вышел на исходные позиции возле Опочки. Но в глубину литовской территории основные силы второй московской группировки не пошли, а расположились на реке Чернице. На озеро Себеж прибыл только полк под командованием И. Н. Бутурлина и 29 июня приступил к строительству крепости. Власти Вильно быстро узнали о возведении вражеских укреплений на их территории. Ранее литвины сами предполагали построить крепость на берегу Себежа, но планы остались нереализованными. Появление на озере форпоста московитян несомненно привело бы к «великой шкоде и переказе» Полоцку и Витебску. Сознавая нависшую над полоцким рубежом опасность, король Сигизмунд приказал находившимся в Полоцке воеводам прогнать «неприятельских людей» с Себежа, но приказ не был выполнен. В результате Бутурлин беспрепятственно построил за три недели крепость, получившую позднее одноименное с озером Себежем название. Укрепив ее «пушками, и пищалми, и всем нарядом, и запасом хлебным» и оставив в гарнизоне новгородских и псковских детей боярских под командованием трех воевод, полк Бутурлина вернулся к главным силам на реке Чернице.

В июле 1535 г., узнав об активности московитян на северо-восточном и северном направлениях, литовско-польское войско выступило в поход на Северщину. Оценивая силы союзной армии, многие авторы указывают, что в ее рядах насчитывалось около 40 000 воинов. Однако посвятивший событиям Стародубской войны специальную работу М. Кром обращает внимание на ряд обстоятельств, в силу которых литовско-польское войско не могло достигнуть указанного размера. Прежде всего, в литовскую часть войска были призваны хоругви не всех воеводств Великого княжества. Сбор вселитовского «посполитого рушения» предусматривался только в случае нового мощного вторжения армии Московии, но так и не был проведен. Во-вторых, не все мобилизованные в Литве земские формирования участвовали в походе на Северщину. Известно, что жемайтское ополчение, полоцкие и витебские бояре все лето простояли в Полоцке, прикрывая основные силы союзников от удара с севера. А в-третьих, как об этом свидетельствует сам король Сигизмунд, несмотря на длительные сборы, многие шляхтичи так и не явились в ополчение. В письме гетману Радзивиллу от 18 июля монарх, в частности жаловался, что «У паньстве нашом по домом своим многии подданыи наши сами головами своими… зостали и за твоею милостью гетманам нашим на службу нашу… не ехали». Косвенным образом относительно небольшие размеры союзного войска, Утверждаются и замечанием М. Бельского о том, что после взятия Стародуба количество пленных едва не превысило число победителей, а по Вологодско-Пермской летописи союзники взяли в плен «болши пятинатцати тысяч». Таким образом, делает вывод Кром, реальная численность литовско-польской армии вряд ли превышала 15–20 тысяч. Тем не менее, имея в своем составе 7 тысяч профессиональных наемников с хорошей артиллерий, а также горных инженеров, способных вести подрывные работы, союзное войско представляло собой внушительную силу, и было готово к штурму северских крепостей.

Но высокие боевые качества литовско-польского войска не исключали внутренних трудностей, присущих многим союзным армиям. Еще в Речице между двумя гетманами — Ю. Радзивиллом и Я. Тарновским — возникли трения. В частности литовцы наотрез отказались следовать в походе за поляками и их обозами. Были проблемы и во взаимоотношениях литовского командующего со своими командирами. Так князь Илья Острожский, который с помощью прусского герцога Альбрехта не только приобрел себе новые доспехи, но и хорошо вооружил свой отряд из 500 всадников, получил от великого гетмана приказ занять место среди земского ополчения. Такое распоряжение сильно задело самолюбие молодого Острожского, который по своему положению, численности и мощи собранного им отряда имел право занять в войске особое место под собственной хоругвью. Оскорбленный Илья воспротивился приказу гетмана и обратился к королю Сигизмунду за разъяснениями. Ягеллон встал на сторону сына Константина Острожского и приказал Радзивиллу поставить отряд Ильи на особое место в боевых порядках. Отметим, что данный эпизод стал одним из первых в ряду столкновений между могущественным вельможей и молодым Острожским, который по воле своего отца должен был стать зятем Ю. Радзивилла.

Первой целью на пути союзной армии после пересечения границы с Московией был Гомель. Уверенный в успехе своих войск король Сигизмунд еще до начала боевых действий приказал приграничным старостам сразу после взятия Гомеля прислать туда плотников для восстановления укреплений. 13 июля передовые литовские отряды появились под стенами города. На следующий день, в среду к Гомелю подошли польские части, а к вечеру подвезли пушки. По донесению гетмана Радзивилла королю, после прибытия артиллерии союзники «…с середы на четверг всю ночь и в четверг мало не весь день з наших дел (пушек — А. Р.) стрельбу чинили». Большая часть укреплений крепости была разрушена и на третий день осады 16 июля гомельский гарнизон во главе с наместником князем Д. Д. Щепиным-Оболенским капитулировал. По мнению московских летописцев, вся ответственность за быструю сдачу города лежала на наместнике, который был «не храбр и страшлив». Некоторых из сдавшихся московитян союзники взяли в плен, некоторых ограбили, а большинство детей боярских и пищальников во главе с Щепиным-Оболенским отпустили в Москву. Там бывшего гомельского наместника назвали изменником и по приказу правительницы Елены, заковав в кандалы, отправили в темницу. Иная участь ждала ту часть гомельского гарнизона, которая состояла из местных бояр. По свидетельству секретаря королевы Боны Станислава Гурского, они «…сдались на милость вождей нашего войска и, принеся клятву, поддались сами вместе с крепостью и всею той областью под власть короля». Таким образом, остававшаяся в городе со времен завоевания Гомеля Московией в 1500 г. русинская знать вернулась в литовское подданство, что окажет влияние на итоги всей Стародубской войны.

* * *

После овладения Гомелем гетман Юрий Радзивилл получил множество поздравлений от знати Великого княжества и Короны, в том числе от короля Сигизмунда, королевы Боны и виленского епископа Яна. Бурная реакция аристократии обеих стран на первый успех объединенного войска вполне понятна: за последние 35 лет Гомель стал первым городом, который Литва смогла вернуть в свой состав. Однако успешное начало кампании следовало закрепить новыми победами, и литовско-польская армия выступила в направлении Стародуба. 30 июля союзники окружили город и приступили к осаде. Стародуб был хорошо укреплен и, по свидетельству большинства источников, имел сильный, большой гарнизон. Проанализировав сообщения летописей о том, что «град людьми силен и бойцов много», и аналогичные сведения польских хронистов, Кром делает предположение, что силы обеих сторон были вполне сравнимы, если не почти равны. Мы не слишком погрешим против истины, если предположим, что и нападавших, и оборонявшихся было по 15–20 тысяч». Примерно также оценивает силы оборонявшейся стороны и Э. Гудавичюс, указывая, что стародубский гарнизон насчитывал 14 тысяч воинов. Как и при первой осаде руководил обороной города наместник князь Ф. В. Овчина-Телепнев-Оболенский, получивший от московского летописца лестную характеристику: «А воевода в нем (в Стародубе — А. Р.) крепок».

Имея достаточно сил и боеприпасов, осажденные уверенно отразили первые атаки союзников, отвечая на артиллерийский обстрел огнем своих пушек. Понимая, что в отличие от Гомеля легкой и быстрой победы под Стародубом не будет, гетманы устроили совещание с участвовавшими в походе панами и князьями, на котором обсудили варианты дальнейших действий: штурм или подкоп. Вариант штурма из-за «великости людей, которые суть на замъку» отклонили, и было решено использовать ранее не применявшийся на этом театре военных действий подкоп с последующим подрывом стен крепости. Однако строительство подземных галерей требовало длительного времени и соответствующей рабочей силы. Трудности с работниками, возникшие было из-за отказа гетмана Тарновского выделить своих людей, удалось преодолеть с помощью литовских панов и князей, которые «ку копанью дали о триста чоловеков» из своих отрядов. Саперы приступили к работе, осада Стародуба затягивалась, и оставалось только надеяться, что московское командование не пришлет войска для деблокирования осажденного гарнизона.

Такая опасность действительно существовала. Еще 23 июля, получив от стародубских воевод известие о падении Гомеля, правительство Московии отдало приказ о сосредоточении войск в Брянске. По сведениям российских историков, собранные полки даже выступили на помощь осажденному Стародубу, но их срочно пришлось направить на южную границу. Оказалось, что усилия литовской дипломатии и щедрые обещания короля Сигизмунда не были напрасными. В начале августа Ислам-Гирей послал своих воинов во главе с Чамаш-мурзой на рязанские земли «литовским людем на помощь». Московская дозорная служба не смогла своевременно обнаружить приближение татар и бояре узнали о набеге, когда крымчаки уже разорили поселения «на Смедве и на Везпуте». Перенаправленные с Северщины московские полки прибыли на берега Оки и оттеснили татар в степь. Но вопреки ожиданиям кочевники не вернулись в свои улусы, а расположившись «на Поле» в трех днях пути от Рязани, стали собирать подходившие к ним отряды. Московские воеводы, не рискуя выйти в степь, продолжали «стояти у Оки-рекы на берегу». В ответ на враждебные действия Ислам-Гирея в Москве задержали его послов. Разрыв отношений между московским правительством и «перекопским ханом» казался неизбежным, но изворотливый Ислам сумел отговориться, заявив, что войска на Рязань послал не он, а Сахиб-Гирей. Такое заявление хана только увеличило степень опасности на южном пограничье Московии, и подкрепление Стародубу так и не было направлено.

Тем временем корпус В. В. Шуйского приступил к осаде Мстиславля. Следует отметить, что в связи с отсутствием в источниках точных сведений, вопрос о том, в каком месяце 1535 г. московитяне попытались овладеть указанной литовской крепостью, освещается в литературе по-разному. Так В. А. Волков, описав бои под Мстиславлем в контексте событий лета 1535 г., не называет месяц штурма города московитянами. В свою очередь А. Е. Тарас указывает, что осада Мстиславля войсками Шуйского состоялась в ноябре, когда основные события летней кампании уже закончились. Однако М. Кром, проанализировав косвенные данные летописей и переписку короля Сигизмунда, приходит к выводу, что штурм Мстиславля был предпринят в конце июля — начале августа 1535 г. Окруживший город корпус Шуйского столкнулся с упорным сопротивлением местного гарнизона, состоявшего из 600 конных и 300 пеших воинов, а также местных жителей. Рада панов доносила находившему в Кракове Сигизмунду, что московские войска «…замок наш Мстиславль обълегли и моцным способом з дел через немалый час з великим штурмом его добывали». Осада крепости продолжалась в течение недели, при этом нападавшие «вежу над вороты и неколко городен з дел побили», а также «на посаде многых людей имали в полон, а иных секли, а посад сожгли». Подверглась опустошению и прилегающая к городу округа. По сообщениям очевидцев, московитяне «…боярам Мстиславским и радомским шкоды великии в живностях и в маетностях их поделали». Осажденный гарнизон Мстиславля обратился за поддержкой к уже упоминавшемуся сильному отряду из жемайтских, полоцких и витебских хоругвей, которые «лежали в Полотцку для бережения от Москвы тое украины». Но, как и в случае со строительством московитянами крепости на озере Себеж, полоцкий отряд не сдвинулся с места. Не увенчалась успехом и попытка Рады панов созвать ополчение в Крево, от которой Рада сама и отказалась в связи с отсутствием в казне денег. Таким образом, окруженный Мстиславль был оставлен без помощи, но, несмотря на все трудности и гибель городского пушкаря «град отстоялся».

В начале августа Шуйский снял бесплодную осаду, и его войска еще несколько недель жгли посады литовских городов, убивая и угоняя в плен мирное население. Описывая действия корпуса Шуйского после отступления от Мстиславля, московский летописец заявляет, что воевода чуть ли не собирался дойти до Вильно, но известия об осаде литовцами Стародуба и появлении на Оке татар, заставили его вернуться от Могилева в Смоленск. Следом за летописцем эту версию планов Шуйского излагают и многие российские историки. Однако содержащееся в тех же московских источниках описание движения войск Шуйского: Кричев, Радомль, Могилев, Княжичи, Шклов, Копос, Орша, Дубровна, Смоленск опровергает вероятность такого замысла воеводы. Если глянуть на карту, то становится очевидным, что наступление на Вильно никак не могло начинаться с расположенного в обратном, юго-восточном направлении Кричева. Более того, упомянутые в летописи города составляют почти правильную окружность с центром в Мстиславле, что свидетельствует скорее о планах московского воеводы разорить прилегающие к городу регионы и, двигаясь по дуге выйти к Смоленску. Так или иначе, но действия корпуса Шуйского стали еще одним рейдом по литовской территории, отличавшимся от зимнего нападения московских войск меньшим масштабом и разорением. Не встретив сопротивления полевых войск противника и не предпринимая новых попыток штурма литовских городов, группировка князя Шуйского вернулась в Смоленск в 20-х числах августа 1535 г.

* * *

Из действий, предпринятых антиягеллонской коалицией в тот период, следует также отметить и опустошительный набег на Покутье, совершенный молдавским господарем Петром Рарешем. Однако ни рейды московских войск на северо-востоке, ни нападение их союзника на юго-западе, не смогли помешать литовско-польской армии довести осаду Стародуба до победного конца. 29 августа 1535 г. саперы союзников под руководством некоего Ербурда, завершив подготовительные работы, «подложили зелия под стену 3 бочками, и зажгли кнотом». Как свидетельствует Евреиновская летопись, взрывом «…выкинуло четыре городни в неделю на сятаго Иванна. В тот час вей ляхове кинулис с вороны к той дир?, и Москва почала боронитися, и была битва великая над тою дирою». С помощью осадных машин, называемых летописцем «воронами» поляки дважды врывались в пролом, но московский гарнизон во главе с наместником Ф. В. Овчиной-Телепневым-Оболенским отражал нападения. Предполагается, что при отражении второй атаки князь Оболенский оказался за пределами крепости и литовцы «утесниша его к телегам к кошевым» взяли в плен. Преодолевая сопротивление защитников крепости союзники «…побили москвич и город зажгли, и вс?х воевод и д?теи боярских живых поймали». После месячной осады город был взят, что стало несомненным крупным успехом литовско-польского войска и его командования.

Однако славная победа союзников оказалась омраченной неоправданной жестокостью в отношении побежденных и мирных жителей. Та же Евреиновская летопись пишет: «Детей боярских гетман полскии Торновскии вел?л стинати (казнить — А. Р.) из станов выводя, и стинали их тот де с ц?лыи, и много трупов мертвых стиненых лежаше до тысечи. А иж на переписи было у князя Федора Овчины, что в том оооде Стародуб? было вс?х людей и з женами и з детми 24 000, и вей там погибли, много простых людей и жен и д?теи в полон к Литв? отведено». Свидетельство летописца пополняется сообщением одного из польских сановников от декабря 1535 г. о том, что перед шатром гетмана Тарновского было казнено 1 400 «бояр», то есть лиц, служивших в стародубском гарнизоне. Но к словам летописи о гибели всех 24 000 обитателей города следует все-таки относиться с осторожностью, поскольку сам летописец сообщает, что «много простых людей и жен и д?теи в полон к Литв? отведено». Заслуживает внимания и запись в московской Степенной книге о том, что после взятия Стародуба литовцами «многие людие утекоша, инии же побиени быша, прочий же пленени». Факт нахождения некоторой части защитников и жителей Стародуба в плену подтверждается и более поздними литовскими переписями пленных московитян.

Точное число погибших при захвате города вряд ли возможно установить. Но с учетом сообщений из различных источников вполне обоснованной представляется широко распространенная в историографии оценка потерь среди обитателей Стародуба, предложенная еще Н. М. Карамзиным: «13 000 граждан обоего пола изгибло от пламени или меча; спаслися немногие и своими рассказами навели ужас на всю землю Северскую». Правда, в отличие от классика исторической науки, сопроводившего цифру 13 000 пояснением «от пламени или меча» многие современные нам авторы безапелляционно заявляют, что победители «перебили» указанное количество обитателей Стародуба. При этом вопрос о том, чем была вызвана явно выделявшаяся из ряда прочих жестокостей того времени расправа победителей над защитниками Стародуба как правило остается без объяснения. Неуверенная попытка Гудавичюса обосновать приказ гетмана Я. Тарновского о казни военнопленных «в отместку за ожесточенный отпор» доверия не вызывает. Упорная защита замков и крепостей их гарнизонами не была редкостью и нам представляется маловероятным, что необъяснимая по своей жестокости команда коронного гетмана была вызвана именно такой причиной. Во всяком случае, особый «ожесточенный отпор», который оказывали союзникам защитники Стародуба, должен был как-то подтверждаться соответствующим характером сражения, но все найденные нами в литературе рассказы об осаде города содержат обычные, «стандартные» для описания такого рода боев формулировки.

Решив судьбу гарнизона и населения Стародуба, союзники сожгли город до основания и двинулись к Почепу Однако невиданный ранее московитянами подрыв стен, о котором рассказывали спасшиеся бегством обитатели Стародуба, навели такой ужас, что жители Почепа «убоялися того ж, сами город сожгли и поб?гли ко Брянску». Без сопротивления был взят и Радогощ. Фактически под контролем литовско-польского войска оказалась вся Северщина, и следовало закрепиться на завоеванных территориях. Однако тут вновь проявились негативные стороны всевластия шляхты и слабости положения литовского монарха. Несмотря на очевидную необходимость строительства на возвращенных землях крепостей и размещения в них сильных гарнизонов, призывы короля Сигизмунда к Раде панов о восстановлении укреплений Стародуба, Почепа и Радоща не были реализованы из-за отсутствия в казне «пенязей». По этой же причине польские наемники, у которых закончился срок контракта, были отправлены на родину. Следом за ними отступили, а затем были распущены по домам и литовские войска. Принесшая несколько побед и стоившая Вильно около 90 тысяч коп грошей, а Кракову — 30 тысяч польских злотых, летняя кампания 1535 г. закончилась бесславным отступлением. Сообщая о таких результатах похода союзной армии на Северщину, автор Евреиновской летописи кратко замечает: «И потом литва и ляхове оттолЪ пошли в свою землю, много лиха учинивши Московской земли». В замках по прежней линии литовско-московской границы (Полоцк, Орша, Рогачев и др.) разместили около трех тысяч наемников, а освобожденная Северщина была оставлена без защиты. Вскоре завоеванные союзниками территории, за исключением Гомеля вернулись под контроль московитян и к середине 1536 г. они восстановили крепость в Стародубе. Начавшая было сбываться мечта литовских правящих кругов о возвращении аннексированных Москвой русинских земель, была утрачена.

* * *

Среди участвовавшей в летних боях 1535 г. русинской знати наряду с киевским воеводой Андреем Немировичем, брацлавским и винницким наместником Ильей Острожским отдельные авторы упоминают старосту черкасского и каневского Остафия Дашковича. Привлечение признанного предводителя козачества к нападению на хорошо знакомые ему соседние земли Московии было вполне оправданным. Но каких-либо деталей участия черкасского и каневского старосты в боях под Гомелем и Стародубом историки не приводят. Неясные сведения об участии О. Дашковича в кампании 1535 г. и стали последними в биографии отважного защитника южного пограничья Литовской державы, поскольку в тот же год он умер. Нам не удалось найти описаний обстоятельств кончины козацкого вожака — вероятно, они не сохранились. Известно только, что Остафий не был женат, а потому не оставил прямых наследников. Не сохранились и данные о месте его захоронения, но, несомненно, лучшим памятником этому незаурядному человеку стала сохранившаяся в веках память о сопричастности О. Дашковича к становлению украинского козачества, а также города Черкассы, Канев и Чигирин, которые староста защищал от нападений врага. Правда, жители указанных городов при жизни самого Остафия вряд ли испытывали глубокое уважение к своему старосте, который, по определению П. Г. Клепатского, был не только славным козаком, но и «крутым и своекорыстным администратором». Показательно, что после кончины старосты обитатели Черкасс обратились к королю Сигизмунду с жалобой на существовавшие при Дашковиче порядки и причиненные им «крывды великiя». По свидетельству горожан, козаки издавна по собственному желанию делились со старостами частью трофеев, а Дашкович превратил эту периодическую дань в постоянную; на Рождество староста обязал козаков давать ему по кунице или платить по 12 грошей с каждого; запретил возить в Киев рыбу и мед, закупая указанные продукты по установленной им цене; забирал половину доходов от промыслов; заставлял горожан таскать дрова, косить сено, волочить невод и т. д.

Сообщая о многочисленных злоупотреблениях покойного старосты, черкасские мещане просили государя, чтобы «…при старине их зоставил, и не казал им над обычаи стародавние крывды чынити и новины уводити». В ответ на жалобу горожан король Сигизмунд отписал новому старосте Черкасс Василию Тышкевичу, чтобы тот «заховал» во всем старину и отменил нововведения Дашковича. Но судя по всему, Тышкевич мало в чем облегчил положение черкасских мещан. Несколько нарушая хронологию событий сообщим что через год жители Черкасс восстали против нового старосты, а поскольку он оказался не таким «крутым» администратором как Дашкович, выгнали Тышкевича вместе с его подчиненными из города. Для усмирения бунта была направлена рота жолнеров из Киева. По описанию Б. Черкаса, не сумевшие добраться до Черкасс наемники и подчиненные В. Тышкевича «…решили «отыграться» на каневцах, ограбить город и изобразить все как подавление бунта. Жолнеры ночью проникли за городские укрепления и напали на мещан. В условиях внезапного ночного нападения многочисленного и профессионального воинства каневцы «выперли из острога тех нападающих», причем последние понесли существенные потери в живой силе и амуниции». Школа покойного Остафия Дашковича не прошла даром и обитатели Черкасс и Канева с успехом продемонстрировали свое боевое искусство излишне активному, но неискусному в обращении с пограничным населением наместнику и присланным ему на подмогу жолнерам.

* * *

После бесславного завершения похода на Северщину продолжение войны потеряло смысл, и правящие круги Вильно начали осторожное зондирование возможности заключить мир с Московией. В Мельницком замке под личным контролем великого гетмана Ю. Радзивилла содержался плененный под Стародубом князь Ф. В. Овчина-Телепнев-Оболенский. Из-за близкого родства с любимцем московской правительницы Елены князем Иваном Овчиной-Телепневым-Оболенским бывшему стародубскому наместнику были обеспечены чуть ли не почетные условия содержания. В сентябре 1535 г. знатному пленнику разрешили направить письмо своему двоюродному брату в Москву, при этом Радзивилл передал на словах могущественному фавориту, что роль желает быть в мире с великим московским князем. В ноябре, посоветовавшись с боярами, князь Иван отписал брату, что война начата не Москвой, а если король хочет ее прекращения, то пусть пришлет своего посланника. Стало очевидным, что обе стороны склоняются к миру, но каждая соблюдает осторожность, и не спешит с началом официальных переговоров. Бои, хотя и в значительно меньших масштабах продолжались.

В конце ноября того же года подошедшее со стороны Опочки войско князя Б. И. Горбатого предприняло попытку взять Полоцк, но, несмотря на благоприятные погодные условия успеха не добилось. В начале зимы Вильно встревожили упорные слухи о подготовке Московией нового крупного вторжения, и неслучайно в письмах той поры король Сигизмунд I сообщал своим корреспондентам, что «чрезвычайно занят войной с московитами». Новое зимнее наступление московских войск действительно готовилось, но возросшая угроза со стороны Казани не позволила воеводам сосредоточить достаточно сил на западном направлении. В декабре отряды казанцев дошли до Нижнего Новгорода, Березополья и Гороховца, в январе 1536 г. сожгли Балахну. В сложившейся ситуации посылать войска в дальние рейды на территорию Литвы было опасно и когда в феврале 1536 г. в Москву прибыл гонец от великого гетмана Ю. Радзивилла, поход был отменен. Стороны начали растянувшуюся на год подготовку к официальным переговорам о мире, во время которой вместе с одним из литовских посольств в Москве побывал князь Илья Острожский. Интенсивных военных действий в связи с проведением предварительных консультаций противники не вели. Конечно, это не исключало проведения обеими сторонами отдельных операций, таких как походы московских войск к Любечу и Витебску, их поражение под Кричевом, или неудачная попытка киевского воеводы А. Немировича и полоцкого воеводы Я. Глебовича разрушить построенную московитянами крепость Себеж. Но главные силы противников в боях не участвовали, что позволило Евреиновской летописи охарактеризовать деятельность великого гетмана Ю. Радзивилла в 1536 г. короткой фразой: «… лежал с войском литовским за Друцком на Друви в Репухове вей л?то даже до Покрова, и там вс? войско свое разспустил».

На завершающем этапе войны 1534–1537 гг. определилась и дальнейшая судьба князя Семена Бельского. По странной прихоти истории его жизненный путь, ранее никак не связанный с Ислам-Гиреем, неожиданно переплелся с судьбой «перекопского хана». Начатый Вильно поиск примирения перечеркнул надежды Бельского на месть своим обидчикам в Москве. Дальнейшее пребывание перебежчика в Литве обрекало его на жизнь рядового, пусть и знатного шляхтича, подобную той, которую ранее вел бывший великий рязанский князь Иван. Но князя Семена сытое существование в безвестности не устраивало, и он решил предпринять еще одну попытку ослабить Московию. Испросив у короля Сигизмунда разрешения на поездку в Иерусалим, якобы для исполнения обета, Бельский покинул Великое княжество Литовское и выехал на восток. Однако вместо «земли обетованной» князь объявился на берегах Босфора при дворе турецкого султана. Убедившись в неспособности литовцев нанести военное поражение Московии без посторонней помощи, Бельский стал хлопотать в Стамбуле о союзе султана и крымских татар с Вильно. Как пишет С. М. Соловьев, «…ему хотелось восстановить для себя не только независимое княжество Вельское, но и Рязанское, потому что он считал себя по матери, княжне рязанской (племяннице Иоанна III), единственным наследником этого княжества по пресечении мужеской линии князей рязанских». В случае реализации его замыслов Бельский обещал подчинить туркам Рязанское княжество. Очевидно, действия князя в Стамбуле были успешными, и через некоторое время король Сигизмунд получил от Бельского письмо с известием, что султан решил ему помочь. Также князь Семен сообщал, что крымский хан Сахиб-Гирей получил от Сулеймана приказ выступить против Московии и просил Ягеллона направить свои войска на соединение с татарами. Но к моменту получения письма от Бельского перемирие между Вильно и Москвой уже вступило в силу, и король, уклонившись от прямого ответа, предложил князю привезти от султана подтверждающую грамоту.

Планы С. Бельского и османов стали известны Ислам-Гирею и он немедленно проинформировал о них Москву. Одновременно Ислам заверил московитян, что пока он стоит на Перекопе Сахиб-Гирей с турками не смогут выйти за пределы Крыма. В ответ бояре обратились к «перекопскому хану» с просьбой поймать и выдать им князя Бельского или по крайне мере убить его. Просьба была снабжена щедрыми подарками, и Ислам охотно взялся за ее исполнение. О. Гайворонский сообщает: «Неизвестно, как именно ему удалось захватить Бельского, но беглый князь, в конце концов, очутился в его лагере, а Сахибу Гераю приходилось теперь читать гневные письма султана с упреками в невнимательности и требованиями немедленно освободить князя». Во исполнение приказа Стамбула Сахиб-Гирей выступил в поход против самовольного племянника. Ночное нападение на стан «перекопского хана» закончилось полной победой войск Сахиба. Ислам-Гирей, прихватив с собой князя Бельского, сумел скрыться, но силы его были разгромлены, и он запросил у дяди прощения. Приняв в очередной раз извинения племянника, Сахиб дозволил Исламу жить в перекопском улусе и сохранил за ним чин калги. Но дальнейший жизненный путь мятежного Ислам-Гирея оказался коротким. Через несколько месяцев ногайцы, действовавшие, по мнению В. А. Волкова не без подсказки из Бахчисарая, убили бывшего «перекопского хана» во время ночного нападения. Бельского вместе с семьей погибшего Ислама ногайцы увели с собой в Хаджи-Тархан, а затем отослали в Крым. Таким образом, приказ султана об освобождении князя-беглеца, который мог пригодиться для борьбы с Московией, был исполнен, а Сахиб-Гирей восстановил свою власть над всем ханством. О мести ногайцам за убийство Ислама крымский повелитель и не помышлял. Хотя незадолго до гибели племянник и повинился перед ним, но опыт отношений Ислама с центральной крымской властью показывал, что все его покаяния перед Саадет-Гиреем, а затем перед самим Сахибом ничего не стоили и вновь сменялись мятежами. Принадлежавший Исламу чин калги достался старшему сыну Сахиб-Гирея Эмину, а крепость Очаков, ставшая еще со времен Ахмеда-Гирея сборищем всех крымских мятежников, перешла под власть турок. Гражданская война, терзавшая Крымский юрт с 1524 г. была закончена, на полуострове воцарились мир и внутреннее согласие.

Восстановление полновластия Сахиб-Гирея в Крыму и более раннее возвращение на казанский престол Сафа-Гирея резко усилило татарскую угрозу для Московского государства сразу с двух направлений. По словам Волкова «…как бы ни был вероломен и непостоянен «союзник» Москвы Ислам-Гирей», но после его гибели московским властям приходилось из года в год выводить на «берег» и в города «от Поля» многотысячные полки. Предотвратить новые набеги это не помогло и в июле 1536 г. казанцы, разгромив на реке Куси московскую заставу, вторглись в костромские места. В ходе своих нападений помимо захвата пленных и разорения земель Сафа-Гирей разрушал городки и крепости, которые возводились московитянами на границах с Казанским ханством. Обеспокоенные таким развитием событий, московские бояре стали готовить очередной поход против Казани, но в январе 1537 г. последовало новое нападение татар. Войско Сафа-Гирея «безвестно» дошло лесами до Мурома и сожгло городские посады. Взяв большой полон, казанцы двинулись к Нижнему Новгороду, выжгли верхний посад, после чего вернулись на свою территорию.

Пока Сафа-Гирей нападал на московитян и методично уничтожал их плацдармы в своих владениях, на дипломатическом фронте решительно выступил Бахчисарай. Заявив в переписке с московитянами «Казань — мой престол и моя земля», Сахиб-Гирей потребовал от правительства княгини Елены оставить все планы покорения волжского ханства и заключить с Казанью мир. Зная, что во времена правления своего предшественника Саадета Москва нередко пренебрегала заявлениями Крыма, хан специально предупредил 7-летнего великого князя Ивана, а точнее правивших от его имени Елену и бояр: «Ты не знаешь меня и думаешь, что я такой же, как мои предшественники — но я пойду на тебя… И пойду я не тайно». Решительность объединившего под своей властью все силы Крымского юрта Сахиб-Гирея произвела в Москве должное впечатление, и намечавшийся на 1538 г. поход на Казань был отменен. А князь Семен Бельский остался при крымском дворе ожидать дальнейшего развития событий.

* * *

В начале 1537 г. литовское посольство в составе полоцкого воеводы Яна Глебовича, витебского воеводы Матвея Яновича и писаря Венцеслава в сопровождении четырех сотен знатных шляхтичей и слуг прибыло в Москву. Московскую делегацию возглавлял боярин М. Ю. Захарьин-Кошкин. По обычаю стороны начали переговоры с заведомо невыполнимых территориальных претензий. В качестве условия завышения начатой еще в 1512 г. войны и заключения «вечного» мира Московия требовала отдать ей Киев, Витебск и Полоцк, никогда ранее не входившие в ее состав. В свою очередь, Литва настаивала на передаче Пскова или Великого Новгорода и возврате Смоленска. Когда после долгих споров стало ясно, что мирный договор не будет подписан, делегации перешли к обсуждению условий перемирия и его сроков. В ходе полемики послы короля требовали возврата Северской земли, и ликвидации недавно построенных московитянами на литовских землях крепостей — Себежа и Заволочья. Московская сторона настаивала на возвращении Гомеля, восстановлении довоенных границ и сохранении за ней указанных крепостей. К концу января удалось договориться о компромиссе по принципу «которой что взял, тот то и держи»: Гомель с поветами оставался за Литвой, а остальная часть Северщины, а также Себеж и Заволочье сохранялись за Московией. Еще через две недели «торга» участники переговоров определились с тем, кому будут принадлежать прилегающие к Себежу и Заволочью волости. В тоже время по вопросу о размене пленных решение так и не было найдено. На предложение московских бояр освободить пленных без всяких условий литовские послы резонно отвечали, что «…у нашего господаря государя вашего великие воеводы и люди добрые, а у вас господаря нашего люди худые», и соглашались вернуть пленников только в обмен на Чернигов. Проблему освобождения пленных пришлось снять с рассмотрения и 18 февраля стороны подписали договор о перемирии на пять лет, начиная с 25 марта 1537 по 25 марта 1542 г. Еще через месяц московское посольство приехало в Литву, и после подтверждения королем Сигизмундом условий договора перемирие вступило в силу.

Подводя итоги Стародубской войны историки, прежде всего, обращают внимание на ее «ничейный» результат. Как и первый, длившийся с 1512 по 1522 г. этап войны между Литовским и Московским государствами, бои 1534–1537 гг. подтвердили примерное равенство сил противоборствующих сторон. Итоги похода союзных войск на Северщину в 1535 г. показали, что с помощью польской армии Великое княжество способно переходить в общее наступление и брать достаточно сильные крепости Московии. Однако из-за экономической слабости Литовского государства и его неспособности быстро мобилизовать необходимые для закрепления на освобожденных землях ресурсы, одержанные победы не обеспечили достижения поставленной цели. В результате предпринятая Великим княжеством Литовским попытка освобождения отторгнутых Московией территорий не увенчалась успехом. Однако и Москва уже не могла реализовывать широких планов завоевания и, уступив противнику инициативу, ограничивалась карательными рейдами по его землям без попыток их аннексии. При этом православное население Литовской державы не только не оказывало поддержки войскам Московии, но и как подтвердил пример козаков О. Дашковича и жителей Мстиславля, активно боролось с единоверными захватчиками. Не сообщают источники и о случаях массового перехода русинов, составлявших большую часть воинов Литвы на сторону противника, а имевшая возможность сравнить общественные и государственные порядки обоих государств знать Гомеля откровенно предпочла вернуться в подданство Великого княжества Литовского. Все это свидетельствовало о том, что единая вера перестала рассматриваться православным населением Литовской державы в качестве основы для лояльного отношения к Московии и ее властям.

В тоже время, характеризуя территориальные приобретения обеих стран, следует отметить, что они оказались несоразмерно малыми по отношению к тем средствам и силам, которые были потрачены на проведение боевых действий. Впервые за полувековой период постоянных конфликтов между Литвой и Московией ни один из противников не одержал громких побед и не приобрел решающего перевеса. Такие результаты создавали предпосылки для длительного, устойчивого мира, и неслучайно Стародубская война стала своеобразным завершением всей серии литовско-московских воин конца XV — первой трети XVI в. Благодаря неоднократно продлеваемому перемирию новый военный конфликт между Литвой и Московией начнется только через 25 лет, что позволило Великому княжеству Литовскому, по словам Э. Гудавичюса, «…спокойно жить все сороковые и большую часть пятидесятых годов XVI в.» А оставшийся нерешенным в ходе переговоров вопрос о судьбе пленных зачастую будет рассматриваться в индивидуальном порядке. Уже 6 июля 1537 г. король Сигизмунд разрешил гетману Ю. Радзивиллу отпускать пленных на выкуп. Правда, на московских воевод этот порядок не распространялся, но многие дети боярские смогли в результате вернуться на родину. В источниках сохранились сведения и об отдельных случаях размена пленными между Литовским и Московским государствами.

Установившийся длительный мирный период, несомненно, имел для Великого княжества Литовского и его подданных огромное положительное значение. В течение последующей четверти века на востоке и севере страны не горели города и села, не гибло массово мирное население. Но итоги Стародубской войны выявили и крайне тревожное для Вильно обстоятельство: военная организация Литвы уже не могла самостоятельно противостоять войскам Московии. Исчерпавшая свои возможности система земского ополчения поставила Великое княжество Литовское в зависимость в военном отношении от Польского королевства. Требовались решительные действия по реформированию литовского войска, увеличения в его составе профессионального наемного контингента. Но на пути преобразований в военной сфере стояла постоянная нехватка денежных средств в государственной казне Литвы, обусловленная низкой эффективностью ее экономики. Не меньшим препятствием в проведении военной реформы являлись и эгоистические интересы шляхетского сословия, которое с одной стороны всячески противодействовало сокращению роли «посполитого рушения», а с другой все чаще уклонялось от явки в войско и сбора необходимых для защиты страны средств. Для устранения указанных негативных явлений требовались коренные преобразования в экономической, политической и других сферах под руководством решительного и энергичного монарха. Однако столь необходимых для глубоких внутриполитических реформ качеств нельзя было ожидать от достигшего семидесятилетнего рубежа короля Сигизмунда, уже в полной мере соответствовавшего своему прозванию «Старый». Не обнаруживал таких качеств и находившийся в тени авторитетных родителей семнадцатилетний Сигизмунд-Август. Надлежащие выводы из «ничейного» результата Стародубской войны так и не будут сделаны, а последовавший четверть вековой мирный период будет подпитывать иллюзию благополучия в военной и других отраслях жизни Литовской державы. Расплатой за близорукую политику Вильно станут новые военные поражения, а годы начавшегося в 1537 г. перемирия с Московией окажутся последним длительным миром в истории независимого Великого княжества Литовского.

Применительно же к истории Украины следует отметить, что успешное начало Стародубской войны давало шанс на скорое возвращение аннексированных Москвой территорий Чернигово-Северщины. Однако надежды не оправдались, земли бывшего Черниговского княжества вместе с их столицей будут пребывать под властью Московии еще несколько десятилетий, а освобожденный было Стародуб навсегда останется в ее составе. В связи с этим будет, видимо, правильным указать, что непосредственного влияния на историческую судьбу украинского народа результаты Стародубской войны не оказали. Однако этот вывод нельзя применить к истории соседней Беларуси, на землях которой и развернулись основные события войны 1534–1537 гг. Сохранившееся в Гомеле со времен захвата Московией Чернигово-Северщины местное боярство после освобождения города вернулось в подданство Великого княжества Литовского. Восстановление прежних порядков и последующее пребывание Гомеля и его окрестностей в составе Литвы, а затем Речи Посполитой навсегда закрепили данный регион за белорусским народом. В конце XX ст. установленная перемирием 1537 г. разграничительная линия между Литовским и Московским государствами станет государственной границей между современной Беларусью и Россией.