Глава XLV. Замок на Хортице

Смерть Барбары Радзивилл не внесла изменений в расстановку влиятельных политических сил в Великом княжестве Литовском. Братья Радзивиллы лишились родственной связи с тяжело переживавшим кончину жены Сигизмундом-Августом, но дружба монарха с родственниками Барбары не только не прервалась, а наоборот окрепла. Радзивиллы оставались главными проводниками политики короля в Литве, окончательно заняв господствующие позиции во власти и получив чуть ли все высшие должности: Николай Черный присоединил к посту канцлера должность виленского воеводы, а Николай Рыжий стал польным гетманом. В отсутствие подолгу проживавшего в Польше короля их гегемония в правящих кругах Великого княжества стала более мощной, чем та, которой когда-то обладал Альберт Гаштольд. Поддержка Сигизмунда-Августа обеспечивала братьям и видное место при дворе в Кракове, однако, по словам Гудавичюса, всю свою карьеру Радзивиллы традиционно связывали с литовской государственностью, ибо прекрасно понимали, что это их единственная опора в соперничестве с польской знатью. Особым доверием короля пользовался Николай Черный, который был посвящен во все планы Ягеллона и выполнял его ответственные секретные поручения.

В свою очередь Радзивиллы продолжали оказывать покровительство князю В.-К. Острожскому, получившему их расположение во время борьбы за признание брака короля с их сестрой. В 1550 г. после успешного отражения очередного татарского нападения, 24-летнему Острожскому были пожалованы освободившиеся после смерти Федора Сангушко должности владимирского старосты и маршалка Волынской земли. Как следует из переписки самого Василия-Константина, получение двух высших на Волыни должностей в столь раннем возрасте произошло, вероятно, не без помощи Николая Радзивилла Черного. В качестве маршалка Волынской земли князь Острожский должен был руководить местными старостами, возглавлять съезды волынской шляхты и командовать войсками всего региона. В 1551 г., как мы уже упоминали, молодой маршалок попытался отбить набег татар на Брацлав, но военная удача изменила Василию-Константину и замок, некогда восстановленный его старшим братом Ильей, был разграблен и сожжен.

Происходившие в жизни В.-К. Острожского изменения нашли отражение и в фамильном гербе князя. При Василии-Константине из фамильного герба исчезает введенное Ильей изображение Кентавра, а родовой знак династии Острожских приобретает свой окончательный вид: верхнее полукружие, присутствовавшее в гербах Константина Ивановича и Ильи, заменяется стрелой острием вверх, встречавшуюся в печатях некоторых «ранних» Острожских. Остальные детали знака: нижнее полукружие концами вниз, нависающее над шестилучевой звездой и полумесяцем рогами кверху были оставлены без изменений. Сам знак изображен на щите ренессансной формы, над которым помещен рыцарский шлем с нашлемной короной, в нашлемнике три страусиных пера, сверху буквы «КО» — Константин Острожский. В таком виде (за исключением букв «КО») родовой знак будет использоваться и в печатях детей Василия-Константина.

Мирная жизнь продолжала благотворно влиять на развитие экономики Великого княжества Литовского, что в свою очередь обуславливало выдвижение шляхтой все новых требований о расширении ее социально-политических прав и торговых привилегий. Как и в прежние годы претензии знати облекались в форму предложений о поправке Литовского статута. Особенно активную роль в предъявлении различных ходатайств играла шляхта Подляшья, которая имела возможность сравнивать свои вольности с правами польской знати и стремилась к устранению имевшихся различий. Свои требования выдвигала и знать других регионов Литовского государства. К примеру, волынская шляхта, неоднократно высказывавшая обиду на то, что налоги на оборону с нее берут, а помощи в отражении татарских нападений не оказывают, на Виленском сейме 1551 г. представила «Прозьбы земли Волынское». Помимо повторной просьбы о том, чтобы в их имениях «комор мытных не лежали», волынские делегаты требовали предоставления права свободно держать в своих владениях трактиры, что обеспечило бы землевладельцам большой доход. Кроме указанных «прозьб» в ходе работы сейма также рассматривалось предложение о том, чтобы покупать товары за рубежом и торговать стеклом имели право все желающие, а не только отдельные лица, чтобы было разрешено лесные товары из шляхетских имений свободно пропускать за границу, чтобы с экспортированного с шляхетских гумен зерна не взимали пошлину и т. д.

Одним из главнейших требований сейма 1551 г. была реформа архаичной и малоэффективной судебной системы. Речь шла о создании судебных учреждений, чья компетенция распространялась бы на всю знать определенного судебно-административного округа, а также об отмене привилегий князей и магнатов, которые находились под юрисдикцией великого князя или Рады панов. Среднюю и мелкую знать возмущало обращение великих панов с «шляхетным народом», особенно бесцеремонное, если магнат занимал крупную административную должность. Земян волновали самоуправство членов Рады панов, их наезды на имения шляхты, сманивание крестьян в свои имения. Для рядового шляхтича найти защиту от магнатов в суде великого князя было крайне трудно уже по той причине, что поездки в далекую столицу обходились слишком дорого. Недовольство знати вызывала и деятельность, а точнее бездеятельность судов на местах. Большая часть шляхты судилась у старост и воевод, которые, и без того были перегружены разнообразными заботами, и не имели ни времени, ни определенного места для отправления правосудия. Как правило, судебные полномочия воеводы передавали своим наместникам, а те, по словам одного из инициаторов судебной реформы М. Литвина, «…проводят время не в судах, а на шумных гулянках, плохо разбираются в юриспруденции, но исправно стягивают свой пересуд[29]». Все это, по мнению шляхты, требовало совершенствования судебной системы, включая создание новых судов и передачи дел с участием магнатов в местные суды.

Просьбы участников сейма встретили негативную реакцию короля. Со ссылкой на то, что закрепленную в Статуте судебную систему нельзя изменять без внесения в него соответствующих поправок, Сигизмунд-Август заявил, что решение о создании судов является его прерогативой, поскольку «суд никому иному властне не належит, одно его королевской милости самому». Отклонено было и требование об изменении подсудности магнатов, под тем предлогом, что «того перед тым не бывало… ино того и тепер быти не мает». В тоже время, не желая излишне обострять ситуацию, Ягеллон согласился уменьшить вдвое размер пересуда и подтвердил необходимость подготовки изменений в Статут. Сейм предпринял было попытку сформировать комиссию для разработки таких изменений, создание которой предусматривалось еще решениями Берестейского сейма 1544 г. Однако прийти к единому мнению о кандидатурах десяти членов комиссии, участники сейма так и не смогли и Сигизмунд-Август пообещал, что назначит их самостоятельно. Ходатайствам благородного сословия о расширении его экономических прав на сейме 1551 г. повезло еще меньше; под тем или иным предлогом Ягеллон отказался их рассматривать или переносил принятие решения на неопределенный срок. В тоже время по просьбе шляхты государь подтвердил действительность норм Городельской унии 1413 г. относительно недопуска на высшие государственные должности лиц, не исповедующих католическую веру.

Еще одной проблемой привлекавшей внимание литовской знати на протяжении длительного времени было усиливавшееся проникновение поляков на государственные посты и в экономику Великого княжества. Беспокоило литовцев и возобновление в Короне настроений в пользу более тесной унии между двумя странами, при которой Литва должна была присоединиться к Польше. Если польская магнатерия, пишет Гудавичюс, «…уже привыкла не обострять ситуацию великодержавными декларациями и была более озабочена фактической гегемонией, — то напористая мелкая шляхта, возродив аннексионистские претензии, обратила взор на Волынь, Подолье и Киев». Польские послы на совместных сеймах настойчиво напоминали, что уния между Короной и Великим княжеством существует с момента ее подписания в Крево уже более 160 лет и перечисляли захваченные литовцами «польские земли», в том числе и Луцк. При этом поляки являлись самой многочисленной группой среди переселявшихся в Литву иностранцев, как среди шляхты, так и среди городского населения.

Еще при короле Сигизмунде в 1538 г. обеспокоенный такой ситуацией литовский сейм подчеркивал, что Великое княжество не ниже по своему статусу Польского королевства и требовал, чтобы поляки не получали пожалований. В 1547 г. сейм добился согласия Сигизмунда-Августа на точное определение литовско-польской границы. Кроме того королю пришлось пообещать, что при переездах из Короны в Великое княжество польские придворные не будут его сопровождать или будут приезжать только как гости, не вмешиваясь в литовские дела. На сейме в 1551 г. литовские магнаты и шляхта решительно высказались против инкорпорации с Короной, и выступали даже против общих с поляками сеймов. Но, ни решения сеймов, ни обязательства нового монарха, который казалось, был искренним сторонником независимости Великого княжества и оставлял без внимания заявления поляков о необходимости укрепления унии, не смогли сдержать усиливавшийся поток переселенцев из Короны. Показательно что в 1554 г. литовский сейм вновь требовал, «…абы на Подляшье и на Волыню именей не куповали чужеземцы, ани жадными причинами не поседали, кгды ж тым не мало паньства Великого Князъства убываеть». Тогда же волынская шляхта обращалась к Ягеллону с просьбой о принудительном выкупе всех земель, приобретенных поляками на Волыни. Кроме того, на этом же сейме волыняне вновь подняли вопрос о привилегиях магнатов и требовали, чтобы члены Рады панов выдали переманенных крестьян, а те из них, кто имел владения на Волыни, судились бы по Волынскому праву. Однако со ссылкой на необходимость внесения изменений в Литовский статут, им было вновь отказано.

* * *

В 1552 г. в Литовском государстве прошла новая волна ревизий оборонных сооружений на южных «украйнах» страны. В ходе люстрации помимо обследованных ранее городов было проверено состояние замков в Киеве, Каневе, Черкассах, Виннице, Мозыре, Чернобыле и Овруче. Благодаря составленным ревизорами описаниям известно, что Киев, располагал в те годы замком с 14 шестиугольными и 1 четырехугольной башнями с «…покрытьем добрым, з помосты, с столъбами, с стрельбами земъными, середними, верхними», 133 городнями «…з помосты, з подсябитьем, з дверьми, а с столъбами, гд? их потреба» и двумя воротами с подъемными мостами. Стены замка были деревянными, обмазанными глиной, с внутренней стороны в них были сделаны коморы для хранения припасов. На территории замка размещалось три православных и одна католическая церковь, несколько десятков домов. Для обороны замок располагал 15 пушками с соответствующим запасом пороха, селитры, железа. Комендантом замка считался киевский воевода.

Как и предыдущая ревизия, люстрация 1552 г. выявила многочисленные недостатки в организации защиты южных рубежей Литвы и расположенных там оборонительных сооружений. По распоряжению Сигизмунда-Августа местные урядники приняли определенные меры для их устранения. В частности, по приказу короля от 21 июня 1552 г. маршалок Волынский земли В.-К. Острожский приступил к восстановлению замка в Брацлаве. Для технического руководства работами монарх направил инженера и квалифицированных рабочих, а для охраны от нападения татар поручил Острожскому собрать местное шляхетское ополчение. Кроме того Василий-Константин получил в свое распоряжение наемников, собрав таким образом войско порядка четырех тысяч человек. Под охраной таких внушительных сил к началу 1553 г. брацлавский замок полностью восстановили, за что Сигизмунд-Август, по мнению Ульяновского, подтвердил право князя Острожского на его наследственные владения.

В том же году в Киев, «…на выгонянье людей ку работе замку нового» был направлен некий Андрей Люля. Ремонты оборонительных сооружений выполнялись и в других городах, но как показали результаты ревизии в Виннице, проведенной после завершения работ, их качество нередко было низким. Отмечая данное обстоятельство, ревизоры писали, что в Винницком замке «…хоженье на бланкох и порожнему человеку трудно, помосты невезде, и то неровные, и инде высокий, инде низкие и подсябытье з бланок тесно». Объясняя на примере Киевского замка причины частых (в среднем каждые десять лет) ремонтов защитных сооружений юго-западной Руси П. Г. Клепатский пишет, что происходило это из-за ненадежного строительного материала, в качестве которого использовались сосновые брусья. Но главной причиной постоянных недоделок и недостатков было то, что «…замок редко «дбале» был «роблен», вследствие случайных недосмотров и явных злоупотреблений великокняжеских урядников: там нет «покрытья» и через то «каплет», там — «ямы покопаны», вследствие чего стены не имеют надлежащей опоры, — все эти недочеты способствовали тому, что замок или преждевременно гнил, или разваливался».

Между тем Киевский замок по-прежнему являлся важнейшим защитным сооружением не только для прилегающих территорий, но и всего юго-восточного пограничья Великого княжества. Значение Киева в оборонительной системе страны в Вильно хорошо понимали, называя его защитными «воротами всего панства» от угрозы с юга, но привести в надлежащее состояние городской замок, очевидно, так никогда и не удавалось. К тому же замок располагался на вершине одной из киевских гор, получившей позднее название Киселевка, и все, что происходило на его территории, хорошо просматривалось, а соответственно и могло простреливаться с соседних вершин. Путем нехитрых фортификационных работ отмеченный недостаток можно было устранить, но по словам того же Клепатского, «…при тогдашней халатности все было предоставлено на волю судеб, и никаких сооружений для прикрытия замка не было сделано». В результате такого отношения Киев и его многочисленные монументальные сооружения, еще сохранявшиеся как-то в предшествующие века, и приобрели тот заброшенный вид, о котором сообщали путешественники конца XVI–XVII ст.

В описываемый период под воздействием татарских нападений продолжался отток населения из Киева и его окрестностей. В сравнении с результатами люстрации середины предшествующего столетия ревизия 1552 г. показала, что количество населенных пунктов на Киевщине и дворов в них значительно сократилось, а в самом Киеве проживало около 3 600 жителей. Среди немногочисленных обитателей города ревизоры отметили козаков, но не в качестве постоянных жителей, а гостей, которые приезжая «…до Кiева з верху, з низу, або з заполья» должны давать наместнику воеводы грош. Административным и экономическим центром бывшей столицы Руси были замок и торговая площадь, от которой расходились узкие, кривые улицы, превращавшиеся в сложнейший лабиринт из переулков и тупиков. Тесно застроенные районы перемежались пустошами, создавая хаотичную картину, что позволило люстраторам отметить, что в Киеве «…ни места порядного, ни улиц слушных нет». Но, несмотря на непрезентабельный вид, город оставался центром воеводской власти, а пролегавший через него путь на Москву считался безопасным и, по заявлениям литовских властей, единственно легальным. Впрочем, заботы Вильно о наполнении казны за счет пошлин от проходивших через Киев купеческих караванов, нередко вступали в противоречие с личными интересами местной администрации. Старосты пограничных замков и даже сам киевский воевода иногда проводили обозы с товарами, минуя таможенные заставы, в стороне от «дороги звыклое до Киева через поле», получая за это соответствующее вознаграждение.

Сообщают источники и о многочисленных злоупотреблениях киевских урядников в отношении горожан. В жалобе на Г. Ходкевича, направленной Сигизмунду-Августу в 1556 г. киевляне сообщали, что воевода незаконно забирал себе «…от рыбы десятую рыбу, а от каждое судины меду пресного поветщины по грошу, а от вару пива такеж по грошу». Жаловались киевляне и на нарушения Ходкевичем их прав на самоуправление, когда воевода «от соли с комяги и з возу мыто на себе брати кажеть». Но вопреки обращениям горожан к Ягеллону, в борьбе между киевской общиной и наместниками, об отдельных эпизодах которой мы уже рассказывали, воеводе удалось одержать существенную победу. В грамоте, направленной Сигизмундом-Августом киевским мещанам в том же 1556 г. указывалось, что «…со всих доходов, месту тамошнему наданых и в привильи их местском описаных, перед воеводами киевскими личбу они чинити повинни будуть». Таким образом, в нарушение норм магдебургского права киевский воевода официально получил право вмешиваться в местное самоуправление, что могло нанести непоправимый ущерб интересам городской общины. Кроме того, король передал под контроль воеводы киевские шинки, освободив его от отчетности перед государственной казной. В этих условиях мещанам пришлось напомнить государю, что, согласно предоставленным городу привилегиям, в том числе при подтверждении в 1545 г. самим Сигизмундом-Августом магдебургии Киева, содержание шинков было отнесено «к пожитку их местскому» и являлось одним из источников пополнения городского бюджета. Обращение киевлян возымело действие и в 1558 г. первоначальный порядок сбора доходов от шинков был восстановлен. Отныне киевская община дважды в год должна была платить «господарю» определенную сумму от собранных с шинков средств без вмешательства со стороны воеводы, а в городе запрещалось держать шинки любому, кроме «мещан киевских или кому они позволят».

* * *

Забота короля Сигизмунда-Августа об укреплении защитных сооружений на границах подвластных ему стран не была случайной. В Литве и Польше царил мир, но по периметру их территорий обстановка была крайне неспокойной. На западе продолжались бои между османами и Габсбургами за венгерские земли. Фактически правивший в Трансильвании бывший советник Яна Запольи Д. Мартинуцци пытался лавировать между двумя грозными противниками. Признав ошибочным отказ от сотрудничества с королем Фердинандом, Мартинуцци вступил в переговоры с австрийцами и обещал вернуть Габсбургу трансильванские владения малолетнего короля Яна-Сигизмунда в обмен на герцогские поместья в Силезии. Королева Изабелла воспрепятствовала планам Мартинуцци и Трансильванское княжество стало укрепляться в качестве отдельного государственного образования. В 1551 г. вошедшие на территорию княжества немногочисленные войска Габсбурга были атакованы турками. Особых успехов османам добиться не удалось, но Мартинуцци решил, что ему необходимо принять меры для подтверждения своей лояльности перед Стамбулом. Его действия были расценены как предательство, и с молчаливого согласия Фердинанда трансильванского правителя казнили. На следующий год турки предприняли крупную военную кампанию. Две группировки османов брали одну за другой венгерские крепости, но после объединения 70-тысячное войско турок не смогло взять город Эгер. В течение пяти недель гарнизон Эгера, насчитывавший порядка двух тысяч человек, отражал все атаки противника и, в конце концов, туркам пришлось отступить. Положение не занятых османами венгерских территорий было отчаянным, но, по словам Контлера, «…первый пример стойкого сопротивления защитников Эгера оказал очень глубокое психологическое воздействие на страну». У венгров появилась надежда, что независимость их страны не потеряна окончательно.

На восточных рубежах подвластных Ягеллону стран подошло к концу давнее противоборство Московии и Крымского ханства за обладание татарскими государствами Поволжья. Остановленная на западном направлении усилиями Литвы и Польши московская экспансия обрушилась на Казань и Хаджи-Тархан. Весть о том, что казанцы пригласили к себе хана Едигера, достигла Москвы в марте 1552 г. Тогда и был решен вопрос о новом походе на непокорный город. «Кружок молодых мечтателей, приближенных к царю, — пишут А. А. Зимин и А. Л. Хорошкевич, — вынашивал планы переустройства России, сулившие ей великое будущее. В своих пламенных проповедях протопоп придворного Благовещенского собора Сильвестр призывал к покаянию в грехах. Костромской дворянин Алексей Адашев, вместе с отцом съездивший в Турцию, рассказывал о порядках в Османском султанате». Для объективности отметим, что входившие в Избранную раду «молодые мечтатели» и митрополит Макарий к тому времени уже предприняли ряд серьезных шагов по обновлению Московского государства. Был проведен так называемый Стоглавый собор, положивший начало реформам в церковной жизни. Долгое время московская церковь, являвшаяся скорее ростовщиком, предпринимателем и крупным землевладельцем, чем пастырем, находилась в полном разброде. Особые нарекания на заседаниях Собора вызывали нравы тех священников, которые совершали богослужения один раз в 5–6 лет, приходили в церковь в пьяном виде и произносили молитвы навыворот. Не лучше положение было и в монастырях, где монахи и игумены пьянствовали и пировали, а распутные женщины беспрепятственно приникали за стены «святых обителей». Принятые Стоглавым собором меры за чистоту нравов духовенства должны были поднять авторитет священников и способствовать усилению престижа всей Московской митрополии.

Особое место в замыслах Избранной рады занимали завоевания, которые должны были прославить молодого московского царя. В этих целях в Московии были осуществлены крупные преобразования в военной сфере. Как сообщает А. Е. Тарас в основу военной реформы Ивана IV легли предложения литвинского шляхтича И. С. Пересветова, служившего ранее в надворном отряде Ф. Сапеги, у венгерского короля Я. Запольи, короля Фердинанда и в Молдавии. После перехода на службу Московии Пересветов использовал полученный в европейских странах опыт для подготовки проекта государственных, военных и судебных реформ. Его главные предложения сводились к тому, что стране нужна сильная самодержавная власть, опирающаяся на постоянное, хорошо обученное и вооруженное войско. Командиров в армии следовало назначать по способностям, а по не степени знатности; выплату жалованья служилым людям и производство оружия, особенно артиллерии, обеспечивать за счет казны. Рекомендации Пересветова легли в основу военной реформы в Московии ив 1550 г. там было создано трехтысячное «стрелецкое войско» из вольных людей, получавших от казны землю и жалование в обмен на обязательство о пожизненной службе. Первым серьезным испытаем для реорганизованного московского войска, и стал назначенный на лето 1552 г. поход на Казань.

В конце весны «на лугах» вокруг Москвы собралось огромное войско. Выступление было назначено на середину июня, но не успели московитяне отойти от столицы, как пришли вести о приближении крымчаков во главе с Девлет-Гиреем. Узнав о планах царя напасть на Казань, крымский правитель попытался привлечь в качестве союзников Ногайскую орду и Хаджи-Тарханское ханство. Однако ногайские и хаджи-тарханские правители предпочли не вмешиваться и, не дождавшись от них ответа, Девлет-Гирей выступил против Московии с наспех собранной армией. Основной расчет хана строился на том, чтобы дождавшись ухода царя на Волгу, осадить Москву и тем самым отвлечь Ивана от планов о завоевании Казани. Но сообщения разведки о выступлении московитян в поход оказались преждевременными, и татары появились в окрестностях Рязани, когда основные силы царя еще только начинали движение в направлении Волги. Это позволило московитянам быстро перенаправить свои войска навстречу степнякам. Татары, не желая возвращаться в Крым без добычи, предприняли попытку захватить Тулу. Но при приближении армии царя крымчакам пришлось забыть об осаде и спешно уйти в степь, бросая обозы и артиллерию. Воспрепятствовать планам Москвы атаковать Казань Девлет-Гирей не сумел, и оставалось надеяться, что волжское ханство вновь сможет самостоятельно отстоять свою независимость.

В августе 1552 г. столица Казанского ханства была окружена армией Московии, численность которой впятеро превосходила количество защитников города. В составе царского войска помимо московской конницы, стрельцов и артиллерии были касимовские татары, мордва, черкесы, а также наемники: немцы, итальянцы и поляки. В конце месяца началась осада с помощью построенных под руководством итальянцев и установленных против всех ворот Казани деревянных башен. Артиллерия вела массированный обстрел крепости, а имевшие по три ряда бойниц башни шаг за шагом подвигались ближе к городским воротам. В начале сентября под руководством некоего «литвина Розмысла» московитяне подорвали тайный ход, по которому осуществлялось водоснабжение Казани. Осажденные стали испытывать нехватку воды, но мужественно держались, отвечая огнем своей артиллерии и совершая вылазки в стан врага.

К концу сентября башни были подвинуты вплотную к воротам города и московитяне начали готовиться к решающему штурму. Выйдя из крепости, казанцы предприняли попытку опрокинуть противника, отчаянно бились врукопашную у ворот. Ценой громадных усилий царскому войску удалось сдержать их натиск и закрепиться на городских стенах. 1 октября окружавшие Казань рвы были засыпаны, в стенах с помощью подрывов проделаны проломы. Все было готово к последней атаке, но, по словам Зимина и Хорошкевич «…царь медлил. В одной из полотняных церквей для него служили молебен. Дважды присылали за ним, а он все еще не мог собраться с силами. Наконец, только когда русские знамена развевались на всех городских стенах, «самодержец» сел на коня». 2 октября 1552 г. Казань пала. По сохранившимся описаниям после захвата московитянами города местное мужское население было истреблено почти поголовно, женщины и дети перебиты или Уведены в плен в таком количестве, что, как свидетельствует летопись, «…у всякого человека руского полон татарьской бысть». Попал в плен и последний казанский хан Едигер. По мнению Гайворонского вряд ли те татарские приверженцы Москвы, которые «…годами боролись за усиление русского влияния в Казани, ожидали подобного итога своей деятельности. В пожарах пылали их собственные жилища, лавки и амбары, а земля была густо укрыта мертвыми телами их родственников». Захватили завоеватели и бесчисленные табуны принадлежавших казанцам лошадей.

После завершения боев царь Иван вошел в разграбленный город и посетил опустевший ханский дворец. Уезжая, московский правитель распорядился погасить тлевшие пожары и убрать с улиц завалы трупов. Не упустивший случая тоже явиться на пепелище Шах-Али лично поздравил своего московского покровителя с разгромом Казанского юрта, неоднократно изгонявшего касимовского хана со своего престола. В опустошенном городе был оставлен гарнизон под командованием двух военачальников, а царь с основной частью войска двинулся в Москву. При этом, вопреки советам опытных воевод Иван распорядился возвращаться своей поредевшей армии по неудобной дороге вдоль Волги. В результате, по сведениям Зимина и Хорошкевич, из 100–200 коней, захваченных каждым московским воином в Казани, в конце пути осталось по два-три. Это вызвало недовольство царем со стороны участников похода. Недовольны были Иваном и воеводы, в том числе А. Курбский, которым после завершения торжественного празднования победы быстро пришлось вспомнить, что они всего лишь «государевы холопы». Выявились и неприятные моменты для самого Ивана и его ближайшего окружения. Когда принималось решение о завоевании Казани, предполагалось, что «…успешное завершение войны должно было поднять авторитет царя. Однако его поведение в решающие моменты показало, что 22-летний царь не способен успешно справляться с обязанностями военачальника. По контрасту со спокойным и выдержанным двоюродным братом Владимиром Старицким малодушие царя еще отчетливее бросалось в глаза. Хотя митрополит Макарий на торжественном молебне и польстил Ивану IV как «по царьски храбрствующему», это не подняло его авторитета в глазах окружающих. Вскоре после завоевания Казани произошел конфликт царя с военачальниками».

Мы не будем останавливаться на анализе последствий завоевания Казани с точки зрения их воздействия на внутреннее положение в Московском государстве — для нашего повествования оно интереса не представляет. А с точки зрения влияния данного события на политику Польского королевства и Великого княжества Литовского отметим, что падение Казанского ханства означало для этих стран исчезновение последней возможности влиять на ситуацию в глубоком, «восточном» тылу Московии и отвлекать ее силы от юго-западной Руси. Такая ситуация стала закономерным итогом давнего, еще со времен короля Казимира, пренебрежительного отношения, а зачастую и откровенного предательства правителями Литвы и Польши своих волжских союзников, которые в отличие от Крыма не угрожали их землям и имели выгодные позиции для нанесения ударов по центральным регионам Московии. Ухудшились и позиции окончательно потерявшего надежду на восстановление Золотой Орды Крымского ханства. Отныне речь шла не столько о возвращении Московии в положение подвластного татарам региона, сколько о существовании самого Крымского юрта. Ситуация еще более осложнится, когда через год Москва уничтожит Хаджи-Тарханское ханство и возьмет под свой контроль волжский торговый путь на всем его протяжении. Казалось бы, что пока за спиной Бахчисарая находится мощная Османская империя, крымчаки могут не беспокоиться о судьбе своего государства. Однако поддержка Стамбула не избавляла Крым от ударов усилившей свою мощь Московии, и вопрос был только в том, в каком направлении — западном или южном — двинут свои войска, жаждавшие новых завоеваний молодые «кремлевские мечтатели».

* * *

Через два года после смерти жены король Сигизмунд-Август, который до конца своих дней так и не смог смириться с потерей Радзивлянки, дал согласие на новый брак. Как и при первом браке Ягеллона, основные мотивы его женитьбы леяшли в политической плоскости. Московский царь пытался восстановить контакты с Веной, и Сигизмунду-Августу следовало укрепить связи с Габсбургами. Кроме того, после двух бездетных браков король не терял надежды выполнить свой долг по продлению династии Ягеллонов. В случае смерти Сигизмунда-Августа отсутствие у него наследника могло привести к разрыву персональной унии между Польским королевством и Великим княжеством Литовским, что, несомненно, облегчило бы реализацию замыслов Московии по завоеванию «исконно русских» земель юго-западной Руси. Сходство причин первого и третьего брака литовско-польского монарха предопределило и выбор невесты — ею стала родная сестра покойной Ельжбеты Австрийской Екатерина. До брака с Сигизмундом-Августом 19-летняя Екатерина уже успела побывать замужем за князем Мантуанским и овдоветь. По приказу короля в Вену отправился Н. Радзивилл Черный, который, как свидетельствует сохранившееся монументальное живописное полотно, представлял особу своего государя при церемонии заочного венчания. Свадьбу Ягеллона с очередной дочерью короля Фердинанда, называемой в литературе Екатериной Австрийской, Екатериной Мантуанской, а также Екатериной Гонзаго назначили на июнь 1553 г.

За несколько месяцев до бракосочетания брата в Плоцк прибыла венгерская королева Изабелла с сыном Яном-Сигизмундом. Туда же приехали Сигизмунд-Август и Бона с младшими принцессами. Впервые за несколько лет королевская семья собралась вместе. Несомненно, в ходе встречи в Плоцке Бона вновь пыталась улучшить отношения с сыном, а также выражала озабоченность судьбой трех незамужних дочерей. К тому времени Софии исполнилось 31, Анне — 30, а Екатерине — 27 лет и старая королева все настойчивее занималась поиском подходящих партий для дочерей. Еще в январе 1552 г. Бона встречалась с Сигизмундом-Августом в Радоме, когда тот возвращался из Литвы после похорон Радзивлянки. Разговор шел в основном о замужестве трех сестер короля, при этом Бона, не проявляя излишней щепетильности, согласна была выдать дочерей и за своих прежних политических противников. Но, по мнению итальянки, приданое Софии, Анны и Екатерины было слишком мало и для привлечения знатных женихов, королева просила сына увеличить его размер. В случае если Сигизмунд-Август удовлетворил бы просьбу матери, Бона заявляла о готовности дополнительно увеличить приданое дочерей за счет собственных средств. Затем итальянка спровоцировала еще одну встречу с сыном, но Ягеллон не реагировал на ее просьбы. Король по-прежнему подозревал мать в отравлении двух его жен и при личных встречах с Боной принимал меры предосторожности. Кроме того, Сигизмунд-Август тщательно следил за действиями матери и ее финансовыми операциями. В 1552 г. король, сообщая Николаю Радзивиллу Черному, что Бона «много и часто высылает» денег в Италию, выражал обеспокоенность, «что ничего не останется» и королевская семья лишится накопленных матерью средств. В свою очередь Бона, видимо опасаясь, что сын перехватит направляемые ею деньги, незадолго до его третьего брака отправила на родину большую сумму при посредничестве Я. Л. Папакоды.

Как и намечалось, свадьба короля Сигизмунда-Августа и Екатерины Австрийской состоялась 22 июня 1553 г. в Кракове. В ходе торжеств Бона подчеркнуто уступала первое место королеве Изабелле, стараясь тем самым показать Габсбургам первенство прав своей старшей дочери и ее сына на венгерский престол. Но, ни ухищрения итальянки, ни брак Ягеллона с дочерью Фердинанда не повлияли на улучшение отношений между венгерской королевой и австрийцами. Король Фердинанд по-прежнему старался установить свое господство над Трансильванией, и Изабелле пришлось остаться в Польше на неопределенный срок. А королева Бона, убедившись окончательно, что она не сможет восстановить прежнее влияние на сына и свое положение в Польском государстве, стала готовиться к возвращению в Италию. Достойную жизнь на родине ей должны были обеспечить деньги, накопленные старой королевой в банке Венеции. К тому времени, судя по портретам, Бона превратилась в довольно грузную даму с малопривлекательным, одутловатым лицом, в которой было трудно узнать миловидную, грациозную девушку, покинувшую Италию 36 лет назад.

Что же касается взаимоотношений между королем Сигизмундом-Августом и Екатериной Австрийской, то исследователи о них почти ничего не сообщают. Королева Екатерина не смогла пробудить чувства потрясенного смертью Радзивлянки Ягеллона, а потому их брак был похож на множество Других браков, заключенных по политическим мотивам. По этой причине после 1553 г. личная жизнь литовско-польского монарха, привлекавшая ранее столь пристальное внимание, исчезает со страниц исторических исследований. Но на смену трагической истории любви польского короля и его подданной уже шла другая, не менее трагическая и запутанная история жизни Галшки Острожской, одной из богатейших наследниц подвластных Ягеллону стран. Повествование о том, как несметные богатства и человеческая жадность обратили жизнь юной княгини Острожской в череду трагических испытаний мы начнем несколько позже, а пока, чтобы не нарушить последовательность событий продолжим рассказ о судьбе пылкого русинского публициста Станислава Ореховского.

После завершения Петроковского сейма 1550 г. католические епископы приняли энергичные меры против сторонников Реформации. Им удалось добиться от короля издания эдикта, в котором Ягеллон пригрозил еретикам изгнанием из страны, недопущением в сенат, неполучением должностей и предписывал старостам помогать духовенству в искоренении протестантской ереси. После выхода эдикта многие протестантские проповедники, опасаясь преследований, бежали за границу. На состоявшемся в 1551 г. в том же Петрокове синоде в Польском королевстве, по словам Н. Дейвиса впервые стал ощутимым дух Тридентского собора. Заочными приговорами католические иерархи присуждали протестантов к лишению чести и имущества, женатых ксендзов лишали приходов и предавали анафеме. Не был забыт и Ореховский, демонстративно нарушивший своей женитьбой такой основополагающий догмат католической церкви как целибат. Перемышльский епископ Дзядуский привлек писателя к своему суду, намереваясь признать его брак незаконным. В ответ Ореховский, подобно Мартину Лютеру прибил на дверях церкви объявление, в котором с возмущением писал, что католический клир хочет вернуть его «в содом», из которого он спасся благодаря женитьбе. Гневно обличая «…всех тех, что лживо похваляются целомудрием, когда же в действительности они шкодливые повесы, явные прелюбодеи и тайные содомиты» Ореховский заявлял, что он останется «непреклонным в своем святом браке… на погибель тех, что создали Божье право своими дьявольскими постановлениями». Более того, Ореховский направил послание папе Юлию III, в котором требовал признать его брак законным и угрожал, что в противном случае поднимет против понтифика весь мир. «Подумай, Юлий, — писал Ореховский, — и не раз подумай, с каким человеком ты будешь иметь дело. Не с итальянцем, а с русином, не с твоим папским подданным, а с жителем того королевства, в котором сам монарх должен уважать права шляхты». Столь дерзкий вызов рядового каноника главе католического мира не мог быть оставлен без последствий. Обвинив Ореховского в том, что своими действиями он вредит торжеству «истинной веры» епископ Дзядуский объявил его еретиком.

Однако жесткие меры со стороны его противников не остановили публициста. Он пишет памфлет «Разрыв с Римом» (Repudium Romae), занявший достойное место в ряду лучших антипапских произведений европейской литературы эпохи Возрождения и Реформации. В своем памфлете Ореховский резко критиковал сам институт папства, называя его, как и протестантские полемисты коварным и опасным врагом европейских народов. По его мнению, папа Римский являлся тираном, свирепым ненавистником образования, науки и искусства, польские католические епископы — изменниками родины, а монахи — грабителями и прожорливой саранчой, объедающей страну. Разоблачая лицемерие, аморальность, и распущенность католического духовенства, публицист требовал положить конец вмешательству церкви в светские дела. Следует отметить, что поднимаемые Ореховским проблемы приобрели особую актуальность на фоне происходивших в то время в Короне событий. В октябре 1551 г. краковский епископ А. Зебжидовский заочно огласил протестанта К. Крупку еретиком и лишил имущества, а выполнить этот приговор должен был краковский гродский суд. Попытка католического духовенства присвоить себе право судебного преследования шляхты из-за ее религиозного выбора, вызвала новую вспышку возмущения по всей Польше. На региональных сеймиках шляхта требовала отмены церковной юрисдикции в Делах светских особ, и тем самым выступала в защиту свободы совести. Королю, старавшемуся не вникать в межконфессиональные вопросы, пришлось отменить решение Зебжидовского. В 1552 г. Петроковский сейм денонсировал церковную юрисдикцию на год, что стало первой серьезной победой шляхты в борьбе с католической иерархией. В дальнейшем сеймы неоднократно продлевали срок денонсации.

В судьбе самого Ореховского памфлет «Разрыв с Римом», получивший широкую известность как книга «очень грозная и опасная для католицизма», стал выражением высшей точки конфликта писателя с церковными, и что самое опасное — светскими властями. В отличие от истории с Крупкой король Сигизмунд-Август утвердил решение епископа Перемышля что могло повлечь самые серьезные последствия. Ореховскому угрожала конфискация имущества, изгнание и даже смерть если он не покинет родину. Однако то обстоятельство, что он жил в «королевстве, в котором сам монарх должен уважать права шляхты» спасло Ореховского от расправы. Как сообщает Д. Наливайко, на защиту публициста встала «падуанская молодежь» (молодая русинская шляхта, получившая образование в западных университетах), которая повсюду сопровождала Ореховского, воинственно бряцая саблями. Сам писатель, в тот критический период жизни, не раз заявлял о намерении вернуться «к самой древней и наисвятейшей греческой церкви», к которой принадлежал «по своему материнскому роду». Наконец, опасаясь, что популярный публицист действительно перейдет в лагерь «еретиков или схизматиков», католические епископы приостановили исполнение вынесенного Дзядуским приговора.

В нашем повествовании мы не можем в должной мере отразить все направления творчества Станислава Ореховского и перечислить все его произведения полемического, риторического, философского и исторического плана. Его труды, пользовавшиеся в свое время огромной популярностью и неоднократно переиздававшиеся, рассеянны по библиотекам всей Европы, многие из них составляют библиографическую редкость, а многие, к сожалению, утеряны. Наибольшее количество рукописей Ореховского-Роксолана хранится в настоящее время в библиотеках Кракова и Львова. Отметим также, что со временем напряженная борьба с католической иерархией подорвет духовные силы «Рутенского Демосфена». Взгляды Ореховского изменятся и к началу 1560-х гг., примирившись с Римом, он начнет критиковать все то, за что недавно выступал с такой смелостью. Свою предыдущую деятельность Ореховский осудит как греховную, и будет стремиться искупить вину перед католической церковью путем усердного служения. Разрешится и проблема с его браком — жена Ореховского умрет, и писатель будет высказывать удовлетворение, что смог вернуться в состояние безбрачия. Но, несмотря на такую метаморфозу, Станислав Ореховский по-прежнему оставался одним из самых популярных публицистов и, как мы увидим далее, живо откликался на происходившие события.

* * *

Вначале 1550-х гг. начинается служебная карьера одного из самых романтических героев украинской истории — князя Дмитрия Вишневецкого. После явки к ревизорам Кременецкого замка в 1545 г. следующий раз источники упоминают о князе Дмитрии спустя три года. В 1548 г. Д. Вишневецкий участвовал в походе на Турцию под руководством Бернарда Претвича и Богуша Корецкого. В том же году будущий козацкий предводитель привлекался к суду за «…причинение обид подданным королевы Боны». Энергия молодого Вишневецкого явно требовала разумного применения и в 1550 г. Сигизмунд-Август направляет его на один из самых опасных участков южной границы Литвы — назначает черкасским и каневским старостой. Очевидно, решающую роль при принятии решения о пожаловании Вишневецкому указанных должностей сыграла рекомендация Б. Претвича. В поданной в тот год королю докладной записке с ярким описанием неспокойной приграничной жизни, барский староста перечислил новых на границе людей, которые с недавних пор «начали упражняться в рыцарской службе». Среди этих молодцов Претвич особо выделил князя Дмитрия, охарактеризовав его как одного «из наиболее выдающихся репрезентантов борьбы с татарами». Самому Вишневскому назначение в Черкассы и Канев давало возможность проявить свою рыцарскую удаль и существенно поправить трудное материальное положение, в котором пребывала его семья.

По причине отсутствия достаточных средств к существованию на протяжении всего XVI в. князья Вишневецкие были одними из самых неутомимых «слуг» литовских государей на опасных постах пограничных наместников. Как пишет Яковенко, в династии Вишневецких, ведущих свое начало от великого литовского князя Гедимина, «…культ личной доблести отчетливо доминировал над другими добродетелями, а получение воинской славы считалось самым главным залогом подтверждения достоинства рода (для сравнения идеальную Доминанту поведения князей Острожских можно в общих чертах возвести к «мудрости», князей Четвертинских — к «благочестию» и тому подобное). Такие приоритеты родовых ценностей формировались не в одном поколении, а касательно Вишневецких еще и были дополнительно усилены тем фактом что не очень состоятельному роду пришлось утверждаться в фамильном княжеском достоинстве благодаря собственной сабле». В данном контексте, продолжает Яковенко, не выглядит случайным, что молодой князь Дмитрий покинув на слуг хозяйство и малолетних братьев, рано выехал из дома в поисках славы.

Пограничные войны с татарами середины XVI в. осуществлялись своеобразными партизанскими методами с одной, и с другой стороны, поскольку формально Османская империя и Крымское ханство находились в состоянии мира с Польшей и Литвой. В условиях неподконтрольной центральным властям Вильно и Кракова партизанской войны в сознании шляхты все больший престиж получал образ христианского героя-рыцаря, воина с переднего края противостояния мусульманской угрозе. «Это привлекало, — отмечает Яковенко, — в отряды приграничья юношей из самых знаменитых семейств, которые, как писал современник, «редко уходили с Поля, считая это своего рода охотой» Так, силой обстоятельств, сложилась, так называемая аристократическая страница в истории раннего козачества, которая благодаря общим интересам и одинаковому образу жизни объединила (хотя и ненадолго) козаков-простолюдинов не только с малоимущей шляхтой, которая козакованием зарабатывала на пропитание, но и с гордыми магнатами, искателями рыцарской славы». «Ходили в козаки» или «коза-ковали» очень многие магнаты Волыни, Подолья и Галичины, одновременно пополняя козаками свои надворные отряды. Но произошедшие к тому времени изменения в образе жизни козаков, необходимость перехода от распыленных по степи мелких ватаг к более крупным формированиям со своими внутренними законами и порядками требовали появления яркого лидера, авторитетного для всех слоев разнородного по своему составу козачества. В отличие от пограничных старост, занимавшихся организацией козачьих формирований так сказать «снаружи», не смешиваясь с козачьей средой, указанный лидер должен был возглавить козаков «изнутри» и вывести их на новый организационный уровень. Именно таким вожаком и стал «муж ума пылкого, отважный, умелый вояка» князь Дмитрий Вишневецкий.

После назначения на должность черкасского и Каневского старосты Вишневецкому удалось быстро найти общий язык с днепровскими козаками. Личная храбрость и рыцарство, сочетавшееся в характере князя с удальством и склонностью к авантюрам, привлекали людей, приученных быстро переходить от мирных занятий к боевым действиям. Сам Вишневецкий на первых парах действовал в рамках обычной для пограничного старосты карьеры. В 1552 г. он вместе с Претвичем участвовал в походе на Очаков. Собранные под его началом козаки начинают часто нападать на татарские поселения, и в том же году Девлет-Гирей жаловался королю Сигизмунду-Августу, что из Черкасс, Канева и Киева «…козаки конные и водные под замки цесаря Турецкого и под наши замки и улусы» подходят и захватывают скот.

Описываемый период в жизни Вишневецкого отмечен еще одним, малоизвестным обстоятельством: князь Дмитрий примет участие в негласном состязании за руку и приданое Галшки Острожской. В 1552 г. единственной дочери безвременно умершего князя Ильи Острожского исполнилось тринадцать лет и ее обширные владения уже привлекали пристальное внимание многих предприимчивых женихов. Правда мало кто из претендентов на руку юной княжны знал, что вопрос о выборе мужа для богатейшей наследницы Великого княжества Литовского находится в центре внимание не только ее семьи и могущественных магнатов, но и самого короля Сигизмунда-Августа. Мать невесты Беата Костелецкая-Острожская начала хлопоты о будущем ее замужестве, когда Галшке исполнилось 10 лет. В 1550 г. Беата даже намеревалась прибыть на сейм, чтобы обсудить этот вопрос с Ягеллоном. Но Сигизмунд-Август в отличие от своего отца не столь охотно поддерживал бывшую воспитанницу королевской семьи. Не желая встречаться с Беатой, Ягеллон поручил Николаю Радзивиллу принять необходимые меры и не допустить приезда княгини Острожской.

Очевидно, уже тогда Сигизмунд-Август не имел намерения доверять судьбу Галшки ее матери и полагал необходимым принять непосредственное участие в выборе кандидата в мужья волынской наследницы. К активным действиям в таком, казалось бы сугубо внутреннем вопросе Дома Острожских монарха подталкивала политическая ситуация в Польше, где началось противостояние королевской власти и «партии» магнатов во главе с недавним союзником Ягеллона коронным гетманом Яном Тарновским. Ульяновский пишет: «Для короля было очень важно, чтобы мужем Галшки стал представитель Короны и его сторонник, что подорвало бы позиции антикоролевской «партии» среди русинской и литовской магнатерии». Намерения монарха стали особенно очевидны, когда в 1551 г. он провел через литовский сейм «Устав и постановление относительно замужества девушек после смерти отца», по которому матерям запрещалось выдавать дочерей-сирот без согласия ближайших родственников мужского пола, а также «приятелей». На первый взгляд в ситуации с Галшкой такое решение, исключавшее возможность замужества княжны по воле амбициозной Беаты, усиливало позиции Василия-Константина, как ближайшего родственника и главы рода Острожских. Но в наиболее выгодном положении, по мнению Ульяновского, оказался сам Ягеллон, являвшийся главным опекуном Галшки, за которым и должно было остаться решающее слово. В подтверждение этого, продолжает украинский историк, передавая Костелецкой решение сейма, Сигизмунд-Август особо подчеркнул, что его нельзя нарушать и запретил Беате способствовать браку дочери с польскими магнатами Зборовскими, своими родственниками Костелецкими или еще с кем-либо без его ведома. Очевидно, в тот момент Ягеллон еще не выбрал из числа своих сторонников кандидата в мужья Галшки, который в полной мере соответствовал бы его политическим интересам.

Четко выраженная воля монарха не остановила ни Беату, ни других влиятельных лиц, имевших собственное представление о том, кто должен стать мужем княжны Острожской и распоряжаться ее богатствами. Помимо матери будущей невесты, протежировавшей сыну калишского воеводы Мартина Зборовского, в скрытую игру включились многие литовские магнаты, имевшие собственных женихов для юной Острожской. Неслучайно в письме к Николаю Радзивиллу Черному от 10 января 1552 г., Сигизмунд-Август отмечал, что идут разные разговоры и разные люди «стараются» о браке Галшки и предлагал всему этому противодействовать. Полный перечень участников тайного «соревнования» вряд ли станет когда-то известен, поскольку немало потенциальных женихов и их покровителей не отважились открыто выразить свои намерения. Тем не менее, известно, что, к примеру, Николай Радзивилл Рыжий протежировал как минимум двум кандидатам: князю Дмитрию Вишневецкому и подольскому воеводе Яну Николаю Мелецкому. Интересно, что Вишневецкому одновременно обещал поддержку и В.-К. Острожский, который, по заявлению князя Дмитрия, у него даже «ратку (часть платы — А. Р.) взял». После провала затеи с женитьбой на Галшке Вишневецкий высказывал обиду в отношении обоих своих покровителей, а особенно князя Острожского, который несмотря на полученную «ратку» отдал племянницу другому. Объясняя причины, в силу которых Радзивилл и Острожский не слишком заботились о семейном счастье Д. Вишневецкого, историки вспоминают об авантюрном характере князя, который мог подтолкнуть его к растрате приданого невесты. Однако думается, что здесь имеет место перенос сведений о склонности Вишневецкого к бесшабашным действиям из более поздних периодов его жизни. В бытность князя старостой черкасским и каневским, ни о каких особо отчаянных поступках Дмитрия Вишневецкого источники не сообщают, хотя вскоре они не замедлили появиться.

* * *

Уже в начале 1553 г. Вишневецкий совершает шаг, свидетельствовавший о том, что князь готов отказаться от положения наместника государя и связать свои честолюбивые планы и жизнь непосредственно с козаками. Из написанного в то время Сигизмундом-Августом письма известно, что Вишневецкий «на острове Хортица, против Конских Вод, рядом с крымским кочевьем» собрал козаков, и начал строить замок. План, выдвинутый когда-то предшественником князя Дмитрия на посту старосты черкасского и каневского О. Дашковичем, последовательная реализация которого приведет козаков к созданию Запорожской Сечи, начал воплощаться в жизнь. В дальнейшем появление постоянных укреплений на днепровских островах станет мощным импульсом для консолидации украинского козачества, утверждения его организационной структуры и формирования самосознания козаков как отдельной социальной группы.

Князь Дмитрий Вишневецкий

Рассказывая о строительстве Д. Вишневецким замка на о. Хортица, украинские историки обращают внимание на то, что появление в середине XVI в. прообраза Сечи было вполне закономерным. Среди важнейших причин, обусловивших зарождение днепровской твердыни, ученые называют внутреннюю потребность козачества в собственной организации в связи с ростом его численности, а также необходимость защиты освоенных козаками земель от возрастающей татарской агрессии. Постоянное расширение козацких промыслов сопровождалось появлением на уходах временных сторожевых постов, или же засек. Местные администрации, зная об уходах и получаемых с них козаками доходах, требовали уплаты различных поборов. К примеру, при упоминавшейся ревизии 1552 г. в описании черкасского замка были довольно четко указаны расположение и границы уходов, а также отмечено, что староста берет с допущенных им в уходы козаков «…овса осмак, то есть пять солянок, круп солянку, солоду солянку, колеса або умовыть на то пенязями або медом». К середине XVI в. большая часть расположенных недалеко от пограничных городов уходов уже контролировалась властями. В свою очередь козаки, стремясь уклониться от возраставших поборов и контроля со стороны наместников, уходили все дальше в степь, а часть из них оставалась там на зимовку. В результате появлялись новые козачьи сторожевые посты и «городки», образовывавшие целую систему временных укреплений. Но продолжительное пребывание объединявшихся в большие отряды козаков вдалеке от пограничных замков и городов вызывало необходимость в постоянном, хорошо укрепленном месте для базирования таких отрядов. Роль такого «укрепрайона» и должен был играть замок, построенный Вишневецким и его козаками на о. Хортица в 1553 г.

В каком месте Хортицы князь Дмитрий поставил свой замок, точно неизвестно; этот вопрос дискутируется в отечественной историографии до сих пор. Судя по короткому времени строительства это было сравнительно небольшое укрепление, как и большинство замков юго-западной Руси того времени. Долго в своем островном замке Вишневецкий не задержался: в том же году он вместе со своим отрядом отправился в Турцию. Интересно, что перед этим король Сигизмунд-Август в письме к Н. Радзивиллу выражал опасение, как бы Вишневецкий не перешел к туркам, «…оставив пограничные земли, порученные его охране». Вскоре Радзивилл сообщил королю, что Вишневецкий действительно «…со всей своей ротой, то есть со всем козачеством и хлопством, которое держал около себя, съехал к туркам». Несколько необычное предвидение королем «отъезда» князя Дмитрия дает некоторым авторам основание предполагать, что Вишневецкий был за что-то обижен на Ягеллона. Также сообщается, что по прибытии в Стамбул князь Дмитрий и козаки поступили на службу к султану Сулейману. Однако, как отмечает Яковенко, ни место нахождения Вишневецкого на турецкой территории (Стамбул или Акерман), ни цель его поездки остаются неясными. Неизвестны и детали пребывания Вишневецкого в Турции, за исключением сообщения о том, что османы принимали гостя с почестями.

Между тем поступок князя Дмитрия вызвал в Литве и Польше тревогу — опасались, как бы он не навел турок на юго-западную Русь. Король Сигизмунд-Август даже обратился к Радзивиллу с вопросом: «Как бы того князя, к себе вернуть и каким способом?» Но опасения Ягеллона относительно лояльности бывшего старосты не оправдались, нападения османов не последовало. Не долго пробыл в Турции и Вишневецкий со своими людьми. В начале марта 1554 г. при посредничестве своего друга и соратника по пограничным войнам Н. Сенявского князь Дмитрий предстал перед Сигизмундом-Августом Чем мотивировал Вишневецкий самовольное оставление порученного ему наместничества и пребывание в Турции, неизвестно, но очевидно его объяснения вполне удовлетворили монарха. Более того, Ягеллон вновь решил доверить князю Дмитрию охрану южных рубежей Литвы. Но место черкасского и каневского старосты было уже занято, и король вводит для Вишневецкого новую должность — «стражник на Хортице». Ранее в Великом княжестве подобной должности не существовало и Ягеллону пришлось воспользоваться опытом Польши, где организация охраны границы была возложена на «коронного стражника» с резиденцией в Камянец-Подольском. Введение аналогичной должности в Литве специально «под Вишневецкого» внешне выглядело как проявление особой милости монарха к князю, но, несомненно, Сигизмунд-Август преследовал при этом не только интересы защиты южных рубежей от набегов татар. Поручая новому «стражнику» охрану приграничья и устройство на Хортице оборонных сооружений, Ягеллон рассчитывал получить в лице островного гарнизона средство контроля за действиями козаков. Показательно, что в том же году литовский сейм, усиливая направленные против козачества меры, запретил принимать козаков в великокняжеских владениях.

Вернувшись на Хортицу, Вишневецкий укрепил свой замок, стараясь превратить его в хорошо защищенную сильную крепость. Он обращается к королю с просьбой прислать ему пушки и артиллеристов, но как всегда, литовские власти оказались не готовы к реализации столь нужных для безопасности страны планов. Более того, как сообщает В. Замлинский, встревоженный излишней активностью князя Дмитрия Сигизмунд-Август попытался отозвать его с острова, приглашая к себе «на какое-то короткое время». На период отсутствия «стражника» на Хортицу должен был прибыть его двоюродный брат с ротой и оставаться «на том месте, пока тот вернется». Однако Вишневецкий приглашение короля проигнорировал и прибег к обычному для козаков способу получения всего необходимого. По описанию Замлинского, он «…организовал поход на Ислам-Кермен с тем, чтобы за счет добытых трофеев укрепить Хортицкие укрепления. Ворвавшись в замок Ислам-Кермена, козацкие отряды до основания разграбили его, а потом сожгли. Пушки вывезли в Хортицкую крепость». Несомненно, таким же способом получались и другие припасы для островного гарнизона, самостоятельно добывавшего свой «козацкий хлеб». Известно, что в 1554 г. козаки забрали у татар 13 060 овец, 66 волов, 8 табунов лошадей и т. д. Нельзя конечно утверждать, что весь этот скот отбили люди Вишневецкого, но часть указанной добычи, вероятно, попала в замок на острове. Необходимо также отметить, что специфические условия южного пограничья и проживание в единой общине козаков, драбов, бояр и слуг содействовало зарождению в гарнизоне Хортицы своеобразной военно-политической организации, модели будущего запорожского сообщества. Вместо задуманного королем Сигизмундом-Августом средства контроля над козаками крепость на Днепре по образному выражению М. Ф. Владимирского-Буданова стала гнездом «низовой вольницы, которая послужила потом зерном будущей Сечи». Хотя вряд ли это высказывание стоит воспринимать буквально — слишком короткий исторический срок просуществует «замок Вишневецкого». Думается, более точными являются слова М. Грушевского, назвавшего князя Дмитрия Вишневецкого «духовным отцом очага новой украинской плебейской республики», получившей более позднее название Запорожская Сечь.