Глава XLI. Три свадьбы и одни похороны

Участие в Стародубской войне и командование сформированным на его средства отрядом не могли освободить Илью Острожского от его семейных и имущественных проблем. Вторая семья отца оставалась для молодого князя чужой, и Илья не только не собирался делиться с мачехой и ее детьми «родовым приоритетом», но и демонстративно дистанцировался от них. Достаточно убедительно об этом свидетельствуют те изменения, которые князь Илья внес в родовой герб по праву главы Дома Острожских. По описанию О. Однороженко, с 1535 г. гербовая печать князя была дополнена немецким щитом, разделенным на две половины. В первой части щита помещался «…традиционный родовой знак князей Острожских, каким мы его знаем по печатям ХIV — начала XVI в., в виде соединенных столбом двух полукружий, которые лежат концами вниз над шестиконечной звездой». При Илье отличительной особенностью этого знака от предыдущих, стало размещенное в нижней части изображение полумесяца, повернутого рогами вверх. Но главное отличие герба И. Острожского от гербов его предков содержалось во второй части щита. Там было размещено изображение кентавра, держащего натянутый лук и целящегося стрелой в собственный хвост в виде змеи. Этот символ являлся родовым гербом знаменитых литовских князей Гольшанских, из семьи которых происходила мать Ильи — Татьяна Семеновна. Появление его изображения в гербе Острожских стало олицетворением родственных связей Ильи с Гольшанскими, а заодно и неприязни, которую старший сын Константина Ивановича испытывал к князьям Слуцким.

Также отметим, что постоянно нуждавшийся в деньгах Илья, не стесняясь, передавал в залог общие с младшим братом и сестрой имения, что вызывало болезненную реакцию Александры Слуцкой. Ни одна из сторон не стремилась к налаживанию отношений и взаимная неприязнь между взрослыми членами семейства покойного Константина Острожского только усиливалась. Эта вражда наложила негативный отпечаток и на восприятие Ильи его малолетним братом Василием. Ученые полагают, что после 1530 г. братья больше не виделись, но в сознании Василия закрепился враждебный образ Ильи, сформированный и подогреваемый матерью маленького Острожского. Очевидно, не забыл Василий и о. погроме в родном Турове, который ему пришлось видеть в четырехлетием возрасте после возвращения из Киева с похорон отца. Взрослый же Илья не проявлял интереса к маленькому брату и, по сведениям историков, при жизни упомянул о нем в своих документах только два раза: при разделе наследства отца и в своем завещании.

Не заладились отношения Ильи и с другой ветвью рода Острожских — князьями Заславскими. Ранее мы упоминали, что в связи с отсутствием четкого разграничения владений между несколькими поколениями Острожских и Заславских неоднократно возникали конфликты. Кульминацией сложных взаимоотношений двух ветвей некогда единого княжеского рода стал начавшийся в 1536 г. судебный процесс, сопровождавшийся, по выражению того же Однороженко, «…интригами при дворе, силовым противостоянием и полным разрывом отношений». Следует указать, что судебное разбирательство между И. Острожским и князьями Заславскими имело долгую предысторию и получило со стороны украинских историков различные оценки. По версии выдвинутой В. Собчуком, обладавший огромным влиянием Константин Острожский относился к своим родственникам недостойно, отобрал у них значительную часть владений и едва не разорил Заславских. Перечисляя множество эпизодов, в которых, по его мнению, великий гетман злоупотреблял своим положением, Собчук прямо обвиняет К. И. Острожского в том, что «…он составил от имени абсолютно недееспособного Андрея Жаславского (Заславского — А. Р.) акт об усыновлении им Ильи Острожского и переходе к последнему в случае смерти названого отца трети его отчины». В данном случае речь идет о старшем сыне князя Юрия Заславского — Андрее, страдавшем душевной болезнью и проживавшем первоначально у своего младшего брата Ивана, а после его смерти — у Константина Острожского. Известно, что в 1520 г. бездетный князь Андрей составил документ, которым он «брал за сына» Илью Острожского и для того «…абы по моем животе души моей памятка была», переписывал на него 1/3 отчинных имений, а также третью часть принадлежавшей ему половины Острожской, Луцкой и Заславской пошлин. Документ был засвидетельствован подписями и печатями авторитетных свидетелей, в том числе Киевского митрополита Иосифа Солтана, Альберта Гаштольда и Яна Радзивилла, которые «при том были и того добре звдоми». с помощью данного документа, по мнению Собчука Константин Острожский намеревался в дальнейшем захватить с «…согласия киевского митрополита и нескольких влиятельных лиц» значительную часть владений Заславских.

С другой точки зрения, которую представляет В. Ульяновский, «…К. И. Острожский и его сын Илья не пренебрегали законом, и чувство правды в моральном смысле было для них в ряде случаев полностью присуще». Анализируя перечисленные Собчуком конфликтные ситуации между двумя ветвями княжеского рода, Ульяновский последовательно доказывает, что выдвигаемые Собчуком в адрес Константина Острожского обвинения могли иметь иные, не корыстные мотивы поступков гетмана. Применительно же к описываемому эпизоду с дарением Андреем Заславским части своих имений Илье Острожскому Ульяновский резонно отмечает, что факт нахождения среди свидетелей А. Гаштольда вполне подтверждает добросовестность данного документа. В противном случае Альберт Гаштольд как известный правовед и ярый политический противник Константина Острожского не только не засвидетельствовал бы дарственную, но и непременно придал бы гласности факт обращения к нему с просьбой подтвердить сомнительную сделку. Все это, по мнению Ульяновского, «…позволяет нам поддержать позитивный образ К. И. Острожского даже на уровне поместных дел во времена, когда такое поведение вельмож было не нормой, а скорее исключением». Но вернемся к изложению обстоятельств, непосредственно связанных с судебным процессом.

После смерти Константина Ивановича король Сигизмунд поручил опеку над Андреем Заславским Илье Острожскому. По сведениям Собчука в июле 1534 г. появился еще один документ за подписью князя Андрея, которым треть своей отчины он передавал приемному сыну уже при жизни, а остальные две трети заложил за большую сумму денег, которую вроде бы задолжал Илье. Свидетелями этого акта выступили луцкий епископ Антоний, жидичинский архимандрит Арсений, владимирский староста князь Федор Сангушко и некоторые другие известные на Волыни лица. Вскоре после составления данного документа князь Андрей умер, и принадлежавшая ему часть родовых имений Заславских должна была отойти к Илье Острожскому. Однако вдова Ивана Заславского княгиня Елена и их сын Кузьма посчитали такой переход половины родовых владений князьям Острожским неправомерным. В жалобе на имя короля Сигизмунда Заславские заявляли, что князь Андрей при жизни «розуму зуполного» не имел и не мог распоряжаться своими имениями. Данное обращение и положило начало длившемуся несколько лет процессу, в ходе которого отношения сторон продолжали ухудшаться. В начале 1536 г. дело дошло даже до применения пушек. Из жалобы Кузьмы Заславского известно, что урядник Острожских Тупило, «…приехавши моцно, кгвалтом з делы и з гаковницами и з ручницами под замок его Жеславль, слуг и людей его побил и поранил и многии шкоды поделал».

Сам Илья, занятый укреплением замка в Брацлаве, для чего ему в порядке исключения было выделено из казны 700 коп грошей, при рассмотрении иска Заславских не присутствовал. Король Сигизмунд, полагая, что восстановление пограничных укреплений является более важным делом, отклонил требование Заславских о вызове Острожского в суд для «очевистой росправы» и интересы ответчика защищал его представитель. 20 мая 1536 г. Ягеллон принял предварительное решение, согласно которому треть владений переданных Андреем Заславским Илье до окончательного разрешения спора должен был держать князь Острожский, а залоговые две трети забирались в секвестр государя. Специально назначенные Сигизмундом шляхтичи должны были составить детальное описание всех спорных имений и получаемых с них доходов. Илье Острожскому было направлено предписание предстать перед королем после возвращения из Брацлава и рассмотрение дела пошло по обычной неспешной процедуре. Готовясь к решающей схватке в суде, обе стороны выдвигали новые требования и представляли дополнительные доказательства.

* * *

В политическом плане молодому Острожскому предстояло определиться, к какой из двух группировок литовской знати ему следует примкнуть. Один из этих кланов по-прежнему возглавлял канцлер и виленский воевода Альберт Гаштольд. Руководство второй группировкой после смерти Константина Острожского унаследовал вместе с должностью великого гетмана Юрий Радзивилл. Заняв все руководящие посты в государстве, представители двух кланов не подпускали никого к вершинам власти в Литве. Для успешной карьеры аристократам приходилось делать выбор в пользу той или другой группировки, и не обладавший собственным политическим весом молодой Острожский не был исключением. Казалось бы, огромный авторитет отца и прежние связи Константина Ивановича с Радзивиллами должны были обеспечить Илье видное место среди сторонников великого гетмана. Однако несколько неприятных столкновений с Юрием Радзивиллом, а главное клубок проблем, связанных с женитьбой Ильи делали такой выбор Острожского маловероятным. Вопрос о том, кто станет женой молодого волынского князя, оказался настолько сложным, что привел к еще одному громкому судебному процессу под председательством короля Сигизмунда.

Как мы помним в 1523 г. Константин Острожский заключил устное соглашение о браке Ильи со старшей дочерью Ю. Радзивилла Анной. Кандидатура будущей жены И. Острожского была, таким образом, давно определена, но в середине 1530-х гг. оказалось, что все причастные к предстоящему браку лица придерживаются другого мнения. Чаще всего сообщается, что в 1536 г. Радзивилл, достигнув договоренности с Альбертом Гаштольдом о свадьбе Анны с сыном канцлера Станиславом, предложил Острожскому жениться на своей младшей дочери Барбаре. Происходившая из одного из богатейших литовских семейств и заслуженно слывшая красавицей Барбара, безусловно, была выгодной партией даже для такого родовитого жениха как Илья, однако он решительно отказался. По мнению многих авторов, причиной отказа волынского князя от брака с Барбарой могли стать как чувства Ильи к другой женщине, так и дурная слава сестер Радзивилл об их добрачных неразборчивых связях с мужчинами. Как отмечают историки, в Литве, принявшей христианство значительно позже Польши, женщины пользовались большей независимостью, в том числе и в сексуальных отношениях. По распространенному в те времена в Короне мнению литовки не могли выдержать долгое время без мужчин, из-за чего период вдовства в Великом княжестве составлял только шесть недель, а не год и шесть недель как в богобоязненной Польше. Также утверждалось, что многие женщины в Литве имеют любовников с разрешения мужей и те даже иногда оплачивают таких любовников; что состоятельные вдовы содержат специальных прислужников и т. д. Понятие морали в среде литовской знати действительно было размыто, а наличие любовницы или любовника являлось едва ли не нормой. Очевидно, такой свободой поведения отличались и многие женщины из рода могущественных Радзивиллов: уже упоминавшаяся тетка сестер Анны и Барбары княгиня Анна Мазовецкая, их мать Барбара Коланка и наконец, сами сестры. Однако вступление в брак с женщиной, которая имела или имеет любовников, пишет Ульяновский, считалось у аристократии все-таки предосудительным, поскольку давало основания для сомнений в легитимности потомства и наследования. Такое обстоятельство, безусловно, могло стать решающим аргументом для Ильи, но ситуация с женитьбой молодого Острожского была еще более запутанной. Дело в том, что Илья не только не хотел в нарушение воли отца вступать в брак с дочерью Радзивилла, но и, как выяснилось впоследствии, намерен был жениться на Беате Костелецкой, дочери бывшей любовницы короля Сигизмунда Катаржины Тельничанки и Анджея Костелецкого. Но, обо всем по порядку.

16 октября 1536 г. Ягеллон по просьбе Ю. Радзивилла обратился к Илье Острожскому с предложением, чтобы тот выполнил заключенное его отцом соглашение и «…дочьку пана виленьского, панну Ганъну собе замалженъку взял». В обращении короля речь шла именно об Анне, а не о Барбаре, хотя какие-то договоренности о женитьбе сына А. Гаштольда на старшей дочери великого гетмана все-таки существовали. Как сообщает Ульяновский, 20 октября того же года А. Гаштольд и Ю. Радзивилл предстали перед Сигизмундом. Подтвердив наличие соглашения о браке Станислава и Анны, вельможи заявили, что, не желая «…князя Ильи от приязни домов своих отдаляти» они аннулировали указанную договоренность. Более того, канцлер и великий гетман проинформировали короля, что Станислав женится на младшей дочери Радзивилла Барбаре и назвали дату их бракосочетания. Таким образом, формального основания для отказа Острожского от выполнения давнего соглашения о его женитьбе на Анне Радзивилл не было. Тем не менее, князь Илья отказался от свадьбы под тем предлогом, что согласия на такой брак он не давал. Раздосадованный великий гетман обжаловал отказ Острожского вступить в брак с его дочерью королю Сигизмунду и тот направил к Илье своих представителей. Посланцы Ягеллона долго уговаривали Острожского выполнить волю отца, пока Илья не отправил королю письмо с официальным отказом от брака с Анной Радзивилл и просьбой уведомить о его решении отца невесты. Затем князь Острожский лично прибыл ко двору и, заявив, что передает дело на рассмотрение государя, просил Ягеллона о заступничестве. Имел ли уже в то время Илья определенные намерения в отношении Беаты Костелецкой и был ли проинформирован о его намерениях король Сигизмунд, остается неясным. Однако уже в начале апреля 1537 г. во время пребывания короля в Остроге Илья, по сведениям Ульяновского, сумел окончательно склонить Сигизмунда на свою сторону, а возможно и согласовать с ним план дальнейших действий. Соответственно Ю. Радзивилл, посетивший Ягеллона во Львове, не смог получить от государя согласия на передачу дела для рассмотрения в Вильно.

На начавшийся 3 июня 1537 г. в Кракове процесс оба магната не явились, поручив защиту своих интересов доверенным лицам. Представитель Ильи отрицал правомерность договоренности Константина Острожского и Юрия Радзивилла на том основании, что литовское законодательство не регулирует подобного вида соглашения. Довод о том, что разрешение на брак между Ильей и Анной было дано папой Климентом II под условием получения согласия жениха и невесты, сторона Острожского не использовала, так как не располагала соответствующим документом. В свою очередь представитель великого гетмана, не вдаваясь в обсуждение существа дела, настаивал на его передаче в Литву для рассмотрения Радой панов, поскольку спор касался двух литовских магнатов. Обладая в Великом княжестве огромным влиянием, Радзивилл рассчитывал на вынесение Радой вердикта в свою пользу. Король, не желавший передавать дело литовцам, оказался в сложном положении и отложил вынесение решения под предлогом проведения дополнительных консультаций.

* * *

Рассмотрение дела о понуждении Ильи Острожского к браку с Анной Радзивилл переносилось несколько раз. В ходе одного из заседаний король со ссылкой на Литовский статут заявил, что законодательство Великого княжества не содержит нормы, по которой монарх должен передавать кому-то свое верховенство в суде, а потому не имеет значения, где именно он будет вести разбирательство. Таким образом, ходатайство Радзивилла о передаче дела Раде панов было отклонено, что стало первым успехом Ильи в «брачном» процессе. Истцу и ответчику неоднократно предлагалось принять личное участие в продолжавшемся в Кракове процессе, но в отличие от трижды являвшегося на заседания Острожского Радзивилл так в суд и не прибыл. На последнем заседании, проходившем 17–20 декабря 1537 г. обе стороны, вновь представленные доверенными лицами, повторили свои доводы. При этом выяснилось, что помимо договоренности о браке Анны с Острожским и Гаштольдом, ее отец заключил аналогичное соглашение с Яном Заберезинским. Таким образом, великий литовский гетман «торговал» дочерью сразу на три стороны. Кроме того, было предъявлено и написанное несколькими месяцами ранее письмо А. Гаштольда и Ю. Радзивилла к Илье, в котором вельможи со ссылкой на договоренность о браке их детей, предлагали Острожскому жениться не на Анне, а на ее сестре Барбаре. Публичное оглашение этих обстоятельств, по выражению Ульяновского, превратило дело в форменный скандал, и предопределило решение Сигизмунда. Вердиктом от 20 декабря король освободил Илью Острожского от обязательства жениться на Анне Радзивилл, а все соглашения по данному вопросу объявил аннулированными. Решение Ягеллона было внесено в одну из книг Литовской метрики (архива канцелярии Великого княжества Литовского) и молодой глава Дома Острожских получил право устроить свою судьбу по собственному усмотрению. Предоставленной ему возможностью князь Илья был намерен воспользоваться в самом ближайшем будущем, тогда как его несостоявшаяся невеста — Анна Радзивилл — сможет выйти замуж только спустя десять лет.

Объясняя причины, в силу которых в споре о праве И. Острожского самостоятельно выбрать себе жену король Сигизмунд оказался на его стороне, отдельные авторы полагают, что этому способствовала королева Бона, чьей политике в Литве противостоял Юрий Радзивилл. Но, не отвергая в целом влияния Боны на исход дела, нам представляется более убедительной версия о том, что в освобождении молодого Острожского от брачных обязательств перед Радзивиллами, больше всего был заинтересован сам Ягеллон. Придерживающиеся такой точки зрения историки обращают внимание на определенную тайну, окружавшую происхождение Беаты Костелецкой, с которой князь Илья намеревался сочетаться браком. В свое время мы достаточно подробно описали обстоятельства, связанные с женитьбой короля Сигизмунда на Барбаре Заполья и вынужденным расставанием Ягеллона с Катаржиной Тельничанкой. Не возвращаясь к уже известным читателю событиям, напомним, что исследователи до сих пор гадают: прервались ли интимные отношения Сигизмунда и Катаржины после того, как оба они обрели законных супругов, или муж Тельничанки Анджей Костелецкий был только ширмой для продолжавшейся связи давних любовников. Во втором случае Беата, родившаяся после недолгого брака Тельничанки с Костелецким, вполне могла быть внебрачной дочерью короля, также как и трое предыдущих детей Катаржины. Показательным является и то, что появившаяся на свет после смерти ее официального отца А. Костелецкого Беата была взята к королевскому двору. Там она воспитывалась вместе с дочерьми Сигизмунда от его брака с Барбарой Заполья и также как и они, попала под опеку и сильное влияние Боны. Неудивительно, что когда Беата выросла, современники отмечали в ее характере наличие многих черт, присущих властолюбивой и капризной королеве.

Конечно, нельзя исключить, что внимание монаршей четы к Беате объяснялось не тайным отцовством Сигизмунда, а вполне объяснимой заботой Ягеллона о дочери женщины, которую он когда-то любил. Как мы знаем, король не забывал о своей давней подруге до конца ее дней и время от времени оказывал Тельничанке необходимую поддержку. Такую же заботу Сигизмунд постоянно демонстрировал и в отношении всех детей Катаржины. В отношении Беаты это выражалось в том, что в детстве ей обеспечили хорошее содержание и воспитание при дворе, а когда она выросла, Сигизмунд и Бона взяли на себя хлопоты о ее замужестве. Красивая, не имевшая скандальной славы и пользовавшаяся королевской милостью Беата привлекала внимание многих женихов из среды польско-литовской знати. Но, очевидно, самой выгодной партией для воспитанницы королевской четы являлся князь И. Острожский с его огромными владениями. При этом забота об обеспеченном будущем Беаты не исключала и дальновидного расчета Боны приобрести через Илью сильное влияние на Волыни. В 1536 г. королева получила в подарок от мужа принадлежавший ранее ее пасынку виленскому епископу Яну г. Кременец, расположенный по соседству с владениями Острожских. Ян, ранее один из крупнейших землевладельцев Волыни, укрепил кременецкий замок (достроил третью башню) и заселял опустошаемые татарами территории. Но после назначения познаньским епископом он перебрался в Польшу и потерял право на владение землями в Великом княжестве. Кременец, а вместе с ним 2 предместья, 6 сел, 1 поселение и 1 двор Сигизмунд передал Боне и королевская семья, таким образом, сохранила все свои владения на Волыни. Самой же Воне подарок мужа, помимо материальных выгод, давал возможность укрепить позиции в юго-западной Руси и более активно вмешиваться в политическую ситуацию в Литовском государстве. В глазах королевской четы перечисленные обстоятельства должны были свидетельствовать в пользу молодого волынского князя, претендовавшего на руку их воспитанницы. Именно поэтому историки и склонны полагать, что вынося решение в пользу Ильи Острожского по иску о принуждении его к браку с Анной Радзивилл, король Сигизмунд руководствовался своим желанием устроить судьбу Беаты Костелецкой. То, что его вердикт вызовет недовольство одного из могущественнейших магнатов Великого княжества Литовского, а главное нарушит посмертную волю Константина Острожского, чье мнение Сигизмунд раньше высокого ценил, короля не волновало.

Чтобы завершить тему о «брачном» скандале, в котором столкнулись интересы самых влиятельных особ Литовского государства, сообщим, что еще до завершения судебного процесса 18 мая 1537 г. в представительной усадьбе Гаштольдов Гераноях (ныне село в Гродненской области Беларуси) состоялась свадьба Станислава Гаштольда и Барбары Радзивилл. К моменту вступления в брак, занимавшему должность новогрудского воеводы младшему Гаштольду исполнилось 29 лет, а Барбаре было около 15 лет. Точная дата рождения невесты осталась неизвестной, но историки предполагают, что она появилась на свет в 1522–1523 гг. Приданое, полученное младшим Гаштольдом за юной и красивой женой, оценивалось в интервале от восьми до десяти тысяч коп литовских грошей, в том числе 24 отборных коня. Судя по описи личного имущества невесты, в которой упомянуто о множестве отделанных жемчугом вещей общей стоимостью порядка пятисот коп грошей уже в то время Барбара любила такого вида драгоценности. На случай своей смерти Станислав отписал Радзивлянке, как зачастую именуют Барбару Радзивилл в литературе, один из замков с окрестностями. Однако, отмечает Е. Бэсаля, остается загадкой, жил ли младший Гаштольд со своей женой? Несмотря на возраст супругов и то обстоятельство, что Станислав был последним в своем роду, детей у них не было. Отсутствие у Гаштольдов потомства дает основание предполагать бесплодие одного или обоих супругов, в том числе и из-за венерических заболеваний. Еще одной причиной отсутствия у молодой пары детей, по мнению современников, могло стать то обстоятельство, что Барбара слишком рано, еще до замужества «насладилась радостями ложа» с разрешения матери, которая по слухам тоже не всегда хранила верность мужу. Как мы помним, распространялись слухи и о сексуальной распущенности старшей сестры Барбары Анны, и неслучайно в период обсуждения возможного брака И. Острожского с одной из дочерей Ю. Радзивилла появилось высказывание: «Князь Илья попадает из одной грязи в другую». Показательно, что уже в декабре 1587 г. юную жену младшего Гаштольда упрекали во внебрачных связях. Очевидно, находившийся под полным контролем и материально зависимый от деспотичного отца Станислав мало импонировал предприимчивой Барбаре. Однако с политической точки зрения брак С. Гаштольда и Б. Радзивилл был для Литвы крайне удачен, так как позволял надеяться на примирение двух враждовавших между собой аристократических кланов. В действительности так и произойдет и два могущественных вельможи объединятся, правда, не столько из-за брака Станислава и Барбары, сколько на почве общего неприятия действий королевы Боны по укреплению своего благосостояния. В такой ситуации проблемой личного счастья безвольного мужа и обладавшей скандальной славой его красавицы-жены можно было пренебречь.

* * *

В середине 1530 — начале 1540-х гг. помимо интриг, направленных на дальнейшее укрепление влияния на внутреннюю и внешнюю политику Польши и Литвы королева Бона продолжала заниматься приобретением новых и увеличением доходности уже имеющихся у нее владений. Как сообщает Э. Гудавичюс, предприимчивая итальянка «…создала свой домен. Она выкупила огромные земельные массивы у Гаштольдов, Радзивиллов, Заберезинских, Ольшанских и завладела Тикоцином, Бельском, Бранском, Сурожем, Мельником, Кобрином, Пинском, Клецком, Ковелем, Кременцом в Полесье, Подляшье и на Волыни. По другую сторону границы ее владения сконцентрировались в Мазовии». Таким образом, по обе стороны литовско-польского рубежа располагался сплошной массив управляемых лично Воной и принадлежавших ей земель, по размерам превосходящий владения последних мазовецких князей.

В своих имениях образованная и умная королева строго надзирала за старостами, завела судебные книги и требовала во всем скрупулезных отчетов. Безжалостно карая за преступления и покушения на ее интересы, Бона одновременно заботилась о защите имущества своих подданных и находила пути к поощрению их деятельности. Применяемые королевой методы произвели настоящий переворот в хозяйственном управлении и принадлежавшие ей города стремительно развивались. Кременец на Волыни получил магдебургское право, стены городского замка были укреплены и наращены, возведены хозяйственные постройки, установлены пушки. Аналогичные благоприятные изменения происходили и в Гродно. В 1537 г. по инициативе королевы на левом берегу р. Ров на Подолье на месте сожженного татарами г. Ров был основан новый город, в котором была возведена крепость бастионного типа с трех сторон окруженная большим прудом. В честь своего родного Вари в Италии Бона назвала город Баром (ныне Винницкая область Украины). Старостой Бара стал шляхтич немецкого происхождения из Силезии Бернардо Претвич, ранее выполнявший дипломатические поручения королевы.

Но самым большим достижением Боны в области хозяйствования была реформа в области землеустройства, заметно улучшившая агротехнику во владениях королевы, а затем по ее примеру и во всем Литовском государстве. Желая обеспечить растущие потребности королевского двора и уменьшить его зависимость от шляхты, на протяжении 1580–1540-х гг Бона принимала меры по повышению доходности своих поместий, в том числе и в расположенных по соседству с Мазовией русинских землях. Предоставляя налоговые льготы, королева продолжила политику епископа Яна по заселению кременецких просторов, в том числе лежавших за р. Горынью Болоховских земель. Одновременно, зная опыт хозяйствования в Италии и Польше, она стала перестраивать местное землепользование по польской модели, которая в свою очередь копировала немецкую систему. Суть реформы заключалась в том, чтобы увязав повинности крестьян с размером обрабатываемой ими земли, повысить производительность сельского труда и увеличить размер получаемых доходов. Для достижения указанной цели вводились единицы измерения площади земельных участков вместо использовавшихся ранее мерных бочек посевного зерна для исчисления размера пахотной земли и условных возов сена для исчисления размера лугов. В качестве основной единицы измерения площади была принята волока (в среднем 21,25 га), состоявшая из 30 моргов и в зависимости от размера обрабатываемых крестьянами участков устанавливались их повинности. Земли были перемерены водочными единицами и распределены для обработки массивами, а не отдельными, разбросанными в разных местах «лоскутками». Вводилось и новое планирование застройки сел — улицами, куда переносились крестьянские усадьбы. За деревнями уличного типа закреплялись измеренные в волоках три земельных массива, в пределах которых каждой переселенной крестьянской семье выделялись свои наделы. Севооборот совершался в масштабе этих массивов (а также наделов), когда на каждом из них поочередно высевалась рожь, яровые и земле давался отдых под паром. Указанная система позволила не только связать размер крестьянского хозяйства с его потенциальной отдачей и поднять производительность сельского труда, но и навести порядок в учете сельскохозяйственных земель и контролировать их рациональное использование. При этом содержать дополнительный административный аппарат не требовалось, поскольку контроль осуществляли назначаемые из крестьян войты, получавшие за войтовство дополнительную землю. Кроме того для стимулирования продаж зерна Бона переводила крестьян на нежную ренту за выделяемые им земли.

Результаты принятых королевой мер не заставили себя ждать. По сведениям Ульяновского, доходы королевской семьи возросли в 2–4 раза, а отработанные под руководством Боны методы реформирования сельского хозяйства вскоре перестанут быть локальным явлением и выйдут за пределы личных владений итальянки. Уже в следующем десятилетии указанным реформам, получившим название «волочной помиры», было суждено приобрести общегосударственный масштаб и многое изменить в экономике Великого княжества Литовского. Однако в описываемые нами сороковые годы XVI в. предпринимаемые Боной меры по повышению эффективности сельского хозяйства не стали препятствием для выражения недовольства итальянкой со стороны знати. Особое раздражение шляхты и магнатов вызывала активность королевы-чужестранки в завладении различными, нередко сомнительными способами объектами недвижимости, особенно землей. В Литве, где королевская чета достаточно искусно лавировала между двумя группировками аристократов, недовольство действия Боны удавалось сдерживать. Сложнее было положение в Польском королевстве, где власть монарха была в большей степени ограничена привилегиями шляхты, открыто выражавшей недовольство Сигизмундом и его женой. Особенно остро это проявилось в 1537 г. в событиях, получивших в польской историографии название «петушиной войны».

Как пишет В. Грабеньский, на прошедшем в 1585 г. в отсутствие Сигизмунда Петроковском сейме «…шляхта постановила произвести так называемую «экзекуцию»[26], т. е. исполнение нарушенных законов, равно как и отмену привилегий, данных частным путем городам, церквям и монастырям. Опираясь на петроковское постановление, король начал экзекуцию с возвращения государственных земель, розданных после 1504 года частным лицам без разрешения сейма. Документальным основанием для экзекуции, в которой король видел средство для усиления казны, стали сведения из королевского архива, называвшегося коронной метрикой» Применение экзекуции к частным лицам, то есть в большинстве случаев к самой знати, вызвало недовольство благородного сословия. На начавшемся осенью 1536 г. очередном сейме в Петрокове, созванном в целях изыскания средств для продолжения войны с Молдавским княжеством, шляхта, по выражению Грабеньского, «устроила страшную бурю». Знать добивалась подтверждения собственности монарха на земли не на основании данных коронной метрики, а судебного решения, «…требовала отмены таможенных пошлин, от которых была освобождена привилегиями прежних лет, жаловалась на притеснения со стороны духовенства, роптала на разные противозаконна». В результате шляхта отказалась утвердить решение о сборе налогов для войны с Молдавией. В ответ Сигизмунд решил созвать летом 1537 г. «посполитое рушение», хотя войск противника на территории Короны тогда не было.

* * *

Сбор ополчения намеренно назначили на период жатвы в надежде, что шляхта не захочет потерять урожай и предпочтет откупиться деньгами. Однако после того как вопреки ожиданиям в районе Львова собралось 150-тысячное войско ополченцев, события вышли из-под контроля властей. Общее недовольство достигло предела, и шляхта провозгласила конфедерацию — направленный против короля союз. Необходимо пояснить, что конфедерация как общественный институт имел в Польском королевстве давнее происхождение и по своей природе являлся проявлением основного права людей на сопротивление. Приведя многочисленные примеры создания в Польше конфедераций с XIV по XVII вв. Н. Дейвис пишет: «Конфедерация — это вооруженный союз, объединение людей, которые поклялись бороться против причиненных им обид, пока не утвердится справедливость. Конфедерацию мог сформировать любой индивид или группа индивидов. Ее мог организовать и король или кто-то против него». Отличительной особенностью конфедерации от бунта, продолжает Дейвис, было то, что «…конфедераты каждый раз придерживались освященной временем процедуры. Они встречались в определенном месте и в определенное время, как на заседание своего сеймика, и составляли «акт конфедерации», где были перечислены их требования и жалобы». Присягнув бороться до смерти против своих обидчиков, конфедераты, «…регулярно собираясь, проводили совместные совещания, но, в отличие от сейма, принимали свои постановления о политике и тактике большинством голосов. Когда конфедераты достигали своих целей или терпели поражение в борьбе, их объединению формально наступал конец, и они освобождались от своей присяги. Фактически конфедерация была легализованной формой гражданской войны, и никто не считал ее чем-то необычным… Конфедерация была законной процедурой, ее организовывали граждане во имя общего блага, которые защищали право и осознавали, что защищают его. Зато бунт предполагал, что цель действий незаконна и законные процедуры не соблюдены».

Именно с такой формой гражданского вооруженного неповиновения и столкнулся королевский двор в 1537 г. Десятки тысяч конфедератов намеревались изменить польское законодательство путем давления на монарха вооруженной толпы, а Сигизмунд был слишком стар и слаб, чтобы разрешить конфликт силой. Особое недовольство шляхта высказывала в адрес Боны, которую обвиняли во вмешательстве в политику и общественные дела, введении при дворе чужеземных порядков, предоставлении высших постов своим фаворитам и покровительстве реформаторскому движению. В то время в Польше по инициативе Боны находилось большое количество гуманистов, которые, по словам Э. Рудзки, «…сами льнули к Реформации и других своим примером притягивали к ней. Соотечественник и духовник королевы Франц Лисманин принадлежал к числу самых ярых пропагандистов борьбы с церковью». Попустительская позиция Боны нивелировала и без того не слишком активные действия короля по предотвращению распространения в стране протестантского движения. В Целях борьбы с Реформацией Ягеллон запретил распространять и читать лютеранские книги, ввел церковную цензуру, уполномочил священников совершать обыски в частных жилищах, пригрозил лишением шляхетства тем, кто укрывал у себя еретических проповедников, и запретил посещать германские Университеты. По его приказу были казнены пятнадцать жителей Гданьска, объявленных подстрекателями введения в городе лютеранских порядков. Со своей стороны примас Польши объявил об отлучении от церкви всех еретиков, а синод принял решение ввести духовную инквизицию. «Однако, — констатирует Грабеньский, — ни грозные эдикты Сигизмунда, ни синодальные постановления не достигли цели, ибо не исполнялись». Да и трудно было ожидать чего-либо иного в стране, где сам монарх с одной стороны издавал приказы о преследовании протестантов, а с другой принял присягу и взял под свою защиту проклятого Папой католика-отступника прусского герцога Альбрехта, ставшего не только ленником Короны, но и польским сенатором. По словам А. Каминского, королю нелегко было отказать гражданам в праве религиозного выбора, если он признал его за собственным племянником.

Еще одним обвинением шляхты в адрес королевы во время «петушиной войны» получившей такое название из-за того, что за время волнений были съедены все куры в округе, стало плохое воспитание сына. Семнадцатилетний Сигизмунд-Август, возведенный благодаря интригам Боны на престол при жизни своего отца, не проявлял никакого интереса к политике, предпочитая ей развлечения и удовлетворение своих прихотей. Упрекая королеву в том, что молодой король по-прежнему ведет не рыцарский образ жизни, один из руководителей взбунтовавшейся шляхты Петр Зборовский говорил, что Сигизмунд-Август, «…тратит время в Кракове в окружении барышень в песнопениях и плясках». Занятый бесконечным множеством дел король Сигизмунд не находил времени, чтобы вникнуть, как воспитывается его наследник, а мать без стеснения пыталась превратить сына в слепо подчинявшееся ей орудие. В будущем это предвещало полное всевластие итальянки при безвольном сыне-монархе, что вызывало тревогу у многих представителей знати, обеспокоенных судьбой Польского королевства. Годом раньше палата депутатов польского сейма даже не захотела принимать присягу Сигизмунда-Августа, и по приказу отца ему пришлось присягать только в присутствии сенаторов.

Особенно тревожной перспектива всевластия Боны представлялась шляхте в связи с безмерным корыстолюбием королевы и ее злоупотреблениями при завладении землями и имуществом. Подчеркивая данное обстоятельство, тот же Зборовский заявлял в ходе волнений: «Королева столько ест, сколько хочет, а хочет столько, сколько ей нравится». Коронный гетман Я. Тарновский пытался выступать в защиту короля, но не желавшая слушать возражения шляхта ответила выстрелами в его сторону. Наконец, после семи недель волнений и составления перечня из 36 требований, направленных на ограничение королевской власти и сокращение привилегий церкви и сенаторов, шляхта разошлась по домам. Выдвинутые бунтовщиками требования так и не были выполнены, и казалось, что «петушиная война» закончилась для династии Ягеллонов без особых последствий. Но, как отмечает Рудзки, психологический эффект конфедерации 1537 г. был огромен, «…позиция двора значительно ослабла, результатом чего явилось торжественное подтверждение Сигизмундом Старым того факта, что польский престол в дальнейшем будет выборным». Беспрецедентный случай возведения сына на престол одновременно с правящим отцом в Польском королевстве больше нельзя было повторить, а, следовательно, Ягеллоны могли в будущем потерять трон этой страны. После завершения «петушиной войны» семидесятилетний король Сигизмунд заметно отошел от активной политики, но по-прежнему старался поддерживать шаткое равновесие между шляхтой и королевским двором, опиравшимся на магнатов и высших католических иерархов. Защищая католическую церковь, Ягеллон даже отклонил выгодное для казны предложение шляхты оставлять в стране направлявшийся в Рим церковный сбор.

Продолжались и действия шляхты против Боны. Состоявшиеся в 1539–1540 гг. польские сеймы постановили, что имущество, которое числится за королевой, является государственной собственностью. Это был прямой выпад против итальянки, но противодействовать ему королевский двор не смог. В результате Боне пришлось значительно сократить выкуп заложенных ранее королевских имений. В тоже время попытка знати приобщить Сигизмунда-Августа к «рыцарскому образу жизни» потерпела неудачу. В 1538 г. при обострении конфликта между Турцией и Польшей на территорию Молдавского княжества вошла армия султана Сулеймана, а волохи разрушили замок в Скале Подольской. Летом того же года польско-литовские войска под командованием коронного гетмана Я. Тарновского вступили на Буковину. Вместе с объединенной армией под опекой коронного гетмана в поход был отправлен Сигизмунд-Август. Однако дорога и условия боевых действий оказались слишком тяжелыми для изнеженного молодого короля, и он стал жаловаться в Краков на неудобства Когда вести о «лишениях» сына достигли Боны, она, по выражению хрониста, «подняла крик, сетуя и вопя». Вопли и просьбы королевы так затянулись, что король Сигизмунд отозвал сына из армии, положив тем самым конец эксперименту по приданию своему сыну большей мужественности. По преданию, своеобразной эпитафией неудавшейся попытке приобщить Сигизмунда-Августа к ратному делу стали слова старого польского ротмистра: «Тот пан, которого люди в ордынке (бою с татарами — А. Р.) не видели, храбрым никогда не будет». Тем временем войска Тарновского осадили Хотынскую крепость, и, взорвав часть стен, стали готовиться к решающему штурму. Памятуя об уроке, преподанном ему коронным гетманом под Обертыном, молдавский господарь Петр Рареш срочно прибыл в Хотын и 30 августа заключил с Тарновским мирный договор. Этим соглашением территориальные претензии между Польшей и Молдавией были урегулированы, а приграничная война прекращена.

В конце 1580-х гг. помимо организации вооруженного отпора экспансии Османской империи и ее сателлитов королю Сигизмунду приходилось прилагать усилия для восстановления единства в поверженной турками Венгрии. Немолодой и не имевший детей Ян Заполья, правивший под именем короля Иоанна I, понимал, что после его смерти Стамбул возьмет под полный контроль ту часть венгерской территории, которой он управлял с согласия тех же османов. Подобная перспектива не устраивала Иоанна, и он все чаще склонялся к мнению, что предпочтительнее передать власть своему противнику Фердинанду Габсбургу, ставшему к тому времени еще и римским (германским) королем. Под давлением поддерживавшего такие планы польского короля Сигизмунда Заполья пошел на контакты с Фердинандом и после длительных переговоров 24 февраля 1588 г. между двумя венгерскими монархами был подписан мирный договор. По условиям соглашения Ян Заполья признавался пожизненным правителем находившейся под его властью части Венгрии. После смерти Иоанна при условии выплаты его возможным наследникам солидной компенсации эти земли должны были стать владениями Габсбургов. Казалось, что единственной помехой на пути объединения Венгерского королевства под властью Габсбургов могло стать отсутствие у Фердинанда необходимых средств, но тут в дело вмешалась королева Бона, все чаще выступавшая на политической арене в качестве самостоятельного игрока.

На протяжении нескольких последних лет итальянка вынашивала планы выдать замуж за Заполью свою старшую дочь Изабеллу. Как мы помним, готовя принцессу Изабеллу к большому будущему, Вона обеспечила ей хорошее образование и привила навыки, необходимые для брака с представителями высшей европейской знати. Ягеллонам и самой Боне свадьба Изабеллы с Запольи давала возможность напрямую участвовать в венгерских событиях. В свою очередь Ян Заполья, женившись на польской принцессе, получал шанс оставить трон не Габсбургу, а своему наследнику, которому гарантировалась защита и поддержка монархов Польши и Литвы. Выгодность такого брака для обеих сторон не вызывала сомнений, и Бона заручилась согласием Сигизмунда и потенциального жениха на его заключение. Вскоре после подписания мира с Фердинандом представитель Запольи появился в Кракове. Соглашение о женитьбе венгерского короля Иоанна I и Изабеллы Ягеллонки было достигнуто и в Польше стали ожидать прибытия официального посольства жениха.

* * *

После окончания Стародубской войны кроме судебных тяжб с князьями Заславскими и Ю. Радзивиллом И. Острожский продолжал выполнять обязанности брацлавского и винницкого старосты. В 1538 г. в Литве ожидали нападения крымчаков, и князь Илья во главе 350 хорошо вооруженных конных воинов находился в составе Волынского ополчения под командованием местного маршалка Федора Сангушко. Нападения на Волынь в тот раз не последовало, так как по сообщению Евреиновской летописи татары мурзы Белека были разбиты киевским воеводой Андреем Немировичем. Но постоянные заботы пограничного старосты заставляли князя Острожского поддерживать высокую боеспособность своего надворного отряда, а также отряда из 200 сабель, который Илья содержал на границе за счет собранных в его поместьях государственных налогов. Вооружение для своих воинов Острожский по-прежнему получал от герцога Пруссии, с которым поддерживал взаимовыгодные отношения: Альбрехт протежировал князю-русину при краковском дворе, а Илья благодарил его поставками отборных лошадей.

В тот период молодой Острожский, свободно владевший по сведениям историков польским языком, бывал при королевском дворе в Кракове достаточно часто. Его привлекали в столицу Польши изысканные развлечения и общество высшей знати, в кругу которой покровительство влиятельного прусского герцога было очень полезным. Но в 1538 г. помимо обычных для аристократа поводов для посещения Кракова князь Илья, несомненно, имел особую, сугубо личную причину. Именно там при королевском дворе жила Беата Костелецкая, благосклонности которой добивался волынский князь. Увлекшись воспитанницей Боны, Илья, по словам Ульяновского «…не заметил явно сложного и тяжелого характера красавицы и не придал значения придворным играм вокруг нее. «Князь Илья попал из одного болота да в другое», — писал посланец прусского герцога Альбрехта своему хозяину». Под играми, которые велись вокруг Б. Костелецкой, следует, видимо, понимать упоминавшиеся ранее планы Сигизмунда и Боны о выгодном замужестве своей воспитанницы, и те действия, которые они предпринимали в данном направлении. Отзвуком свидетельств о таких усилиях королевской четы, очевидно, является не подтвержденный другими источниками рассказ Л. Божаволя-Романовского о том, как король Сигизмунд под предлогом угрозы от татар и сарацинов задержал в Кракове молодого Острожского, просившего разрешение на поездку в Иерусалим, а королева Бона тем временем «свела» Илью с Беатой. По мнению Ульяновского, такая версия событий является вымышленной, но независимо от того, как все происходило на самом деле, в конце 1538 г. договоренность в отношении брака 29-летнего князя Острожского и 24-летней Костелецкой была достигнута.

Беата Костелецкая

Чаще всего в литературе встречаются сведения, что пышная свадьба И. Острожского и Б. Костелецкой, ради которой Илья заложил серебряные и золотые вещи стоимостью около 9 500 злотых, состоялась при королевском дворе в Кракове 2–3 февраля 1539 г. Однако письмо Дециуса к прусскому герцогу Альбрехту, на которое ссылается Т. Кемпа, и широко известная веновая запись[27] князя Ильи от 1 января 1589 г. дают основание полагать, что бракосочетание Волынского князя и королевской воспитанницы произошло 29 декабря 1538 г. Указанной веновой записью, в которой Острожский прямо называет Беату своей женой, для обеспечения полученного за ней приданого на общую сумму в 33 082 польских злотых, князь отписал Костелецкой третью часть совместных с братом Василием поместий, треть материзны и лично купленных и полученных им имений. Записанные владения после смерти Ильи должны были перейти его вдове, а в случае повторного брака Беаты представители Дома Острожских имели право выплатить ей удвоенную сумму приданого и забрать имения. Также в своей веновой записи Острожский благодарил короля и королеву, которые за его верную службу и заслуги отца «рачили ми дати малженку». 4 января Сигизмунд подтвердил специальным привилеем права Ильи на владение всей отчиной; вскоре были подтверждены и права Беаты на наследство после ее официального отца А. Костелецкого. 16 февраля Ягеллон в присутствии самого князя Острожского подтвердил веновую запись Ильи в пользу его жены, и обеспеченное будущее Беаты приобрело все необходимые правовые гарантии. Также добавим, что в период свадебных и послесвадебных мероприятий предположительно придворным художником был написан портрет Беаты, на котором молодая княгиня Острожская изображена в изысканном дорогом платье с рядами подаренных ей мужем прекрасных жемчугов и длинными драгоценными цепями. Сама Беата подарила мужу драгоценности и перстни.

Путаница с датами свадьбы И. Острожского и Б. Костелецкой возникла, вероятно, из-за того, что торжества по поводу брака волынского князя и королевской воспитанницы слились с празднествами, связанными с другим, еще более важным для королевской семьи событием. В середине января 1539 г. в Краков прибыло великое посольство от короля Иоанна I и на аудиенции в Вавеле венгры официально попросили у Сигизмунда руки Изабеллы. 28 января состоялся обряд венчания, на котором Яна Заполью представляло его доверенное лицо, после чего начались растянувшиеся на несколько дней балы и рыцарские турниры. Среди гостей празднества были и только что вступившие в брак Илья и Беата. В ходе одного из турниров произошло событие, не привлекшее тогда особого внимания: молодой польско-литовский монарх Сигизмунд-Август в состязаниях на копьях сумел выбить из седла князя Острожского. Хотел ли имевший опыт реальных боев Илья таким способом «подыграть» королю или Сигизмунд-Август, несмотря на слабое здоровье, действительно был более искусным турнирным бойцом, сказать трудно. Для зрителей турнира сам факт падения Острожского не стал чем-то необычным и очевидец, сообщивший о нем в письме герцогу Пруссии Альбрехту, уделил значительно большее внимание описанию облачения волынского князя: отделанное серебром и черным бархатом оружие, татарский пояс, расшитые серебром сапоги и т. д. По завершению торжеств, принцесса Изабелла отбыла в Венгрию, где 23 февраля 1539 г. состоялись ее свадьба с Я. Заполья и коронация. Мечта Боны о браке старшей дочери с одним из европейских монархов осуществилась, и амбициозная польская королева намеревалась распространить свое влияние на соседнюю Венгрию.

Вскоре в Кракове возобновилось судебное разбирательство между князем Острожским и Заславскими, исход которого после брака Ильи с Беатой Костелецкой можно было считать решенным. Неслучайно Острожский сам инициировал возобновление процесса и просил подтвердить законность передачи ему князем Андреем владений Заславских. Одновременно Илья ходатайствовал перед Сигизмундом взять до конца разбирательства под королевский секвестр те имения Заславских, которые князь Андрей передал своему названному сыну в залог. В ходе судебного заседания, начавшегося 3 марта 1539 г., Заславские повторили свои аргументы о том, что «розуму зуполного» князь Андрей имениями не управлял и не мог подписывать никакие документы, особенно в отношении совместных с его братом Иваном владений. Илья же заявлял, что его подопечный «был при здравом уме» и продемонстрировал подписанные князем Андреем акты с подписями и печатями уважаемых свидетелей. Очевидно, предвидя отрицательный для себя результат, Кузьма Заславский внезапно заболел, и королю пришлось решение по делу, «…отложити на щастное приеханье свое до панства его милости Великого князства Литовского». Заложенные князем Андреем земли были взяты под королевское управление, а Заславским предписывалось не тревожить И. Острожского своими исками до вынесения окончательного вердикта. В результате больше всех выиграла королева Бона, которая должна была фактически управлять взятыми в секвестр имениями Заславских. Промежуточное решение было выгодно и Илье Острожскому, поскольку подаренные ему князем Андреем владения оставались в его распоряжении.

После завершения неотложных дел в Кракове молодая чета Острожских приехала в Острог. Впереди князя ожидала безмятежная, счастливая жизнь с красавицей женой, но именно в этот момент наиболее полного воплощения всех его мечтаний жизнь 30-летнего Ильи Константиновича Острожского неожиданного и трагически оборвалась. Падение от удара копьем на турнире в Кракове оказалось для князя роковым. Как пишет Ульяновский, в результате падения Илья получил серьезные внутренние повреждения, которые через полгода привели его к смерти. Уже в начале апреля 1539 г. Острожский, видимо, чувствовал себя очень плохо, потому что позаботился о получении от короля Сигизмунда от его и Сигизмунда-Августа имени подтверждения прав на имения отца: Острога с поветом, подданными и правом на две ярмарки в год, Броды, Полонное, Дубно, Поворское и др. Все эти владения Илья имел право передать по наследству. На момент подписания Сигизмундом соответствующего акта детей у Острожского не было, но его жена была беременна и тяжелобольной Илья (или скорее Беата) принимал меры для обеспечения своего наследника. Самой Беате «видечи доброе заховане… до себе» совместно с будущим ребенком князь отписал замки и города Степань, Сатиев и Хлопотен с прилегающими к ним землями Кроме того, за две недели до смерти 6 августа князь Илья переписал на жену в счет 6 000 коп грошей, якобы взятых у нее в долг, замок Ровно с городом, дворами, селами, рынками, подданными с их налогами и отработками. Как отмечено в соответствующем акте указанные средства, которые Беата «набыла у приятелей своих», потребовались ее мужу для «…великих, а пилных потреб и для службы господарьское». По мнению Ульяновского, никакую «господарскую службу» прикованный к постели Острожский выполнять уже не мог, сделка была «шита белыми нитками» и оформлялась только для того, чтобы Беата получила как можно больше земель князей Острожских.

16 августа Илья Острожский «будучы навежон тою хоробою моею от милого Бога, будучы мне еще в добром розуме и целом смысле никем не принужен» составил тестамент (завещание), который определил имущественные отношения родственников князя на многие годы после его кончины. В начале своего завещания Илья отдал распоряжение о том, что должен быть похоронен рядом с отцом в Успенской церкви Киево-Печерского монастыря, а православным соборам «великого князьства Литовского» в Вильно, Минске, Новогрудке, Берестье, Владимире и Луцке выделил по десять коп грошей. Различные суммы надлежало также передать ряду православных иерархов (Киевскому митрополиту 50 коп грошей) и «местьским и сельским» церквям. «Опеку и оборону» своей жены и будущего ребенка Илья поручал своеобразному коллективному опекуну в лице короля Сигизмунда, Сигизмунда-Августа и Боны, и просил, чтобы они не допустили «ни в чом кривды» в отношении его семьи. Кроме того, для выполнения практических функций по защите интересов Беаты и ребенка, Острожский назначил в дополнение к «почетным опекунам» ряд влиятельных на Волыни лиц, в том числе маршалка Волынской земли, владимирского старосту князя Федора Сангушко.

Центральное место в завещании было уделено имущественным вопросам. Подчеркнув законность ожидаемого его женой ребенка, Илья распорядился, что если Беата родит «сына, или девку», тогда она, «…с тым дитятем мает седети на всих именьях… по половицы… выслуженых и купленых от отца нашого, и теж тых именей матристых». «Тую половицу» имений князей Острожский Беата должна была держать «до лет (совершеннолетия — А. Р.) того дитяти», а вторая половина владений Острожских закреплялась «за братом… меншим, князем Василем». Однако распоряжаться своей половиной Острожены Василий мог только после достижения совершеннолетия. Следовательно, готовившая к неожиданно скорому вдовству Б. Костелецкая доляша была стать на долгие годы хозяйкой всех необъятных владений князей Острожских. Относительно же самой Беаты Илья отмечал в завещании, что возвращает жене все приданое, а также подтверждал, что передал ей г. Ровно в счет занятых 6 000 коп грошей. Содержал тестамент и ряд других распоряжений и поручений материального характера, в том числе запрет продавать подаренные князем Беате жемчуга, которые должны были перейти по наследству к будущему ребенку. Интересно, что завещание Ильи Острожского не было никем заверено, отсутствовали и ссылки на свидетелей, которые могли бы подтвердить его достоверность. По мнению историков, такое отступление от общепринятого порядка порождает предположение о возможном давлении на Илью при составлении тестамента со стороны его жены или ее окружения. «Выглядит так, — пишет Ульяновский, — что Беата умышленно никого из «посторонних»… не допускала к больному, иначе свидетели благородного происхождения и Луцко-Острожский епископ для подписания завещания нашлись бы».

19 августа 1539 г. брацлавский и винницкий староста князь Илья Острожский умер в своем родовом замке в Остроге. В сентябре-октябре согласно завещанию князя его тело было доставлено в Киев и погребено в Успенской церкви Печерского монастыря. Находившаяся на последних месяцах беременности Беата, вероятно, по причине тяжелой длинной дороги и угрозы потерять ребенка, на похороны мужа не поехала. Члены второй семьи отца покойного князя также отсутствовали, и в последний путь Илью Острожского провожали только приближенные к нему лица и слуги. Тем временем сама Беата принимала меры для защиты своих интересов по управлению богатствами князей Острожских. 23 сентября по просьбе княгини «Илиной» король Сигизмунд подтвердил завещание Острожского, и оно вступило в силу. В королевском постановлении специально оговаривалось, что Василий Острожский, а точнее его мать Александра Слуцкая, под чьей опекой находился маленький княжич, не может чинить какие-либо «затруднения» всему написанному Ильей в его завещании. 19 ноября 1539 г ровно через три месяца после смерти князя Острожского, его вдова благополучно родила девочку, имя которой упоминается в документах как Елизавета, Ельжбета, Альжбета, Гальжбета а чаще всего — Галшка. По воле матери окрестили Галшку по католическому обряду. Такой шаг Беаты противоречил православным традициям рода князей Острожских и положил, как справедливо отмечает Ульяновский, начало процессу окатоличивания его последующих поколений. От себя дополним, что Галшка Острожская, как и ее мать Беата Костелецкая родилась после смерти своего отца, и обеим этим женщинам суждено было прожить жизнь, полную невзгод и скандалов, возникавших нередко по их вине.