Глава XLIII. Невольник любви

В начале своего официального правления в Литве 24-летний Сигизмунд-Август столкнулся с те же проблемами, с которыми раньше приходилось бороться его отцу: хроническими финансовыми трудностями и неблагоприятными внешнеполитическими факторами, особое место среди которых занимала турецкая угроза. В отличие от Польского королевства, имевшего своеобразный буфер между землями Короны и Османской империи, Великое княжество Литовское непосредственно соприкасалось с владениями турок и подвластного им Крыма на своих южных рубежах. В связи с угрозой постоянных нападений обороноспособность киевского и волынского пограничья играла первостепенную роль, но о фактическом состоянии расположенных там крепостей в Вильно имели очень слабое преставление. Поэтому, когда в 1545 г. в Литве была начата люстрация (ревизия) государственной собственности, одной из главных задач ревизоров стало определение степени боеготовности замков русинских земель. Кроме того люстра-торы должны были проверить наличие у местных шляхтичей «грамот-привилеев» на их имения и разобраться с жалобами на введение землевладельцами незаконных пошлин.

По результатам проведенного летом того же года обследования оборонительных сооружений были составлены акты с описанием состояния замков и перечислением находящихся в них пушек, ручного огнестрельного и холодного оружия, пороха, селитры и прочих припасов. Из составленных «полисов» до наших дней дошли акты ревизии замков Владимира, Луцка, Кременца, Брацлава, Винницы и Житомира, из которых видно удручающее состояние некоторых, построенных из дерева крепостей. Так, описывая укрепления Винницы, ревизор с возмущением указывал: «Ино всего замку немаш чого хвалити — вес опал и огнил и обмазане все опадало… Не только людем в час пригоды от навального неприятеля негде заперетися и обороны отколь вчинити, але и быдла страшно заперети. Во яком жив, — такого простого а слабого замъку украинного не видел». Не в лучшем состоянии был и замок в Брацлаве, который, как мы помним, ремонтировался Ильей Острожским менее десяти лет назад. По словам ревизора, в замке «…все потребует оправы, бо за тым недостатком яко оборони доброе быть не может, так и схованья в оных городнях земяне и мещане не могут мети». По результатам проверки пришлось принимать срочные меры по ремонту укреплений, в том числе и брацлавского замка. Однако в условиях середины XVI в. надежно защитить города юго-западной Руси могли лишь настоящие крепости наподобие камянецкой, на строительство которых денег не было.

Выявила ревизия и многочисленные факты сбора пошлин, которые вопреки нормам Литовского статута вводили «князья, паны и земяне» Волыни. Проверяя в частности жалобу мещан на луцких и владимирских шляхтичей, ревизоры установили, что в сорока пунктах сбора пошлина была установлена местными землевладельцами и взималась незаконно. В свое оправдание недовольные благородные правонарушители заявляли, что берут пошлины согласно привилеям, полученным от предыдущих государей и нынешнего великого князя, но представить соответствующие документы отказались. Еще большее недовольство волынской знати вызвало требование ревизоров о проверке документов, подтверждающих права землевладельцев на их имения. Необходимыми актами располагали далеко не все представители местной шляхты, что могло повлечь изъятие у них земель. Обоснованно расценив проверку прав на поместья, как попытку засевших в Вильно литовских вельмож. отнять их владения, паны Волыни ответили ревизорам, что покажут грамоты только после того, как свои грамоты покажут паны Жмудской, Полоцкой и Витебской земель. В результате попытка литовского правительства разобраться с использованием земель на Волыни, закончилась безрезультатно.

Для нашего повествования составленные в середине 1540-х гг. «полисы» замков юго-западной Руси интересны еще и содержащимися в них сведениями, связанными с украинским козачеством. Прежде всего, в них впервые упоминается будущий прославленный козацкий вожак князь Дмитрий Иванович Вишневецкий. При описании Кременецкого замка в 1545 г. королевский комиссар Лев Патий отметил, что Дмитрий Вишневецкий лично прибыл в Кременец и указал от себя и своих несовершеннолетних братьев какими поместьями они владеют в Кременецком повете. Силами своих подданных из этих поместий Вишневецкие должны были содержать в порядке замковые городни Кременца. Напомним, что Дмитрий был старшим сыном принадлежавшего к династии Гедиминовичей князя Ивана Михайловича Вишневецкого, далеко не самого богатого аристократа Волыни. Год рождения Д. Вишневецкого не сохранился, но историки предполагают, что во время описи Кременецкого замка ему было около 20 лет.

Кроме упоминания о безвестном в ту пору Д. Вишневецком акты проверок замков юго-западной Руси содержат также сведения о козацких пасеках и хуторах. При составлении упоминавшегося «пописа» брацлавского замка 1545 г., ревизор отметил, что иные козацкие пасеки стоят больше трех селищ, при них земли «на целую милю» с пашней, прудами, садами и огородами. Аналогичную ситуацию контролеры зафиксировали и в окрестностях каневского замка, указав, что козаки «…там живут на мясе, на рыбе, на меду з пасек, з свенетов и сытят там собе мед яко дома». Однако идиллической жизни на пасеках и хуторах предавались далеко не все козаки. Определенная их часть продолжала нападать на татарских гонцов и небольшие отряды крымчаков, отравляя тем самым дипломатические отношения между Вильно и Бахчисараем. В 1548–1544 гг. Один из возвращавшихся из Венгрии крымских «загонов» был уничтожен козаками при переправе через Днепр. В 1544 г козаки напали на татар в Хаджибее и забрали добывавшуюся там соль. Летом того же года козаками был убит крымский гонец, а сопровождавший его купец ограблен. При этом неожиданно для себя козаки оказали важную услугу литовскому двору. Посылавший гонца калга Эмин вознамерился было потребовать от короля Сигизмунда для себя 1 000 золотых сверх установленных упоминков и подарков. Но гибель его посланника, возвращавшегося с решительным отказом короля, так напугала ханских придворных, что у Сахиб-Гирея возникли трудности с поисками желающих поехать в Литву. В результате достигнутое ранее соглашение о численном сокращении крымских посольств, начало исполняться на практике.

Следующий 1545 г. был отмечен целой серией козацких нападений. Как пишет Б. Черкас в начале весны того года в степь вышло сразу несколько отрядов козаков из Киева, Черкасс, Канева, Брацлава, Винницы и других пограничных городов, возглавляемые «старшими козаками Карпом, Андрушою, Аесуном и Яцком Белоусом». Общая численность отрядов составляла свыше 800 человек, что позволило перекрыть большие территории и добиться высокой «результативности». Сначала козаки из Киева, Черкасс и Канева разгромили у Санджарова направлявшийся в Московию караван турецких и татарских купцов, а немного спустя «на врочищи на Еброве» ограбили возвращавшихся из Москвы перекопских купцов. Другие козаки, спустившись по Днепру на 82 чайках, незаметно подкрались к Очакову и, сломив отчаянное сопротивление турецкого гарнизона, овладели крепостью. Рассыпавшись по окрестностям Очакова, козаки набрали большое количество пленных и добычи, после чего вернулись на свои земли.

Столь активные действия козаков вызвал целый ряд жалоб крымского хана. «Ваши люди, — писал Сахиб-Гирей Сигизмунду-Августу в том же 1545 г.,  —  на Тавани, по Днепру, на Бургуне, на Чорной Криницы, на Дробных Криницах, на Самари людей наших бють, купъцов громять, инъших забивають, а инъших живых имають, и товари их беруть, и влусы громять, и быдло и стада беруть без числа». Демонстрируя хорошую осведомленность, хан указывал, что козаков было «осем сот их головами и вышей» и, требуя наказания виновных, заявлял, что действовали они не без помощи приграничных литовских старост. Обвинения Сахиб-Гирея в адрес пограничной администрации имели под собой вполне определенные основания. Помимо разведывательных данных, которыми хан, несомненно, обладал, нетрудно было заметить, что козацкие походы только на первый взгляд, выглядели хаотичными и самовольными. Однако замечает Черкас, анализ документов показывает, что крымская сторона четко определяла города, откуда начинались козацкие походы, и фамилии некоторых козацких вожаков, в которых с легкостью распознавались украинские паны и князья.

Как мы уже знаем, организаторская роль приграничных старост в действиях козаков не была секретом и для литовско-польских монархов. Очередной раз руководство наместниками козачьими экспедициями было подтверждено в 1545 г., когда некий козак Ивашка, задержанный на границе с крадеными валашскими конями, заявил, что его ватага ходила на Волощину по приказу владимирского старосты князя Федора Сангушко. В другое время, по словам Ивашки, козацкие ватаги часто ходили по приказу того же старосты до Тегини и Очакова. Однако признать причастность своих наместников к действиям козаков означало принять на себя ответственность за причиняемый их нападениями ущерб, а потому литовские и польские власти шли на всяческие уловки, отвергая обвинения крымчаков. Относительно же упомянутого погрома караванов король Сигизмунд отписал хану, что купцы, не желая платить пошлину, шли в обход Киева, Черкасс и Канева. Ягеллон также указал, что если в будущем купцы будут ездить по старой, определенной властями Великого княжества Литовского дороге, и своевременно сообщать о себе, то получат надлежащее сопровождение еще на Тавани. В случае же нападения на купцов на «новых путях» литовская власть ответственности на себя брать не будет.

В тоже время в Вильно все чаще задумывались не только о том, как легально привлечь козаков к выполнению государственных задач, но и о том, как при необходимости обуздать козацкую силу. Неслучайно в акте ревизии брацлавского замка 1545 г. появилось предложение держать там постоянный гарнизон из наемников, который можно было использовать не только для обороны от татар, но и для сдерживания козаков и предотвращения их набегов на турецкие и крымские земли.

* * *

В середине XVI в. в Западной Европе продолжала бушевать буря Реформации. До начала движения по обновлению католической церкви, пишет У. Черчилль «…в основе конфликтов между королями и церковью, между правящими классами и народом, между различными группировками знати лежало представление о том, что все несчастья и все пороки общества — неотъемлемые условия жизни в мире горя и скорби, раз они существовали всегда. Никто не мог найти решение этих проблем или хотя бы предложить какое-нибудь утешение в них. Реформация глубоко изменила понимание жизни, как общественной, так и личной, всеми сословиями, подтолкнула людей к активным действиям и обратила их взор на новые идеалы, ради которых и знатные, и простые люди одинаково были готовы не только страдать, но и даже идти на смерть». Католическая церковь, на протяжении многих веков являвшаяся основой европейского общества, оказалась расколотой настолько сильно, что все другие социальные конфликты отошли на второй план. Под воздействием яростной критики талантливых публицистов-реформаторов средневековые церковные шаблоны ослабли, прежние доктрины и практики католицизма начали меняться. Всем странам Европы предстояло сделать выбор за Реформацию или против нее.

Происходившие в других европейских государствах процессы обновления находили свое отражение и в общественной жизни Польского королевства и Великого княжества Литовского. Интеллектуальное оживление начала XVI в., увлечение античностью и углубленное изучение Святого Писания, прокладывало путь к новым интерпретациям Библии и усиливало чувство неправомерности многих церковных догматов. По пути, проложенному писателями-гуманистами, пошли новые поколения публицистов, отражавших в своих произведениях всю сложность происходивших в обществе изменений и противоречивость взглядов на роль церкви в жизни человека и государства. Несомненно, одним из таких ярких публицистов был русин Станислав Ореховский, чье творчество оказало влияние не только на культуру восточноевропейских стран, но и всей Европы эпохи Возрождения. Родился С. Ореховский в 1513 г. в селе под Перемышлем в Руском воеводстве Польши в семье земского писаря и дочери православного священника.

В 13 лет, после окончания в Перемышле школы нижней ступени отличавшийся прекрасной памятью и живым воображением Станислав был отправлен сначала в Краковский, а затем в Венский университет.

В 1529 г. в связи с возросшей угрозой турецкого нападения на Вену, Ореховский переезжает в Германию, в г. Виттенберг, где знакомится и попадает под сильное влияние Мартина Лютера и его соратника Филиппа Меланхтона. Одаренный юноша из Руси настолько привлек внимание лидера Реформации, что Лютер даже поселил Станислава в своем доме. В течение трех лет Ореховский находился в самом центре реформаторского движения, знакомился со многими выдающими мыслителями и деятелями культуры, участвовал в богословских спорах, сформировавших у него критическое отношение к католицизму и стремление к духовной свободе. Там же в Виттенберге Станислав становится протестантом, но под давлением отца в 1532 г. ему приходится покинуть «еретическую» Германию. Перебравшись в Италию, Ореховский продолжает свое образование в Болонском и Падуанском университетах, слушает лекции по философии, а затем поселяется в Риме. В «вечном городе» Станислав знакомится с известными деятелями католической церкви А. Фарнезе, Г. Контарини и Г. Гинуччи, которые приложили немало усилий для того, чтобы «очистить» молодого русина от «лютеранской заразы». Но, как показали дальнейшие события, одержать убедительную победу над усвоенными Ореховским идеями Реформации им так и не удалось. В тоже время, длительное обучение в европейских университетах и общение со столь разными по взглядам людьми, как реформаторы и высшие католические иерархи сформировало из Станислава человека, который наряду с широкой общей эрудицией воплощал в себе гуманистический идеал homo triamlihguarum — человека, владеющего тремя языками: латинским, древнегреческим и древнееврейским.

В 1543 г. тридцатилетний С. Ореховский возвращается на родину и после некоторого колебания принимает сан католического каноника Перемышля, полученный благодаря заботам его отца. Однако общение с лидерами Реформации, западноевропейской культурной и литературной средой не прошло бесследно, и Ореховский активно включается в религиозно-политическую борьбу за обновление католицизма и преодоление вражды между римской и греческой церквями. Из под его пера выходит написанная на латинском языке работа «Крещение у русинов» («Baptismus ruthenorum»), в которой опровергаются предвзятость и тенденциозные домыслы католичества о православии и его обрядах, и утверждается, что принципиальных отличий между двумя вероучениями нет Это произведение вызвало негативную реакцию у католического клира и положило начало конфликту, который особенно обострился после выхода нового трактата перемышльского каноника, в котором он отвергал безбрачие католических священников. По словам Д. Наливайко, блестящий сатирик Ореховский «…подвергает критике не только целибат, но и корыстолюбие, и распущенность католического духовенства, не останавливаясь перед нападками и на самого папу Римского. Наряду с этим, совершенно в духе Ренессанса он слагает настоящий гимн женщине, ее красоте и уму, прославляет любовь и семейную жизнь, ссылаясь на законы природы». В своих требованиях реформы католической церкви Ореховский, несомненно, ориентировался на протестантов, но в качестве примера ему служила и не знавшая целибата православная церковь.

Несколько забегая вперед, отметим, что в других произведениях религиозно-политической направленности С. Ореховский одним из первых среди европейских публицистов оспаривал божественное происхождение власти и государства, категорически высказывался против подчинения светской власти духовной, отстаивал невмешательство церкви в государственные дела. Такие высказывания со стороны католического священника не могли не вызвать негативной реакции церковных иерархов. В середине XVI в., несколько оправившись от первого натиска Реформации, Рим начал предпринимать меры по восстановлению своего влияния в общественной и политической жизни Европы и сохранению церковной организации. В 1546 г. был созван Тридентский собор, основной целью которого стала выработка мер по противодействию протестантскому движению, получивших позднее название «Контрреформация». На фоне активизировавшейся борьбы папства с инакомыслием распространение перемышльским каноником гуманистических и реформаторских идей не могло остаться безнаказанным. В июне 1547 г. Ореховского обвинили в пренебрежительном и высокомерном отношении к руководству еркви и создании произведений, несоответствующих его духовному званию. Началась растянувшаяся на несколько лет открытая борьба каноника с церковной иерархией, достигавшая порой невиданного для Польского королевства накала.

Еще одной отличительной чертой творчества С. Ореховского, проявившейся сразу после его возвращения на родину, стала выразительная демонстрация автором его русинского самосознания и своей принадлежности к народу Руси. Заявив в первом же своем трактате «Образцовый подданный», что он помнит о своем русинском происхождении и месте, где родился, Ореховский неизменно подписывал свои работы двойной фамилией Orichovius Ruthenus (Ореховский-Русин) или же Orichovius Roxolanus (Ореховский-Роксолан). Оба эти термина — «Ruthenus» и «Roxolanus» — широко использовались канцеляристами и интеллектуалами XVI в. и, несмотря на различное происхождение, означали, как мы уже писали, принадлежность человека к русинским землям Польского королевства. Объясняя происхождение латинского слова «Ruthenus» Н. Яковенко пишет, что вероятнее всего толчок к его появлению дала папская канцелярия. Слова Ruthenus и русин перекликаются фонетически, а это идеально отвечало ориентации средневековой географии на античную традицию, по которой избирались похожие по звучанию названия стран и народов и прикладывались к новым реалиям. Такой подход обеспечивал «латинизации» именований бесконфликтный характер, поскольку исходные и латинские названия были, по существу, взаимозаменяемыми и равнозначными. Это лишний раз подтвердили канцеляристы Червоной Руси, безоговорочно принявшие латинскую форму написания слова «русин» и его производных при переводе официального делопроизводства на латынь после вхождения Галичины в состав Короны. Соответственно территории, где проживали латинизированные «рутены» стали именоваться «Ruthenia».

Другой, использовавшийся Ореховским в качестве дополнения к своей фамилии термин «Roxolanus» был связан с Упоминавшейся «сарматской» легендой, по которой предшественники шляхты древние сарматы происходили от сына Ноя Фета, а предшественники простолюдинов от Хама. Существенной деталью в этой легенде, пишет далее Яковенко, является то, что сарматы толковались как народ двух коленей — Польского и русинского. При этом шляхтичи-русины идентифицировали себя с «сарматским племенем роксоланов», братьев «польских сарматов» и являлись законными наследниками «сарматского наследства». Страна, где проживали роксоланы получила соответственно название «Roxolania». Заслугой же С. Ореховского, последовательно использовавшего в своем творчестве оба термина, стала авторитетная кодификация указанного разделения «сарматского наследства» на польский и русинский, а также утверждение тождественности понятий «Ruthenus» и «Roxolanus». Но использовались эти термину в переписке и произведениях на латинском языке, тогда как в общении и переписке на русинском языке, как в Польском королевстве, так и в Великом княжестве Литовском середины XVI в. понятия «Русь» и «русин» не знали конкуренции.

Возвращаясь же к трактату Ореховского «Образцовый подданный» отметим, что обращаясь к королю Сигизмунду-Августу, автор писал, что не королевство существует для монарха, а он для королевства, и выступал против эгоизма и корыстолюбия магнатов. Вслед за трактатом «Образцовый подданный» Ореховский издал две речи, так называемые «турчики», в которых не только призывал к борьбе с турецким нашествием, но и упрекал польских магнатов и шляхту в том, что заботясь о приумножении своих прибылей, они не желают защищать подвластные Короне русинские земли. Пылкие заявления перемышльского каноника шли в разрез с политикой королевского двора, старавшегося поддерживать мир с могущественными османами и призывы Ореховского к борьбе не получили широкого отклика в Польше. «Однако, — пишет Наливайко, — значительный резонанс речи Ореховского вызывали в Западной Европе, очень обеспокоенной турецкими завоеваниями первой половины XVI в., особенно на Дунае. Через определенное время они были переизданы в Базеле (1551), во Франкфурте (1584), в целом многократно переиздавались в Западной Европе в течение второй половины XVI и первой половины XVII ст., а их последнее, римское, издание датировано 1663 г. Острые полемические произведения Ореховского, написанные к тому же прекрасным латинским языком, привлекали внимание западноевропейской публики, а сам автор получил прозвание «Рутенский Демосфен». Следует также отметить, что Ореховский живо откликался на происходящие в Польском королевстве события и из-под его пера вышли работы, о которых украинские историки, как правило, не упоминают. Но об этой стороне творчества талантливого публициста, равно как и о его попытках перейти от литературных призывов к практическому воплощению своих убеждений мы расскажем в свое время, а пока вернемся ненадолго к событиям в Крыму и в татарских государствах Поволжья.

* * *

За годы прошедшие после гибели мятежного Ислам-Гирея и восстановления единства Крымского юрта жизнь на полуострове вошла в нормальное русло. Сосредоточив усилия на решении внутренних проблем страны Сахиб-Гирей сумел найти оптимальное соотношение между нововведениями по османскому образцу и приверженностью давним традициям, приоритетом власти хана и привилегиями беев. Благоприятной была и обстановка в дружественном Крыму Казанском ханстве. Несмотря на то, что поход крымского хана на Москву в 1541 г. не достиг поставленной цели, бояре опасались вновь навлечь на себя гнев Сахиб-Гирея и на четыре года оставили Казань в покое. В 1545 г. Московия попыталась организовать нападение на волжское ханство, но поход закончился провалом. Тем не менее, возобновление враждебных действий со стороны Москвы стало сигналом для казанского хана Сафа-Гирея, что агентура соседнего государства продолжает свои происки против его власти. Когда московские войска ушли от стен города, хан открыто обвинил многих местных беев в том, что они призвали врага к столице. Некоторые из вельмож были казнены, других постигли различные наказания. Страх за свою жизнь вынудил казанскую знать сплотиться против Сафа-Гирея и в январе 1546 г. в городе вспыхнул бунт. В ходе мятежа приближенные к хану крымчаки были убиты или изгнаны, но сам Сафа сумел покинуть город. На престол вступил непопулярный Шах-Али, но полной победой промосковских сил этот переворот не стал. Казанцы не впустили в город сопровождавший хана четырехтысячный московский отряд и вели себя дерзко по отношению к правителю и охранявшей его сотне касимовских татар. Тем временем Сафа-Гирей, предприняв неудачную попытку вернуть Казань с помощью Хаджи-Тархана, договорился с ногайскими беями. Пообещав платить им дань в случае возвращения на трон, Сафа подошел к стенам своей столицы в сопровождении ногайских войск. Правивший не более месяца Шах-Али не стал дожидаться штурма и спешно покинул Казань. Завладев без помех городом, Сафа-Гирей изгнал приверженцев Московии, и высшие должности в ханстве заняли верные ему крымчаки. Между Казанью и Москвой был подписан мирный договор. Династия Гиреев вновь утвердилась на волжских берегах.

Вскоре представился удобный случай вернуть под контроль Крыма и Хаджи-Тарханское ханство. Пришедший к власти в Хаджи-Тархане в результате переворота хан Ямгурчи занял враждебную позицию в отношении Крымского юрта. Желая показать, что он контролирует торговые пути между Казанью и Бахчисараем, Ямгурчи захватил крымский караван, и не только ограбил, но и казнил почти всех купцов. Это был дерзкий вызов Сахиб-Гирею и крымский повелитель не стал медлить с возмездием. Понимая, что основную опасность представляет не слабое Хаджи-Тарханское ханство, а стоявшая на ним могучая Ногайская орда, Сахиб приказал собрать всех воинов в возрасте от пятнадцати до семидесяти лет. По словам Гайворонского, «когда через месяц крымская армия собралась у Перекопа, она насчитывала двести тысяч человек и, тронувшись на восток, растянулась на тридцать километров пути». Узнав о приближении огромного войска крымского хана, ногайцы решили не вмешиваться в события. Оставшийся без поддержки Орды Ямгурчи бежал в Московию. Хаджи-Тархан подвергся разграблению, многих его жителей крымчаки угнали в плен. Казалось, что посадив на трон в Хаджи-Тархане одного из старших сыновей Сахиба, Гиреи могут распространить свою власть на третье татарское государство. Но в Заволжских степях таилась грозная Ногайская орда, уклонявшаяся от всех попыток крымчаков вступить с ними в сражение. После ухода основного крымского войска ногайцы, несомненно, свергли бы с хаджи-тарханского престола чуждого им правителя. Простояв некоторое время на берегу Волги и убедившись, что Ногайская орда не намерена встречаться с ним в открытом бою, Сахиб-Гирей отдал приказ своей огромной армии возвращаться на полуостров. Последний шанс воссоздать под властью крымских ханов Золотую орду был безвозвратно потерян.

* * *

После признания 15-летнего князя Василия Острожского совершеннолетним ему, как главе Дома Острожских пришлось приступить к исполнению обязанностей возложенных на взрослых подданных Литовского государства, в том числе и воинской повинности. Из сохранившихся документов известно, что в 1548 и в 1544 гг. юный Острожский получал распоряжения от короля Сигизмунда быть готовым присоединиться со своим отрядом к земскому ополчению во главе с маршалком Волынской земли Федором Сангушко для выступления против татар. В тоже время, по словам Ульяновского, источники не фиксируют участие князя Василия в популярных среди пограничной шляхты походах козаков на Крым и турецкие владения.

Большое внимание взрослеющий наследник Острожчины уделял борьбе с Беатой Костелецкой за имущество своего рода. В декабре 1543 г. король Сигизмунд был вынужден даже выдать специальный мандат о недопущении рассмотрения нового иска Василия против Беаты и о введении ее в обладание Острогом и Острожским поветом. В феврале 1544 г. Острог был официально передан представителю Костелецкой и в течение последующих тридцати лет князь Острожский не обладал своей родовой резиденцией. Еще через два года был достигнут компромисс в споре между князьями Заславскими и Беатой. По утвержденному литовским государем в 1546 г. соглашению Заславские получили спорные владения, уступив Беате поместья около Берездова. Однако недоразумения между Заславскими и Костелецкой продолжались и далее.

Сам же Василий, оставшийся единственным продолжателем рода Острожских, начинает с середины 1540-х гг. пользоваться не полученным при крещении именем, а отцовским — Константин. В связи с этим обстоятельством в трудах ученых прошлых поколений данный представитель династии князей Острожских именуется то Василием, то Константином, что вносит определенную путаницу. Во избежание указанной разноголосицы в современной украинской историографии младшего сына великого гетмана Константина Острожского принято именовать Василий-Константин Острожский, сокращенно В.-К. Острожский. Такого написания имени одного из богатейших людей Великого княжества Литовского, а затем Речи Посполитой, стяжавшего себе бессмертную славу не на поле брани, а путем сугубо мирных достижений будем придерживаться и мы.

Помимо изменения имени примерно с этого же периода пишет Н. Яковенко, Василий-Константин стал начинать свои официальные письма формулой: «Мы, Константин, Божьей милостью князь на Волыни». Современники хорошо знали, что такая формулировка является частью титулатуры суверенного правителя, но в торжественных случаях при письменном обращении к главе Дома Острожских повторяли эти слова, что несомненно, льстило тщеславию молодого князя. Возвращаясь же к проблемам, которые Василию-Константину пришлось решать в середине 1540-х гг. отметим, что не менее сложным, чем раздел имущества с Беатой Костелецкой, оказался вопрос снятия королевского секвестра с части поместий Острожских. После признания В.-К. Острожского совершеннолетним, в указанных имениях продолжали распоряжаться поставленные Боной управители. Королева ввела в этих поместьях новые налоги и пошлины и явно не спешила вернуть владения их законному хозяину. Состязаться с королевой за возврат имений и тем самым лишить ее части доходов было занятием почти безнадежным, но князю Острожскому помогло неожиданное обстоятельство: ссора между Боной и вступившим в управление Великим княжеством Сигизмундом-Августом.

К 1546 г. небольшое любовное приключение, каким было первое свидание младшего Ягеллона и Радзивлянки, превратилось в сильное и взаимное чувство. Ради прекрасной Барбары великий князь устраивал банкеты, турниры и балы, поместил на одном из островов на р. Вильне лебедей, завел живого льва, верблюдов и обученных медведей. По словам Гудавичюса, красивая, но капризная «…подданная покорила избалованного жизнью и непостоянного властелина, пробудила в нем сокровенную нежность и отзывчивость, затронула струны, к которым никто до нее не притрагивался». Любовь Сигизмунда-Августа и Радзивлянки не знала преград и условностей и стала вызовом всему великокняжескому двору.

В тоже время, понимая к каким политическим осложнениям может привести его роман с Барбарой, младший Ягеллон еще пытался как-то отдалиться от Радзивлянки. Великий князь часто уезжал в непроходимые литовские пущи, где с упоением предавался охоте. О периодичности и размахе этих поистине королевских охот свидетельствуют подсчеты, согласно которым в. 1546 г. Сигизмунд-Август провел в седле в общей сложности 223 дня, а только после одной охоты в Беловежской пуще в январе того года в Польшу было отправлено 100 бочек засоленного мяса зубров. Значительно большее внимание молодой великий князь стал уделять и государственным делам Литвы, занимался укреплением оборонительных сооружений, регулированием денежной единицы, закупал книги для библиотеки. Не забывал Сигизмунд-Август и о лежавшей на нем ответственности за продление династии Ягеллонов. По его поручению в том же году было проведено изучение европейских дворов с целью поиска достойной невесты. В качестве возможных кандидатур на роль польской королевы рассматривались упоминавшаяся уже дочь прусского герцога Анна-София и родственница французского короля княжна из Феррари Анна. Историки полагают, что в тот период Сигизмунд-Август еще не рассматривал возможность женитьбы на Радзивлянке, да и она тоже не стремилась к такому браку.

Тем не менее, встречи любовников и их совместные, обраставшие множеством сплетен публичные появления, продолжались. Слухи о скандальном романе сына регулярно доходили до Кракова и вызывали недовольство королевы Боны, занимавшейся устройством второго брака Сигизмунда-Августа. С присущей ей энергией старая королева вступила в борьбу против Радзивлянки. Этой ситуацией тут же воспользовались враги Боны среди польских сенаторов. Канцлер Мацяевский, поддерживавший брак молодого короля с дочерью герцога Альбрехта, стал защищать Сигизмунда-Августа, обоснованно рассчитывая на сильную ссору матери с сыном. На волне усиливавшейся вражды между Боной и Сигизмундом-Августом, очевидно, и состоялся пересмотр решения об имениях Дома Острожских. В 1546 г. королевский секвестр с части владений был снят, они вернулись законному владельцу, и Боне пришлось забыть о доходах с этих имений. В тот же период в Литве укреплялись позиции враждебно настроенного по отношению к королеве клана Радзивиллов. Заняв влиятельное положение в Великом княжестве, братья Радзивиллы раздумывали над тем, как конвертировать связь их сестры с младшим Ягеллоном в еще более значимые политические дивиденды. По Литве пошли слухи о возможной женитьбе Сигизмунда-Августа на Радзивлянке, которые не на шутку встревожили его родителей.

Очевидно, в это время младший Ягеллон предпринял единственную в жизни попытку разорвать отношения с Барбарой. Основными причинами такого шага молодого монарха стало давление со стороны короля Сигизмунда и особенно королевы Боны, а также требования братьев Радзивиллов, которые неожиданно озаботились репутацией своей семьи. Как сообщает летопись Рачинского Радзивиллы, «…просили короля, абы того перестал и до сестры их не ходил, и тое неславы дому их не чынил. Король им обецал через то до нее не ходити и не ходил немалый час». Более того, опровергая продолжавшие циркулировать слухи о его женитьбе на Радзивлянке, Сигизмунд-Август заявил в частной беседе, что такой брак был бы упадком и Бог его не допустит.

Но оказалось, что великий литовский князь «чарами и ласками» Барбары уже насколько сильно был «втянут и запутан в сети», что через некоторое время их свидания возобновились. Тут и настал час братьев Радзивиллов. По сообщению летописи Рачинского ночью в комнату, где находились Барбара и Сигизмунд-Август, вошли оба брата и «…мовили ему: «Милостивый королю, не м?л еси через то до сестры нашое ходити, а тепер для чого еси прышол?» Король им поведил: «А што выдаете, можэть теперешнее прыистье мое ку сестре вашей вчынити вам большую славу, честь и пожыток». Они рекли: «Боже, дай то», — и того ж часу плебана прывели, которого на то готового мели». В присутствии братьев Радзивиллов, матери Барбары и близкого к их семье С. Кизгайло, священник сочетал любовников браком.

Изложенные в летописи обстоятельства женитьбы Сигизмунда-Августа, когда он как мальчишка был застигнут «на горячем», и принужден родственниками невесты к тайному венчанию вызывают сомнение у некоторых исследователей. Но в своих работах такие авторы не приводят каких-либо версий событий, а опираются на предположение, что братья Радзивиллы вряд ли решились бы на сильно смахивавшую на шантаж игру с монархом, или полагают, что Барбара объявила Сигизмунду-Августу о своей беременности и он, движимый любовью, решился на брак после некоторых колебаний. При этом все историки сходятся во мнении, что брак действительно был заключен тайно, ночью, в период между 28 июля и 6 августа 1547 г. Сигизмунду-Августу было тогда 27 лет, а Барбаре, ставшей с той таинственной ночи женой одного из самых могущественных монархов Европы около 25 лет. Ее родственники Радзивиллы становились членами королевской семьи, что давало им надежду на быстрое возвышение над другими знатными родами Литвы и Польши.

Так, совершенно неожиданно для Сигизмунда Старого, Боны, своих сестер и подавляющего большинства подданных Польского королевства и Великого княжества Литовского младший Ягеллон вступил во второй брак. В отличие от своего отца, умевшего подчинять чувства интересам династии, Сигизмунд-Август совершил невероятное для той эпохи: поднял любовь к Барбаре Радзивилл выше обязательств перед королевской семьей, тонких политических расчетов и множества общепринятых условностей, связанных со вступлением в брак представителей монарших фамилий. Пренебрег молодой король и своей ответственностью за продление династии Ягеллонов, поскольку первый бесплодный брак Барбары и их длительная любовная связь, не увенчавшаяся пока рождением ребенка, ставили под сомнение возможность появления наследника. Вероятно, для Сигизмунда-Августа, ставшего по выражению секретаря папского нунция А. М. Грациани «невольником любви Барбары Радзивилл», все эти обстоятельства и условности уже не имели существенного значения. Однако сообщение о тайном, а самое главное неравном браке монарха с его подданной, обладавшей к тому скандальной славой, могло вызвать открытое возмущение знати и в Польше и в Литве. Следовало исподволь подготовить королевскую семью и ее окружение к тому, что произошло, а потому по словам летописца, молодой король «…шлюб з нею (Радзивлянкой — А. Р.) взявшы того не малый час таил, и пред ся она мешъкала пры матъцэ и у брата своего».

В начале осени того же года Николай Радзивилл Черный отправился в Вену, где должен был вернуть часть приданого покойной Ельжбеты Австрийской в размере 30 тысяч золотых. По пути Радзивилл заехал в Краков и проинформировал короля Сигизмунда и Бону о браке их сына с Барбарой.

Новость казалась настолько невероятной, что старшая королевская чета сначала отказывалась в нее поверить. Королева Бона, у которой польские паны после смерти Ельжбеты безуспешно попытались отнять земли в Мазовии, срочно запросила своих информаторов в Литве. Николай Черный меж тем сумел заручиться поддержкой нового брака Сигизмунда-Августа со стороны политических противников Воны: коронного канцлера, краковского епископа Мацяевского и коронного гетмана Тарновского. Затем Н. Радзивилл выехал в Вену, где выполнил поручение Сигизмунда-Августа о возврате части приданого. В благодарность император Карл У возвел посланца младшего Ягеллона и его братьев Яна и Николая Рыжего в князья Священной Римской империи — «Princes Imperium». Отныне Николай Черный и Ян именовались «князь на Олике и Несвиже», а Николай Рыжий — «князь на Биржах и Дубинках». Кроме того Радзивилл исхлопотал у императора титулы графов для Я. Тарновского и своего шурина С. Кезгайло.

* * *

В середине осени 1547 г. Сигизмунд-Август расстался со своей женой и выехал в Польшу на сейм в Петрокове. Барбара отправилась в Дубинки — расположенное в 50 километрах от Вильно имение Радзивиллов (ныне Дубингяй Молетского района Литовской Республики). На следующий день после приезда в Дубинки у нее открылось маточное кровотечение и Барбара, полагая, что это был выкидыш, «…страшно переживала, плакала и много раз падала в обморок». Сменив свои наряды на простую одежду, Радзивлянка стала ходить перед рассветом в костел и молиться за здоровье супруга, писала ему теплые, наполненные тоской страдающей женщины письма, лишенные каких-либо намеков на эротизм. Однако несчастья, преследовавшие Барбару в Дубинках, не закончились. В угловой комнате замка произошло обрушение пола и находившиеся там Радзивлянка и ее брат едва успели спастись. По мнению самой Барбары и узнавшего впоследствии о происшествии Сигизмунда-Августа, это было покушение, «…поскольку сейчас много злых людей, которые с радостью готовы такому способствовать».

Так ли это было в действительности, осталось неизвестным, но над браком Радзивлянки и младшего Ягеллона действительно сгущались тучи. На начавшемся в декабре сейме в Петрокове всех волновали известия о тайной женитьбе Сигизмунда-Августа, воспринимавшейся как оскорбление общественной нравственности. В ходе тяжелого разговора с родителями молодой король подтвердил заключение брака с Барбарой Радзивилл. В ответ на признание сына немощный Сигизмунд Старый заявил: «Дело это негодное и его не может быть». Гораздо более бурной была реакция королевы-матери: Бона рыдала, рвала на себе волосы и заявляла, что ее постигла катастрофа. Затем родители стали принимать меры к расторжению компрометирующего их сына брака. Сохранявший за собой высшую власть над Великим княжеством король Сигизмунд разослал письма к литовским панам, в которых сообщал, что не давал позволения на бракосочетание, которое «…позор принесло всей Короне нашей и тамошнему государству, Великому Княжеству Литовскому», и просил помочь «молодого короля отвести от того порочного супружества». Написал Сигизмунд Старый и замужним дочерям Изабелле и Ядвиге, чтобы они просили брата порвать связь с Радзивлянкой. В свою очередь королева Бона в обращении к сенаторам заявила: «Брак этот стал бы началом упадка государства». Как видно из данного высказывания итальянки она даже на словах не хотела признавать женитьбу сына свершившимся фактом.

В последние дни работы сейма Сигизмунд-Август публично объявил о своем браке, чем вызвал сильное недовольство польской знати. Покинув Петроков, младший Ягеллон выехал в Сандомир на свадьбу Николая Черного с сестрой жены коронного гетмана Я. Тарновского. Там, по словам Рудзки, во враждебной к его матери среде он нашел много сторонников своего поступка, охотно поднимавших тосты в честь «королевы Барбары». Их поддержка придала Сигизмунду-Августу решительности и молодой король начал упорную борьбу за защиту своего брака и признание Барбары не только в качестве его супруги, но и королевы. Решительно была настроена и Бона, стремившаяся сломить сопротивление сына любой ценой, чтобы добиться расторжения его брака и не допустить коронации Радзивлянки. Враждебная позиция старой королевы в отношении Барбары окончательно разрушили отношения Боны с сыном, и она превратилась из самого близкого Сигизмунду-Августу человека в ненавистного врага. Обрушение пола в замке в Дубинках толковалось молодым королем как подготовленное Боной покушение, и он стал всерьез опасаться быть отравленным собственной матерью. Отныне Сигизмунд-Август будет проявлять большую осторожность в подборе слуг прогулках и еде, не отваживался зайти к Боне без перчаток и старался держаться от нее поодаль. Из истории семьи матери младший Ягеллон знал, что дед Боны, Альфонс II Арагонский отравлял водопроводы, ее отец Г. Галеаццо погиб вероятно, от яда, а тетя, Екатерина Сфорца оставила список медленно действующих ядов, вызывавших смерть через несколько недель. Сама Бона, подозревавшаяся в отравлении последних мазовецких князей, состояла в переписке с Лукрецией Борджиа, которой приписывались многочисленные отравления. При столь впечатляющем списке отравителей и отравленных среди его итальянской родни, осторожность Сигизмунда-Августа была вполне понятна.

После возвращения в Литву младшего Ягеллона ждало сильное разочарование: подогретые письмами короля Сигизмунда противники Радзивиллов и самого Сигизмунда-Августа из числа магнатов и простой шляхты не желали признавать «непристойный брак» и считать «воєводину Гаштольдаву» своей государыней. По описанию летописи Рачинского члены Рады панов стали «…просити короля слезно, абы того не чынил и неровни собi, подданое своее, за малъжонку не брал». Вокруг супружества великого князя завязалась политическая борьба, в Вильно появилось множество пасквилей, в которых поносили Барбару. Объясняя причины негативной реакции литовцев, летописец указывает, что «…всим людем и всей земли тое ожэненье королевское было вельми не мило… и многие пашквилюсы писали о том, у замку к стенам и к ратушы, и к панским домом к воротам прыбивали, которые многие и до короля бывали прыношоны». Однако вопреки давлению младший Ягеллон не сломался и «…короля старого, отца своего, так и панов-рад корунных и Великого князства упоминанья и прошенья слухати не хот?л». Весной 1548 г. он стал формировать из сторонников Радзивиллов двор для остававшейся в Дубинках Барбары и готовить ей торжественную встречу в Вильно. Затем Сигизмунд-Август намеревался склонить Раду панов к признанию своей жены, хотя и понимал, что верные Сигизмунду Старому высшие сановники постараются воспрепятствовать осуществлению его замысла.

Развязка наступила неожиданно: 8 апреля в Вильно прибыл гонец из Польши с известием о смерти короля Сигизмунда. Еще в начале марта, когда старшая королевская чета вернулась в Краков, престарелый Ягеллон чувствовал себя достаточно хорошо, но вскоре тяжело заболел. Несмотря на болезнь и преклонный возраст, король продолжал сохранять светлый ум и в письме к сыну отмечал, что выполняет «…все обязанности здорового человека так, как если бы сама старость не была болезнью, могли бы мы считаться здоровыми». Заботливо ухаживавшая за мужем Бона вспоминала впоследствии, что последнюю болезнь и тревогу близкой смерти Сигизмунд «…переносил с таким мужеством и терпением, с которыми привык переносить все трудности жизни». Составив в «доброй памяти» завещание, не утратив до последней минуты ни речи, ни сознания, в Пасхальное воскресенье 1 апреля 1548 г. король Сигизмунд скончался в присутствии жены, дочерей и ближайших сенаторов. В момент смерти монарху, правившему в «…Коруне Польской и Великом князстве Литовском, Руском, Пруском, Жомоитском, Мазовецком и иных л?т сорок и полътора» исполнился 81 год.

Дату похорон старого короля должен был назначить Сигизмунд-Август, ставший с момента смерти отца полновластным монархом Польши и Литвы. Но младший Ягеллон находился в Вильно, и погребальные приготовления были приостановлены до его прибытия в Краков. Казалось бы, Сигизмунд-Август, отложив все дела, должен был срочно выехать в Польшу. Однако, по сведениям летописи Рачинского, получив известие о кончине отца «…на той жэ недели у пятницу король Жыкгимонт Август у Вилни обыход чынил з марами и свечами по всим костелом, а на трэтеи недели по Велицэ дни уво второк месеца апреля семнадцатого дня девятоенадцать годины зуполного зэкгара року звышменованого послал король панов до Рад». Откровенная медлительность молодого монарха объяснялась тем, что смерть отца он решил использовать для признания прав Радзивлянки. Собрав 17 апреля Раду панов, Сигизмунд-Август пригласил на заседание тайно привезенную из Дубинок Барбару и представил ее в качестве своей жены. Летописец отмечает, что «… ожэненыо королевскому панове и вся шляхта рыцэръство, опроч дому Радивилового, не были ради, и вельми смутилися, але того вже иначеи одменить не могли», а потому «…провадили ее (Барбару — А. Р.) панове и дворяне королевские до палацу, гд? и первые королевые мешкали, а король пощол до своего упокою». Сопротивление застигнутых врасплох высших сановников Литвы было преодолено, Радзивлянка открыто поселилась во дворце и стала официально выступать в роли жены государя и великой княгини. Счастливые Сигизмунд-Август и Барбара провели вместе две недели, и только ВО апреля король выехал в Польшу на похороны отца. Понимая, что сопротивление поляков признанию Барбары будет более жестким, чем это имело место в Литве, Ягеллон отправился в Краков один, оставив жену в Вильно до выяснения ситуации.

24 мая 1548 г. Сигизмунд-Август прибыл в польскую столицу и встретился с матерью и сестрами у гроба отца. По сведениям историков Ягеллон не выражал большого сожаления по поводу кончины старого короля и назначил похороны на 26 июля, с таким расчетом, чтобы успели прибыть представители Папы и германского императора. В назначенный срок, почти через четыре месяца после смерти тело Сигизмунда I Ягеллона было предано земле в усыпальнице польских королей в кафедральном соборе Вавеля. Долгое правление пятого, последнего сына короля Казимира IV закончилось. Вступив на престолы Литвы и Польши зрелым, состоявшимся человеком в период наибольшего могущества династии Ягеллонов Сигизмунд Старый достойно нес в отпущенное ему время тяжкое бремя правителя. Как и его отец, король Казимир, Сигизмунд не смог повторить достижение короля Владислава-Ягайло и выполнить данное при коронации обещание вернуть утраченные Литвой земли. Но именно он довел до конца начатое его великим дедом дело по ликвидации Тевтонского ордена и на несколько столетий обезопасил Польшу и Литву с западного направления. Совместными усилиями подвластных Сигизмунду стран был остановлен процесс аннексии Московией земель юго-западной Руси и установлен длительный мир на востоке. Благодаря неустанному вниманию Сигизмунда к внутренним проблемам Польши и Литвы обе страны избежали серьезных конфликтов между отдельными социальными слоями и конфессиями. На фоне бушевавшего в большинстве стран Европы огня Реформации в Польском королевстве и Великом княжестве Литовском далось сохранить зыбкий баланс взаимопонимания между приверженцами различных религий и вероисповеданий, и не дать перерасти процессам общественного обновления в такие крайние формы преследования инакомыслия как религиозные войны. Не остались забытыми потомками и покровительство короля Сигизмунда искусству, приглашения ко двору известных скульпторов, архитекторов, живописцев, помощь славянскому просветителю Ф. Скорине, создание большой библиотеки, переустройство королевского замка в Кракове и многое другое. Именно в годы правления Сигизмунда I в Польском королевстве начинается период, получивший название «златого века» и неслучайно летописцы с благодарностью вспоминали о нем как о государе «…велми добром, справедливом и милосердном ку подданым своїм», смерть которого была воспринята «…з жалостью не толко всих подданых своих, але и панств околичных хрестиянских».

* * *

Смерть Сигизмунда Старого коренным образом изменила положение его вдовы, королевы Боны. Отныне правил ее сын Сигизмунд-Август, добрые отношения с которым были испорчены в течение последних нескольких лет. Но амбициозная итальянка не желала мириться с изменившейся ситуацией и продолжала борьбу с сыном, враждебными сенаторами, ненавистными Габсбургами и прочими своими противниками. Стремясь любыми средствами добиться расторжения брака Сигизмунда-Августа, старая королева обратилась к членам Рады панов с письмом, в котором обвинила сына в том, что боль и отчаяние от его женитьбы ввергли Сигизмунда I в «тщедушие» и ускорили смерть старого короля. По мнению Е. Бэсаля, письмо Боны в отношении сына содержало традиционно применяемые ею элементы эмоционального шантажа, но на сей раз они исключительно хорошо совпадали с настроениями шляхты и магнатов обеих стран. Литовская Рада панов внешне признала Барбару достаточно спокойно, но с таким настроением присутствовавших вельмож, что Радзивиллы не решились зачитать вслух заранее приготовленную торжественную поэму. Тем более не приходилось ожидать легкой победы в Польском королевстве, где подавляющее большинство знати заранее было настроено против признания Барбары Радзивилл своей королевой. Поводов для недовольства шляхты и магнатов было более чем достаточно, поскольку король посмел без согласия сената и посольской избы вступить в неравный брак со своей литовской поданной, обладавшей ко всему прочему еще и скандальной славой. Кроме того, по убеждению многих богобоязненных шляхтичей венчание Сигизмунда-Августа по любви, а «не по праву» не имело законной силы, следовательно, живя с Радзивлянкой, король занимался прелюбодеянием. Настораживало поляков и то, что возвысившиеся благодаря своей сестре литовские магнаты Радзивиллы могли попытаться распространить свое влияние на Корону. Со своей стороны Сигизмунд-Август твердо настроенный отстоять права своей любимой жены, не желал в чем-либо уступать, и борьба за признание Радзивлянки очень быстро переросла в борьбу за власть.

В течение нескольких месяцев польское общество оказывало монарху такое сопротивление, которого раньше Корона не знала. Особое возмущение вызывал прежний образ жизни вдовы тракайского воеводы, чему в немалой степени способствовала королева Бона и ее сторонники. Обращая внимание на это обстоятельство, информатор прусского герцога Альбрехта доносил, что «…головы шляхты сами по себе достаточно горячие все больше и больше подогреваются сановниками королевства». Наиболее значимыми фигурами в возглавляемой Боной оппозиции стали великий коронный маршалок и краковский воевода Петр Кмита, сандомирский воевода и маршалок дворный Ян Тончинский, познаньский каштелян и генеральный великопольский староста Анджей Гурка. К счастью для Сигизмунда-Августа, пишет Рудзки, оппозиция была разделена на малые и большие группы, преследовавшие различные цели. Бона, поддерживаемая примасом Дяржговским и некоторыми сенаторами, боролась против признания Барбары, но при этом защищала интересы сына. Обладавший большим влиянием в своем регионе познаньский каштелян А. Гурка хотел сбросить Ягеллона с трона и передать власть архикнязю Максимилиану, брату Эльжбеты Австрийской. Среди шляхты, которая готова была выступить с оружием в руках, тоже обозначились два лагеря: малопольский, который в значительной мере контролировался Боной и ограничивал свои требования расторжением брака короля с Барбарой, и веникопольский, допускавший возможность низложения Сигизмунда' Августа и замещения его кем-то из Габсбургов. Намерения отстранить сына от власти старая королева естественно не поддерживала, но использовала как аргумент для давления на Сигизмунда-Августа, не обращая внимания на то обстоятельство, что ее действия подрывают авторитет короля в самом начале его правления.

Однако все группы, противившиеся признанию Барбары, объединяло одно — ненависть к «воєводине Гаштольдавой», которая выплескивалась в оскорбительных речах и памфлетах. Сандомирский воевода Я. Тончинский полагал лучше увидеть Вавель занятым турками, чем Радзивлянкой; С. Ажаховски жаловался, что если «распутница» станет королевой, то будет опекать других распутных женщин; влюбленный в одну из сестер Радзивилл А. Гурка в публичном выступлении назвал 38 любовников Барбары и заявил о ее «французской болезни», которая повлекла бесплодие; были упомянуты грехи матери Радзивлянки и ее тетки; вспомнили или выдумали роман Барбары с Николаем Черным и даже обвиняли королевскую чету в кровосмесительной связи, так как Радзивлянка якобы была внебрачной дочерью Сигизмунда Старого. Многие считали, что в красоте Барбары таилась некая «нечистая» сила, и обвиняли ее в чарах, благодаря которым она получила большое влияние на короля. Из германских типографий пошел поток изданий, в которых Радзивлянка изображалась в непристойных иллюстрациях. Клеветнические памфлеты наводнили всю страну, их старались подбрасывать самой Барбаре, а Николаю Черному прибивали гвоздями к двери.

Свой вклад в этот мутный поток полуправды, лжи и ненависти внес и перемышльский каноник Станислав Ореховский. Выступив незадолго до этого с «Речью на погребение Сигизмунда I» Ореховский обратил свой талант публициста против несчастной женщины, чья любовь и брак стали вызовом общественному мнению. Заявляя в полемическом задоре, что Барбара в первом замужестве «…равнялась бесстыдством с матерью, и даже ее превосходила, и стала известной из-за многочисленных грехов и бесстыдства», каноник далее утверждал, что видел у других мужчин золотые украшения — подарки короля Барбаре, «женщине ненасытной жажды». Даже красота Радзивлянки вызывала у слагавшего ранее гимны женской красоте Ореховского негативные эмоции, поскольку, по его словам из зависти к ней «невинность обижают». Подобного рода высказывания публицистов еще больше разжигали общественное негодование в отношении «вдовы Гаштольда», ее родни и их немногочисленных сторонников. Сандомирский воевода Тончинский угрожал Радзивиллам казнью, а тот же Ореховский окрестил братьев ставшим популярным именем Зрадзивиллов «…которых нужно преследовать железом, огнем, смертью». На сеймике возбужденная шляхта едва не расправилась с канцлером, краковским епископом Мацяевским и коронным гетманом Тарновским, и королю пришлось послать 3 000 верных ему шляхтичей и жолнеров, чтобы спасти своих сторонников.

Несомненно, Сигизмунд-Август был знаком с распространявшимися в его и Барбары адрес обвинениями и как мог, оберегал жену от бушевавшей в Польше бури ненависти и оскорблений. Пока Радзивлянка оставалась в Литве, еще была надежда, что большую часть пасквилей удастся перехватить, но если отдельные экземпляры все-таки попадали ей в руки, то, по мнению Бэсаля, это могло свалить и, наверное, свалило чувствительную Барбару. По сведениям польского автора уже тогда придворные стали замечать, что великая княгиня выглядит больной, что впрочем, можно было объяснить не подтвердившейся впоследствии беременностью Барбары. Тем временем королю удалось собрать в Короне небольшую группу сторонников своего брака, и он организовал переезд жены в Польшу. В сентябре 1548 г. в сопровождении свиты из литовской знати Радзивлянка покинула Великое княжество. Под Радомом Сигизмунд-Август устроил ей торжественную встречу, все детали которой он заранее тщательно продумал. Оба супруга были красиво одеты и усыпаны драгоценностями, а король подчеркнуто демонстрировал свою любовь и уважение к Барбаре, недвусмысленно давая понять, что все надежды его противников на развод являются беспочвенными. Тем не менее, привезти жену в Краков Ягеллон не решился. После встречи Барбару сопроводили в Новый Корчын, а сам король уехал на открывавшийся в Петрокове сейм.

Среди встречавшей в Радоме Радзивлянку небольшой группы польской знати естественно не было старой королевы. Не было Боны и в королевском замке Вавель. Узнав о непреклонном намерении сына привезти жену в Краков, Бона заблаговременно покинула столицу и отправилась в свои владения в Мазовии. Вместе с ней Вавель покинули и незамужние сестры Сигизмунда-Августа, заявившие, что готовы лучше уйти в монастырь, чем жить с «пани Барбарой». По прибытии в Мазовию итальянка вместе с находившимися на ее иждивении дочерьми поселилась в Варшаве, заняв Большой и Малый дома Пястов. В течение последующих восьми лет Бона будет проживать в этом малоизвестном прежде городке и много сделает в целях его обустройства. По словам Рудзки, в тогдашней Варшаве с 14-ти тысячным населением Бона «…ввела новые противопожарные правила и поддержала учреждение мастерских, в которых отбеливали полотно, изготавливали бумагу и шлифовали металлические инструменты». Прежний каменный замок показался итальянке слишком маленьким, и она начала строительство нового замка из дерева. Продолжала Бона заботиться и об увеличении доходов со своих огромных владений в Польше, Литве и Италии. Но оставив Краков ради того, чтобы не встречаться с невесткой, старая королева и не думала отказываться от борьбы. Возмущение против Сигизмунда-Августа и его жены росло в Короне с каждым днем и главный бой сторонники Боны намерены были дать на сейме в Петрокове.

Польский сейм 1548 г., в ходе которого звучали угрозы внутренней войны, был богат на драматические события. Посол Петр Боратынский открыто заявил Сигизмунду-Августу: «Ваше Величество, нас унижает, что вы взяли себе жену из такой семьи и такого народа, который получил свою шляхту и свою христианскую веру от нас, поляков, всего полстолетия назад». По описанию Бэсаля после заявления Боратынского напряжение на сейме достигло зенита. Со словами, «…во второй раз тебя верное рыцарство твое Богом о сим покорно и милосливо, припадая на свои колени, с опечаленным сердцем, со слезами на очах просит» оставить «постыдное супружество», вся посольская изба первый и единственный раз в истории Польши опустилась перед монархом на колени. При этом, по словам очевидцев, многие из присутствовавших сенаторов, послов и придворных действительно «свои очи от слез утирали». От неожиданности Сигизмунд-Август вначале воскликнул: «Посмотрите на них! И надо же такое?!» Но затем, справившись со своим удивлением и сняв шляпу из уважения к правам Шляхты, король решительно заявил: «Присягнул я жене и не отступлюсь от нее, покуда Господь Бог меня на свете терпит» По мнению Ягеллона каждому дано право свободно избирать себе жену, а оснований для законного расторжения его брака с Барбарой не существовало. В ответ на слова Сигизмунда-Августа примас Польши Дяржговский при поддержке других бискупов заявил, что основания для развода всегда можно найти и обещал возложить грех нарушения королем клятвы на всех жителей страны. В свою очередь великий коронный маршалок Кмита выразил уверенность, что папа Римский отпустит Ягеллону эту вину. Но, ни слезы подданных, ни обещания духовенства не поколебали Сигизмунда-Августа, и он не отказался от Радзивлянки. Завершилась работа сейма своеобразным компромиссом, который историки склонны расценивать как победу короля: поляки не признали Барбару своей королевой, но и не приняли решений, которые исключили бы ее появление в Вавеле. Платой за уступчивость сейма стал отказ короля от налогов на год. Таким образом, брак Сигизмунда-Августа с его возлюбленной был спасен, и Радзивлянка могла перебираться в польскую столицу.

13 февраля 1549 г. Барбара въехала в Краков. У городских ворот королевский поезд встретили горожане, в кафедральном соборе Радзивлянку приветствовало духовенство. Торжество несколько омрачило то обстоятельство, что некоторые высшие сановники, такие как великий коронный маршалок Кмита специально покинули город, чтобы не приветствовать супругу короля. Кроме того в приветственной речи в соборе были упомянуты рабыня и служанка, на которых женились Александр Великий и библейский Авраам, но не знавшая латыни Барбара не поняла этих красноречивых аналогий. В присутствии доверенных лиц из числа польской и литовской знати, среди которых предположительно был и молодой князь В.-К. Острожский, Сигизмунд-Август ввел Радзивлянку в Вавель и разместил в бывших покоях королевы Боны. Как отмечал посол германского императора Я. Ланг, роскошь, которой польско-литовский монарх окружил Барбару с первых дней ее появления во дворце, далеко превосходила те скромные условия, в которых некогда проживала первая жена Ягеллона Ельжбета Австрийская. Началась будничная жизнь в польской столице, а Сигизмунду-Августу и Барбаре не было больше необходимости скрывать свои супружеские отношения.