Глава ХХV. Король Сигизмунд I

19 августа 1506 г. в столице Литовского государства скончался великий литовский князь и король Польши Александр. Его брат Сигизмунд, которому покойный монарх завещал свой трон, находился в то время в Силезии, где управлял двумя незначительными княжествами от имени короля Чехии и Венгрии Владислава II. Приближающаяся смерть Александра не была секретом для его большой королевской семьи, и Сигизмунд, оставив Силезию, заблаговременно перебрался поближе к литовской границе. В день смерти брата он находился в Мазовии, где ожидал приглашения из Вильно. Тем временем в литовской столице разгорелся спор из-за места погребения Александра. Традиционной усыпальницей польских королей являлись подземелья кафедрального собора святых Станислава и Вацлава на Вавельском холме Кракова, где согласно желанию самого покойного его тело и надлежало придать земле. Архиепископ Гнезненский и канцлер польского королевства Ян Лаский обратился с соответствующей просьбой к литовцам, но получил неожиданный отказ. Влиятельные члены Рады панов опасались, что их отъезд на похороны в Краков будет использован Михаилом Глинским для узурпации власти в Литве. По их инициативе тело монарха погребли в подземелье виленского кафедрального собора. В результате, Александр Ягеллон стал единственным польским королем, который был похоронен в столице Великого княжества Литовского.

Опасения Рады панов относительно честолюбивых замыслов князя Глинского оказались напрасными. Посоветовавшись с членами Рады, князь Михаил направил приглашение Сигизмунду прибыть в Великое княжество и занять трон отца и брата. Более того, демонстрируя свою преданность будущему монарху, Глинский выехал ему на встречу во главе пышной свиты из семисот всадников. Такая демонстрация силы и влиятельности со стороны фаворита покойного Александра вряд ли произвела благоприятное впечатление на Сигизмунда, прибывшего в сопровождении двухсот человек. Однако какого-либо неудовольствия по этому поводу принц не счел возможным высказать, и, по описанию С. М. Соловьева ласково благодарил князя Михаила «за изъявление верности». 10 сентября 1506 г. в сопровождении М. Глинского и огромного эскорта Сигизмунд прибыл в Вильно. Давняя мечта младшего из здравствовавших к тому времени сыновей Казимира IV править в одном из подвластных Ягеллонам государств, начала осуществляться.

В период подготовки к избранию нового литовского повелителя в соседней Московии было подготовлено предложение, которое могло кардинальным образом изменить дальнейшую историю Восточной Европы. Направляя в Вильно соболезнования по поводу кончины короля Александра, Василий III велел своему посланнику обратиться к великой княгине Елене с конфиденциальной просьбой. По словам Н. И. Костомарова, посланник должен был выяснить у Елены, «…нет ли возможности, чтобы паны польские и литовские избрали на упраздненный престол Польши и Литвы московского государя? В таком случае он даст клятву покровительствовать римскому закону». Одновременно посланник должен был выяснить отношение к такому предложению Москвы епископа Виленского Альберта Табора, тракайского воеводы Николая Радзивилла и других членов Рады панов. По сути, речь шла об объединении под властью Василия III трех восточно-европейских государств с сохранением свободы вероисповедания в Польском королевстве и Великом княжестве Литовском. Оценивая значение выдвинутого Москвой проекта, Н. М. Карамзин пишет, что предложение Василия III было продиктовано «…не только властолюбием Монарха-юноши, но и проницанием необыкновенным. Литва и Россия не могли действительно примириться иначе, как составив одну Державу… Василий хотел отвратить бедствия двух народов, которые в течение трех следующих веков резались между собою, споря о древних и новых границах. Сия кровопролитная тяжба могла прекратиться только гибелию одного из них; повинуясь Государю общему, в духе братства, они сделались бы мирными Властелинами полунощной Европы».

На самом деле сделать однозначный вывод о том, действительно ли повелитель Московии желал объединить три страны в «духе братства», или пытался без хлопот достичь той же цели, которую его отец добивался с помощью оружия, нельзя. Каких-либо других условий предлагаемого объединения, кроме заверений Василия III покровительствовать «римскому закону» источники не приводят. Скорее всего, в спешке, вызванной стремлением опередить других претендентов на литовский и польский престолы, дополнительные детали предложения об объединении в Москве просто не были подготовлены. Но высказанное Карамзиным мнение о том, что объединение трех стран позволило бы предотвратить множество новых войн, является вполне обоснованным. Очень скоро целесообразность такого разрешения незатихающего конфликта осознают многие современники тех событий. Неслучайно уже во второй половине XVI в. правящие круги Кракова, Вильно и Москвы будут всерьез обсуждать различные варианты объединения трех государств. Но в 1510-х годах, когда неоднократные попытки более тесной интеграций Польши и Литвы оставались нереализованными, а представители династии Ягеллонов имели все основания считать литовский и польский престолы своим наследием, выдвинутое Московией предложение не имело шансов на успех. Ни Рада панов, ни Елена не были расположены содействовать Василию, и великая княгиня известила брата о том, что преемником Александра уже определен его брат Сигизмунд. Такой ответ литовцев, по свидетельству Костомарова, раздосадовал московского правителя, «…в Сигизмунде он видел себе соперника и искал благоприятного случая, чтобы начать с ним ссору».

Тем временем в Вильно закончилась подготовка к избранию нового монарха. 20 октября 1506 г. литовский сейм, по словам Румянцевской летописи избрал «Жикгимонта на великое князьство». В присутствии литовских и русинских магнатов, многие из которых участвовали в коронации Александра, виленский епископ Табор «с великой учтивостью, церемониями и триумфом» надел на Сигизмунда украшенную драгоценными камнями шапку Гедимина. Дворный маршалок Михаил Глинский, присягнувший вместе с другими вельможами на верность новому государю, подал Сигизмунду (в украинской и белорусской традиции Жигмонту) меч. Знаменательно, что вопреки Мельницко-Петроковскому договору, обязывавшему литовцев и поляков не выбирать монарха без уведомления другой стороны, новый повелитель Великого княжества был избран без консультаций с Краковом. По мнению Э. Гудавичюса влиятельная верхушка Рады панов стремилась таким образом подчеркнуть полную независимость страны от Польши. Впрочем, добавляет литовский историк, действуя самостоятельно при выборе своего монарха, «литовская знать понимала, что поляки сами не замедлят избрать Сигизмунда королем». Таким образом, очередная демонстрация литовской стороной своей независимости не означала разрыва политического и военного союза с Польским королевством.

Характеризуя личные качества великого литовского князя Сигизмунда, следует отметить, что на престол в Вильно был избран зрелый достигший почти сорокалетнего возраста человек. По описанию польского автора Е. Бэсаля, новый повелитель Литвы был высокого роста, красив и «…даже, когда прибавил в весе, обращал на себя внимание статным видом и лицом, обрамленным большими бровями, с грозным взглядом и естественным румянцем — в то время признаком крепкого здоровья, в том числе и психического»[1]. За время проживания в столице Венгрии Вуде младший Ягеллон стал ценителем жизни в разнообразных ее проявлениях. Известно, что Сигизмунд пользовался услугами повара-венецианца и даже зимой ел персики и другие фрукты, присылаемые ему монахами. В поездки он неизменно брал с собой мешки с перцем, корицей, шафраном, изюмом, миндалем, гвоздикой, различными кореньями и, «диковинку из диковинок — сахар из сахарного тростника!» Ко всему этому добавлялось еще несколько десятков фунтов сладостей.

В юности Сигизмунд, единственный из сыновей Казимира IV не попавший под влияние матери, был отдан на воспитание не отличавщемуся особой строгостью Яну Длугошу. В результате, продолжает Бэсаля, будущий монарх прошел естественный путь от веселого юноши, который «…вдоволь повеселился во время застолий с участием девиц, до степенного, ответственного мужчины. С того времени у него уже не возникало нужды участвовать в пиршествах, вести войны и доказывать себе что-либо». Эта уравновешенность характера выгодно отличала Сигизмунда как от его неуемного брата Яна-Альбрехта, которого в детстве и ранней молодости ограничивали во всем, так и от немногословного, стеснительного. Александра. К тому же, как человек, высоко ценивший радости жизни, Сигизмунд не считал войну своим призванием, что позволило знавшему его лично М. Бельскому заметить: «К битвам рвения не проявлял». Вместе с тем младший Ягеллон хорошо разбирался в экономике, читал и визировал акты как на латинском, так и на русинском языке и по мнению Гудавичюса «…неплохо ориентировался в человеческих качествах, умел прибегать к необходимым мерам, не оставлял государственных дел ради развлечений, а роскошь сочетал с гигиеной (каждую неделю купался и менял белье)». В годы своего правления Сигизмунд соберет в Вильно большую библиотеку, среди книг которой было 33 книги на русинском и только одна на польском языке, станет приглашать в Литву художников, скульпторов и архитекторов. В историографии его зачастую именуют «Старым», но появление такого прозвания связано не столько с возрастом, в котором Ягеллон взошел на престол, как поясняют некоторые авторы, сколько необходимостью отличать Сигизмунда от его сына Сигизмунда II Августа, ставшего великим литовским князем и польским королем еще при жизни отца. Но произойдет это значительно позднее, а к моменту провозглашения Сигизмунда повелителем Литвы он, несмотря на солидный возраст и трех внебрачных детей от своей многолетней любовницы Катаржины Тельничанки[2], не был женат и официальных наследников не имел. Заметим кстати, что после избрания Сигизмунда литовским монархом его связь с Катаржиной не прервалась. Тельничанка с детьми последовала за Ягеллоном, и в дальнейшем он будет продолжать заботиться о своей «неофициальной семье».

Следует также отметить уважительное отношение, которое младший Ягеллон продемонстрировал в начале своего правления по отношению к вдове брата Александра, великой княгине Елене. По сведениям митрополита Макария (Булгакова), автора изданной в 1888 г. двенадцатитомной «Истории Русской церкви», уже в январе следующего года новый государь «…пожаловал ей в пожизненное владение свой замок Вельск с городами Суражем и Брянском, со всеми боярами, слугами и людьми Бельского повета, со всеми землями, лесами, сеножатями, со всеми ловами, рыбными, звериными и птичьими, со всеми данями, доходами и пожитками». Вместе с пожалованиями, полученными от покойного супруга, имения Елены располагались в Виленском и Тракайском воеводствах, в Подляшье, Жемайтии, Поднепровье, Витебской земле, в Новогрудском повете и обеспечивали княгиню немалыми доходами. Но, несмотря на благосклонность нового монарха положение Елены в жизни литовского двора, несомненно, изменилось. Теперь она уже не была женой правящего государя, а статус вдовствующей великой княгини не защищал Елену в полной мере от нападок недоброжелателей. Осознавая произошедшие в ее положении изменения, вскоре после коронации Сигизмунда Елена оставила литовский двор. Отныне княгиня много времени уделяла своим поместьям, на доходы от которых могла оказывать щедрую помощь православной церкви. Особенно часто Елена любила бывать в Браславе (ныне Витебская область Беларуси), где заложила женский монастырь и церковь святой Барбары. С ее именем связывали также покровительство над минским Вознесенским монастырем, восстановление церкви Рождества Пресвятой Богородицы в минском замке и передачу в супрасльский Благовещенский мужской монастырь чудотворной иконы Божьей Матери. Великий князь Сигизмунд активной деятельности невестки по поддержанию «греческой веры» не препятствовал. Более того, три года спустя в марте 1510 г. он передал под патронат Елены виленский Свято-Троицкий монастырь. При этом княгиня получила право самостоятельно назначать архимандрита монастыря, «подавать его кому захочет», и ни Киевский митрополит, ни литовский государь не могли вмешиваться в ее действия.

* * *

После избрания на виленский престол Сигизмунд по обычаю издал привилей, которым от себя и от имени своих преемников на троне подтвердил все права, ранее полученные литовской шляхтой. Одновременно великий князь гарантировал суверенитет Великого княжества Литовского и обязался возвратить утраченные литовцами земли. Напомним, что в свое время, Владислав-Ягайло и его сын Казимир IV тоже обещали вернуть подвластным им государствам утраченные территории, но только основатель династии Ягеллонов достойно выполнил свое обязательство. Таким образом, долго ожидавший своей очереди править Сигизмунд получил возможность доказать, является ли он достойным продолжателем традиций великого деда. Кроме того, новый монарх обещал не принимать решений государственной важности без согласия Рады панов и считаться с ее полномочиями в случае, если ему придется управлять еще одной страной. Конечно, это не означало существенного изменения статуса Рады панов. Она по-прежнему оставалась совещательным органом при государе, давая ему «совет» и «призволенье», а вся реальная власть концентрировалась в руках великого князя и подчиненных ему наместников.

Условия привилея 1506 г., защищавшие права литовской Рады панов в случае избрания Сигизмунда правителем еще одного государства не были преждевременными. Вскоре после завершения в Вильно коронационных торжеств литовская делегация в составе епископа Вильно и Луцка Альберта Радзивилла, гетмана Станислава Кишки и великого маршалка Яна Заберезинского прибыла в Польшу. На переговорах с поляками литовская сторона старалась увязать избрание Сигизмунда королем Польши с подтверждением равноправного союза между двумя странами. Со своей стороны польская делегация подчеркивала, что понимает польско-литовские отношения как унию на закрепленных прежними соглашениями условиях, предусматривающих приоритетное положение Польского королевства. Такое различие в подходах к оценке отношений между государствами не стало преградой для избрания литовского государя польским монархом. В начале зимы в сопровождении литовской вооруженной свиты Ягеллон Прибыл в Польшу и 8 декабря 1506 г. был торжественно провозглашен королем Сигизмундом I. [3] Отмечая это событие, Евреиновская летопись пишет: «Князь великии Жикгимонт того же году коруну взял и стал королем полским и великим князем литовским, и руским, и жемоитцким». Следует также отметить, что при короновании Сигизмунда поляки заявили, что он якобы одновременно избирается и великим литовским князем. Таким образом, отмечает Гудавичюс, «…литовцы обошлись без участия поляков в выборах своего великого князя, а поляки — проигнорировали его избрание в Литве». В столь непростой ситуации королю Сигизмунду и пришлось приступить к урегулированию взаимоотношений между подвластными ему странами.

Времени на долгие размышления у Ягеллона не было. Уже на рубеже 1506–1507 гг. на состоявшемся в Литве Мельницком сейме польские послы канцлер Я. Лаский и вице-канцлер М. Джевицкий вновь настаивали на своей интерпретации союза двух государств. Но имевший достаточный опыт управления Сигизмунд, подобно своего отцу королю Казимиру, проявил умение сглаживать острые противоречия между Польшей и Литвой. Трезво оценивая внешнеполитические приоритеты обеих стран, новый монарх направил усилия конфликтующих сторон на усиление военного союза между ними. Напомним, что с момента заключения Литвой шестилетнего перемирия с Московией прошло более трех лет. Срок перемирия быстро приближался к концу, а Москва не теряла времени даром. В 1506 г. московская дипломатия сумела возобновить союз со Священной Римской империей, что угрожало интересам всей династии Ягеллонов. Таким образом, в грядущих столкновениях с Московией, в неизбежности которых в Литве никто не сомневался, интересы Вильно совпадали с интересами Кракова, Праги и Вуды. На усиление военного сотрудничества между подвластными Ягеллонам странами, прежде всего Литвы и Польши король Сигизмунд I и направил свои усилия.

Описывая внешнеполитическую ситуацию в начале правления Сигизмунда, следует отметить, что прежний анти-московский блок претерпел к тому времени существенные изменения. При посредничестве императора Максимилиана Ливонский орден и ганзейские города начали переговоры с Василием III о подписании мирного договора и освобождении всех пленных. Кроме того, на руководство Ливонии оказывал давление великий магистр Тевтонского ордена Фридрих фон Заксен (Саксонский). Еще с момента избрания его главой тевтонов в 1497 г. Фридрих проводил курс на восстановление независимости Ордена и отказывался присягать прежним королям Польши Яну-Абрехту и Александру. После избрания на польский престол Сигизмунд решительно потребовал от Фридриха присяги на верность Короне и даже назначил срок прибытия великого магистра в Краков. В ответ на жесткое требование короля Фридрих перебрался из Пруссии в свою родную Саксонию и развернул активную деятельность по организации поддержки своей антипольской политики. В результате ему удалось заручиться обещанием помощи от императора Максимилиана и обеспечить нейтральное отношение Рима к Торуньскому договору 1466 г., по которому Тевтонский орден признал свою вассальную зависимость от Польского королевства.

* * *

Произошли изменения и в составе союзников Литвы и Польши. Стало очевидным, что Ливонский орден больше не будет участвовать в борьбе с Московией. Однако литовской дипломатии удалось компенсировать потерю этого союзника привлечением на свою сторону еще более грозной силы. Осенью 1506 г. Великое княжество Литовское заключило военный союз с Крымским ханством. В следующем году в знак подтверждения своих союзнических обязательств Менгли-Гирей выдал королю Сигизмунду ярлык, которым в очередной раз подтвердил право Литовской державы на города и земли, находившиеся некогда под властью татар. Помимо Киева, Владимира, Луцка, Черкасс в ярлыке были указаны города Путивль, Чернигов, Рыльск, Курск, Оскол, Стародуб, Брянск, Мценск, Любу тек, Козельск отошедшие к тому времени к Московии, а также Новгород Великий, Псков и Рязань никогда не подчинявшиеся Литве. Ранее мы уже писали, что долгое время выдача таких ярлыков ханами Тохтамышем, Хаджи-Гиреем и самим Менгли-Гиреем расценивалась учеными как историографические курьезы, названные Соловьевым «смешными притязаниями на прежнее могущество». Однако «пожалование» крымским ханом королю Сигизмунду перечисленных городов фактически означало, что Менгли-Гирей не признает законность захвата Московией земель Чернигово-Северщины и «мирного присоединения» Новгорода Великого, Пскова и Рязани. Для участников тех давних событий такой дипломатический демарш Бахчисарая по отношению к своему бывшему союзнику стал подтверждением резкого изменения внешнеполитического курса Крымского ханства и его сближения с Литвой и Польшей.

Известно, что первые признаки грядущих изменений в отношениях Менгли-Гирея с Москвой и Вильно появились еще за несколько лет до официального союза Крыма и Литовского государства. Крымский хан все охотнее принимал литовских дипломатов и проявлял некоторую «медлительность» в организации набегов на территории юго-западной Руси. В тоже время в 1503–1504 гг. он намеренно затягивал переговоры с Москвой, заставив посла Ивана III почти год ожидать в Путивле «пропуска» на въезд в Крым. Явно недружественные действия Менгли-Гирея в отношении московского «брата» были вызваны целым рядом обстоятельств, осложнявших в последние годы отношения между Крымом и Московией. По мнению ученых, одной из главных причин изменения внешнеполитического курса Гиреев явились события 1500–1503 гг., в результате которых Великое княжество Литовское потеряло статус одного из ведущих государств Восточной Европы, Большая Орда прекратила свое существование, а хан Ших-Ахмат оказался в литовском плену.

По сведениям ученых, борьба между крымской и ордынской линиями Чингизидов за верховную власть на территориях бывшей Золотой Орды велась многие десятилетия. В основе этого противоборства лежала древняя политическая традиция, силу которой, по словам О. Гайворонского «…признавали все бывшие подданные Орды: незыблемость власти верховного хана-Чингизида над всем множеством отдельных орд, племен и улусов. Оспаривать престол великого хана мог лишь другой Чингизид, а для всего остального населения, включая знатное сословие, не признавать эту власть считалось немыслимым». Противоборство двух ветвей династии Чингизидов и привело их в свое время в разные, враждовавшие между собой военно-политические блоки. Пока Менгли-Гирей видел главную опасность для Крыма в существовании союза Большой Орды с Литовским государством, он активно сотрудничал с Иваном III, обоснованно полагая, что только во взаимодействии с Москвой он сможет противодействовать дальнейшему усилению Литвы и Орды. Всерьез опасался Ших-Ахмата и московский правитель. Неслучайно еще в марте 1502 г., за считанные месяцы до разгрома Большой Орды крымчаками, Иван III впервые за многие годы выплатил Ших-Ахмату дань.

Но как только Большая Орда перестала существовать, опасный литовско-ордынский союз распался, а Московия укрепила свои позиции, крымский повелитель не замедлил заключить союз с Вильно. Столь странные на первый взгляд действия Менгли-Гирея объяснялись сознательным стремлением хана ослаблять именно то соседнее государство, которое на данный момент наиболее усилилось и могло в дальнейшем представлять угрозу для Крыма. Такой подход Менгли-Гирея к отношениям с соседями и продиктовал ему необходимость подписать договор с Великим княжеством Литовским и нацелить свои атаки на Московию. Впрочем, как отмечает Соловьев, это не мешало хану и окружавшей его толпе «…хищных сыновей, родственников и князей… брать подарки с обоих государств, Московского и Литовского, обещать свою помощь тому, кто больше даст, обещать, а на самом деле, взяв деньги с обоих, опустошать владения обоих, пользуясь их взаимною враждою».

Еще одним обстоятельством, испортившим в середине 1510-х гг. отношения между Крымом и Московией стало их противоборство за влияние на государственные образования Поволжья. Это противостояние во многом определяло внешнюю политику той и другой стороны в последующие десятилетия, оказывая серьезное влияние на ситуацию во всей Восточной Европе. Для понимания сути данного конфликта нам следует отступить несколько назад и напомнить, что после распада Золотой Орды в Поволжье помимо Большой Орды образовались Казанское и Хаджи-Тарханское ханства. [4] Оба ханства не располагали достаточными силами для проведения самостоятельной политики и в вопросе выбора своих правителей нередко зависели от более мощных соседних стран. В соответствии с упоминавшейся ранее древней традицией власть в ханствах могла принадлежать только Чингизидам, а потому престолы Казани и Хаджи-Тархана являлись предметом постоянной борьбы между крымскими и ордынскими ханами. Но в середине 1480-х гг. в спор двух кланов потомков Чингиз-хана вмешалась третья сила — московский великий князь Иван III сумел посадить на казанский трон своего ставленника Мухаммед-Эмина. Реакции Крыма на такую «инициативу» союзника не последовало — ради того, чтобы не допустить к власти в Казани представителя Орды, Менгли-Гирей был согласен терпеть на казанском престоле «московского» Чингизида. Достаточно вяло реагировал Менгли-Гирей и в том случае, когда Иван III, упросив его отпустить из Крыма Абд-уль-Лятифа — младшего брата Мухаммед-Эмина, возвел его на казанский трон, отстранив от власти прежнего хана. Затем, убедившись, что в отличие от старшего брата, Абд-уль-Лятиф (в российской традиции Абдул-Латиф) отказывается признавать зависимость Казани от Москвы, Иван III вновь поменял братьев на казанском престоле. При этом проявивший излишнюю самостоятельность Абд-уль-Лятиф был взят под стражу и отправлен в ссылку в глубину Московского государства.

Такое вольное обращение московского правителя с представителями династии «великих ханов», из рук которых Иван III получил власть и которым до недавнего времени подчинялся, задело как крымских, так и поволжских Чингизидов. Гайворонский пишет, что Менгли-Гирей не стал возражать против отставки Абд-уль-Лятифа, «…но был всерьез оскорблен тем, что князь отправил его названного сына в унизительную ссылку. Так не подобало поступать с членами семьи своего главного союзника». Менгли-Гирей даже пригрозил Ивану III расторжением союза и после длительных переговоров добился, чтобы Абд-уль-Лятиф освободили из-под стражи и поселили при московском дворе. Но получить согласие Ивана III, а затем Василия III на возвращение Абд-уль-Лятифа в Крым, Менгли-Гирей так и не смог, что только усилило его неприязнь в отношении московских союзников. Затаил обиду на Москву и хан Мухаммед-Эмин, получивший наглядный пример «благодарности» ее правителей за верность их интересам.

Позиция Крымского ханства и его дипломатов в отношении Московского государства становилась все более жесткой. Но пока существовала Большая Орда, Менгли-Гирей не считал возможным отказываться от договора с Московией. Тем более, что присоединившаяся к крымско-московскому союзу Казань посылала по просьбе Менгли-Гирея свои войска в тылы Ших-Ахмата, когда тот нацеливался на Крымское ханство. Но после разгрома Большой Орды интерес, который объединял Крым и Москву в борьбе с общим врагом, исчез. К тому же, после ухода с политической арены Ших-Ахмата роль крымского хана на территориях, входивших некогда в состав Золотой Орды, неизмеримо возросла. «Победитель, — отмечает Гайворонский, — не ограничился военным разгромом соперника и, в соответствии с обычаем, присвоил себе также и все регалии власти поверженного врага, провозгласив себя ханом не одного только Крыма, но и всей Великой Орды. Таким образом, крымский хан формально унаследовал права на все бывшие ордынские владения». Внешне это проявилось в том, что сохранившийся еще от времен Золотой Орды титул «великих ханов» или «хаканов» правители Крыма стали считать исключительно своим титулом. За правителями Казани и Хаджи-Тархана Гиреи признавали право на титул «хан», а титул великих московских князей по их иерархии власти соответствовал только статусу улусного бея. Правда, разгромив Большую Орду, Менгли-Гирей оказал этому «бею» неоценимую услугу — преграда на пути продвижения в Среднее и Нижнее Поволжье исчезла и Москва, усилила давление на Казань и Хаджи-Тархан.

С другой стороны, после разгрома Большой Орды у Крыма не было больше причин терпеть самоуправство Московии на подчинявшихся Чингизидам территориях, и когда между Василием и Мухаммед-Эмином возник конфликт, Менгли-Гирей выступил на стороне Казани. Открыто конфликт Казани и Москвы проявился после смерти Ивана III. Тяготившийся зависимостью от Московии хан Мухаммед-Эмином отказался подчиняться ее новому правителю, заявив, что не приносил присяги верности Василию III и не имеет перед ним никаких обязательств. В июне 1505 г. в Казани были частью перебиты, а частью взяты в плен московские купцы. Тогда же воины Мухаммед-Эмина разбили отряд московитян насчитывавший до 10 тысяч человек. В конце лета казанские и союзные им ногайские отряды, общей численностью до 60 тысяч воинов, перешли пограничную с Московским государством реку Суру. В сентябре они атаковали Нижний Новгород и Муром. Нижегородский посад был сожжен, а сам город выстоял только благодаря усилиям выпущенных из тюрем 300 литовских пленников, присланных сюда после битвы на Ведроши.

Весной 1506 г. правительство Василия III предприняло попытку вернуть Казанское ханство под свою власть. На Волгу было направлено «воевод множество и воиньство бесчисленно». В мае московская рать подошла к Казани, вступила в бой с ее защитниками, но атакованная с тыла татарской конницей потерпела поражение. Через месяц к столице ханства подошло новое московское войско, которое также было разбито и, потеряв все пушки, отступило. Двойное поражение под Казанью резко изменило положение в Восточной Европе. В том же году в Литву прибыл казанский посол с известием о разгроме московских войск. Привез посол и предложение Мухаммед-Эмина о том, чтобы с наступлением весны король Александр «…войско свое на московскиго послали, а мы сами своею головою со всем своим войском на него пойдем, бо я люди свои вси в готове держу». Тогда же и Менгли-Гирей предложил польско-литовскому государю начать совместные военные действия против Москвы: «Ино на московского, на Иванова сына, с вами заодно, неприятелем хочем быти ему». В Великом княжестве Литовском известие о том, что Крым и Казань готовы выступить вместе с Вильно против Московии, было воспринято с радостью. Однако воспользоваться результатами сотрудничества с татарами Александр не успел. Налаживать отношения с новыми союзниками пришлось уже его брату Сигизмунду.

* * *

Помимо сложной внешнеполитической ситуации новый повелитель Польши и Литвы получил в наследство от короля Александра многочисленные внутриполитические проблемы, прежде всего финансовые. Особенно тяжело было в Литве, где изнурительная война с Московией и постоянные нападения татар опустошили казну. Требовали оплаты нанятые Александром наемники, и для удовлетворения их претензий Сигизмунду даже пришлось лично занять 5 000 золотых у краковского бурмистра. Конечно, привлеченных таким способом средств не хватило для погашения всех долгов, а потому Сигизмунду пришлось продолжить практику проведения внутренних займов под залог государственных земель. Но, несмотря на огромные расходы на содержание наемников, новый монарх не собирался отказываться от их услуг, поскольку «посполитое рушение» неоднократно компрометировало себя неповиновением и уступало по боеспособности регулярным войскам. Сам король Сигизмунд демонстрировал твердую уверенность в необходимости противостоять натиску Москвы, а потому ранее упоминавшийся Мельницкий сейм принял решение о подготовке к войне с восточным соседом.

Пока Сигизмунд I осваивался в роли правителя Великого княжества Литовского и Польского королевства, в Московии произошло немаловажное для нашего повествования событие: находившийся в плену князь Константин Острожский дал согласие перейти на службу к московскому государю. Как мы помним в течение шести лет, миновавших с момента его пленения в битве на Ведроше, литовский гетман отвергал все попытки московитян привлечь его на свою сторону. Не помогали ни увещевания великого московского князя, ни тяжкие условия содержания Острожского в неволе. И вот 18 октября 1506 г. без каких-либо видимых причин, которые могли бы объяснить причину отказа князя от дальнейшего сопротивления, была оформлена «заручная запись», подтверждавшая верность Константина Ивановича московскому правителю.

Составление такого рода документов было в Московии явлением распространенным. С их помощью московское правительство пыталось (зачастую безуспешно) предотвратить побеги недовольной его политикой знати, а также лиц, привлеченных на службу с завоеванных территорий. Несомненно, длительное противодействие, оказанное К. Острожским настойчивым попыткам склонить его к присяге московскому повелителю, свидетельствовало, что клятву он может дать «весьма неискренно». Поэтому при оформлении «заручной записи» бывшего литовского гетмана были приняты особые меры по предотвращению возможности нарушения им присяги. В качестве поручителя и коллективного просителя за Острожского выступил целый конклав московских священнослужителей во главе с митрополитом Симоном. Как следует из текста документа благодаря именно такому составу поручителей Василий III «слугу своего (К. И. Острожского — А. Р.) пожаловал, нелюбье свое мне отдал». Анализируя столь высокий уровень ходатаев за Острожского, украинский историк В. Ульяновский приходит к выводу, что при составлении присяги князя Константина московские власти сделали основную ставку «…на православное религиозное сознание Острожского, который не может презреть просьбу и поручительство за него важных духовных особ».

Дальнейший текст записи, по мнению того же Ульяновского, был стандартным, что указывает на его составление московской стороной, но не на собственные слова и обязательства Острожского. Речь шла о том, что Константин Иванович должен был служить великому московскому князю и его детям до своей смерти, ни к кому не отъезжать («а не отьехати ми от своего государя… к его братье ни к иному ни к кому») и главное — «лиха ми своему государю… не мыслити ни думати, ни делати никакими делы никоторою хитростью». В противном случае «не буде на мне милости Божьей и святительскаго благословения», а московский повелитель был вправе подвергнуть Острожского наказанию вплоть до смертной казни. В дополнение к «записи» и ручательству духовных особ Константин Иванович целовал в храме «честный животворящий крест». После принесения присяги князь Острожский получил чин воеводы, поместья и владения соответственно чину, а также командование над несколькими отрядами, защищавшими московское приграничье от татарских нападений.

Размышляя о причинах, побудивших К. И. Острожского присягнуть Василию III, все исследователи, начиная с С. Герберштейна, сходятся во мнении, что князь принял условие московской стороны «не имея надежды уйти другим способом». К тому времени его надежды на скорое возвращение на родину окончательно рухнули, поскольку после перемирия 1503 г. литовские пленники продолжали оставаться в неволе. Перед князем открылась реальная перспектива остаться во вражеском плену до конца жизни, что видимо и стало причиной его согласия перейти на московскую службу. Кроме того, по мнению Ульяновского, не следует упускать из виду и то обстоятельство, что «князь присягнул не Ивану III, который его пленил и пытался склонить к повиновению на протяжении пяти лет, а его сыну Василию III, который кое в чем смягчил свое отношение к узнику, да и вообще сначала демонстрировал другой стиль поведения и управления государством, чем отец». Так или иначе, но в конце 1506 г. Константин Острожский обрел свободу и возможность выезжать из Москвы для выполнения своих обязанностей пограничного воеводы. Преградой для его возвращения в Великое княжество Литовское и родную Волынь оставалась только присяга, данная князем московскому государю.

В самой Литве в тот период происходили события, свидетельствовавшие об изменениях в расстановке сил при великокняжеском дворе. Уже состав делегации, направленной Сигизмундом в Польшу для переговоров о его избрании королем, красноречиво свидетельствовал, что группировка Яна Заберезинского (называемого в литературе также Заберезским) восстанавливает свое влияние. Власти всемогущего прежде Глинского пришел конец, и это не замедлило отразиться на служебном положении князя Михаила и его родственников. В конце 1506 г. Сигизмунд лишил Глинского должности дворного маршалка. Вскоре и его брат Иван Глинский был заменен на посту киевского воеводы Юрием Монтовтовичем. Сам Иван получил должность воеводы в Новогрудке. По словам Соловьева король Сигизмунд, пытаясь смягчить нанесенный клану Глинских удар, говорил, что переводом в Новогрудок он «…не уменьшил чести князя Ивана, который сохраняет прежний титул и получает место в Раде подле старосты жмудского». Однако факт перевода И. Глинского на менее престижную должность в удаленный от границы город, а главное — изменения в положении его брата Михаила, неоспоримо свидетельствовали, что Глинские более не располагают доверием монарха.

Характеризуя обстановку, царившую на рубеже 1506–1507 гг. при литовском дворе, историки классической школы единодушно сообщают, что стремившиеся к реваншу противники Глинского всячески старались настроить Сигизмунда против князя Михаила, «…обвиняя его в том, что он ускорил смерть Александра, что он сам хочет быть великим князем и т. п.» Дело дошло до того, что главный враг Глинского Ян Заберезинский открыто обвинил его в государственной измене. Трудно сказать, насколько Сигизмунд верил всем этим наветам, но как справедливо отмечает Соловьев, «если бы даже новый король и не разделял всех подозрений панов литовских относительно Глинского, то, с другой стороны, он не оказывал ему того доверия, каким Глинский пользовался при покойном Александре. Этого уже было достаточно, чтоб враги Глинского подняли головы; этого было достаточно, чтоб сам Глинский, привыкший к первенствующему положению при Александре, чувствовал себя теперь в опале, в уничижении». Князь Михаил пробовал оправдаться, требовал суда чести с Заберезинским перед государем, но Сигизмунд не реагировал на его просьбы. «Видно, — продолжает Соловьев, — против Глинского достаточных улик не было, и в таком случае король не хотел жертвовать Глинскому Заберезским». Более того, Сигизмунд лишил князя Михаила и других его должностей, за исключением утенского наместничества. Как мы помним, именно с этой должности М. Глинский начинал свою блистательную карьеру при литовском дворе. Оставив ему утенское наместничество, великий князь вольно или невольно дал понять, что отныне бывший фаворит занимает тоже незначительное положение, что и несколько лет назад, после возвращения Михаила Львовича в Литву.

Понимая, что рассчитывать на поддержку внутри страны нельзя, Глинский стал искать покровителей за пределами Великого княжества. В марте он оправился в Венгрию к королю Владиславу II и тот направил к Сигизмунду посла с просьбой дать Глинскому полное «удовлетворение». Но, несмотря на ходатайство старшего брата, которому литовско-польский государь был многим обязан, Сигизмунд не отреагировал на просьбу Владислава. Деятельную натуру Михаила Глинского такая неудача не смутила, и опальный князь решил обратиться за помощью к не менее могущественному государю — крымскому хану Менгли-Гирею. Несколько забегая вперед, сообщим, что в разгар летних боев с Московией Сигизмунд получил от своего нового союзника послание, в котором Менгли-Гирей предлагал вернуть Глинскому должность дворного маршалка. В противном случае, по сведениям М. М. Крома, повелитель Крыма угрожал разорвать «братство» с королем. Однако и это обращение Сигизмунд оставил без внимания, обоснованно полагая, что право формировать состав литовского двора является его исключительной прерогативой.

Убедившись в том, что ни его собственные усилия, ни обращения влиятельнейших монархов не смогли повлиять на решение литовского повелителя, М. Глинский оставил Вильно и удалился в пожалованный ему Александром город Туров. Оттуда, собрав вокруг себя братьев, родственников и друзей князь Михаил продолжал требовать «полного удовлетворения от Сигизмунда и назначил срок». Одновременно опальный вельможа предостерег короля, что в случае, если его просьбы будут отклонены, то он «…решится на такой поступок, который заставит когда-нибудь раскаяться их обоих».

* * *

Зимой 1507 г. литовское правительство под руководством нового государя продолжало подготовку к войне с Московией. Состоявшийся в феврале Виленский сейм принял решение о возвращении земель, утраченных Великим княжеством Литовским во время войн 1492–1494 и 1500–1508 гг. Сбор войск был назначен на Пасху. По описанию Соловьева необычно короткий срок формирования армии сейм мотивировал тем, «…чтобы неприятель господарский, услыхавши о желании нашего господаря начать с ним войну и своих земель доставать, не предупредил и не вторгнулся в его государство». Но война требовала больших денежных средств, а литовская казна была пуста. Выходом из финансового тупика стало введение, а точнее восстановление чрезвычайного налога — серебщины. Как мы помним, в середине минувшего XV в. король Казимир IV отменил взыскание этого налога со своих шляхетных подданных. Для нового введения серебщины Сигизмунду требовалось согласие литовского сейма, который крайне неохотно шел на дополнительные сборы с благородного сословия. Однако воодушевление, связанное с избранием на трон Сигизмунда было столь велико, что шляхта согласилась платить «с воловое сохи по шести грошей, а с конское сохи по три гроши; а кто землю держит под собою, а волов и кляч не мает, а с земли поживу мает, тот три гроши». Кроме того, этим же постановлением сейм обязал всех вотчинников переписать своих подданных. Составленные реестры следовало подать великому князю, чтобы правительство могло проверить соблюдение землевладельцами установленных норм комплектования войска. Для тех, кто не прибудет со своими людьми в положенный срок в назначенное место вводился денежный штраф, а для тех, кто намеренно уклонился от призыва — смертная казнь. Смертная кара предусматривалась и для тех, кто без ведома государя или великого гетмана покидал войско в период боевых действий. В отношении вдов, которые наравне с другими вотчинниками должны были выставлять воинов, вводился штраф, а в случае злостного уклонения от этой обязанности у них могли отобрать имение. Таким образом, в результате принятых сеймом решений были найдены деньги для войны с Московией, а также повышена ответственность шляхты за оборону государства и уровень дисциплины в войсках. Кроме того Сигизмунду удалось создать прецедент для введения в будущем новых чрезвычайных налогов.

В ходе подготовки к войне король направил в Крым и Казань посланников с планом одновременного нападения на Московское государство с разных направлений. Обращаясь к хану Мухаммед-Эмину, Сигизмунд писал: «Абы еси сего пришлого лета со всеми людьми своими на конь вседши, землю его (Василия III — А. Р.) казил с одное стороны, а мы, Бога вземши на помочь, з братом нашим царем Мендли Кгиреем також вседши на кон, хотим поити на него з другое стороны». Одновременно литовско-польский монарх проинформировал магистра Ливонского ордена В. Плеттенберга о достигнутой договоренности с Крымом и Казанью и предложил вместе нанести удар по Московии. Но как показали дальнейшие события, рыцари от участия в конфликте с московитянами уклонились.

В марте 1507 г. литовские послы Ян Радзивилл и Богдан Сопежич прибыли в Москву. Они официально известили Василия III о восшествии на престол Сигизмунда и напомнили, что в 1449 г. между Литовским и Московским государствами был заключен «вечный мир», по которому стороны обязались не забирать друг у друга земли. Напомнили послы и о том, что в отличие от Ивана III ни Казимир, ни Александр не нарушали указанного договора. В связи с этим, пишет О. Русина, новый правитель Литвы через своих послов, «…соглашаясь на незначительные территориальные уступки Московщине, решительно настаивал на возвращении Чернигова». Также Сигизмунд требовал освобождения всех литовских пленников и обращал внимание Василия на то, что московские подданные захватили четыре смоленских повета, а дорогобужские помещики притесняют литовских пограничников.

Оказавшись перед лицом мощной коалиции, московское правительство предприняло шаги к расколу противостоявшей ему группировки стран. Понимая, что в условиях надвигавшейся большой войны он не сможет восстановить свою власть над Казанью Василий III в марте того же года срочно подписал договор с Мухаммед-Эмином, признав полную независимость Казанского ханства. Обезопасив себя с помощью данного договора от нападений с тыла, Москва стала решительно действовать на западном направлении. Перебросив войска с востока, московское правительство обвинило Вильно в нарушении условий перемирия 1503 г. и начало боевые действия против Литвы. В конце апреля еще до отъезда литовских посланников конные полки Василия III двинулись в направлении Полоцка и Смоленска. Интересно, что, отпуская послов, московский правитель велел напомнить Сигизмунду, чтобы вдовствующая великая княгиня Елена ведала греческий закон, а король жаловал ее и не принуждал к римскому закону.

Таким образом, менее чем через шесть месяцев после избрания нового монарха Великое княжество Литовское оказалось в состоянии войны с самым опасным своим противником. Столь быстрый переход от мира к войне и потеря одного из союзников вряд ли входили в планы занятого польскими проблемами короля Сигизмунда. В его отсутствие литовские войска собирались вяло. Это позволило главным силам московитян подойти к Смоленску и, придвинув к его стенам стенобитные машины и артиллерию, атаковать город. Напомним, что с начала XVI в. это была уже вторая попытка Москвы овладеть этим важнейшим городом-крепостью. Другие группировки московских войск нанесли удар по Полоцку и совершили рейд в район Минска. Однако фактор внезапности на сей раз не принес Москве существенных результатов. Предпринятые сеймом шаги по укреплению военной дисциплины и опыт минувших войн не прошли даром, и литовцам удалось сравнительно быстро преодолеть отмеченные трудности. Не дожидаясь, пока будет собрано все призывное войско, литовские военачальники организовали оборону подвергшихся нападению регионов. Смоленск под руководством Альберта Гаштольда, Полоцк под командой гетмана Станислава Кишки и Минск во главе со Станиславом Глебовичем отразили атаки противника.

Тем временем король Сигизмунд завершил обустройство в Польше и мог сосредоточить внимание на войне с Московией. Прежде всего, литовско-польский государь дополнительно укрепил внешнеполитическое положение своих стран. Союз Василия III с императором Максимилианом угрожал интересам всех Ягеллонов и Сигизмунд привлек к борьбе против Москвы своего старшего брата короля Владислава II. В мае 1507 г. в венгерской столице был подписан договор, предусматривавший военный союз Венгрии, Польши и Литвы против любого врага, прежде всего — против схизматиков, под которыми подразумевались московитяне. Завершив дипломатические переговоры, Сигизмунд выступил в поход, о чем сообщил крымскому хану Менгли-Гирею в письме от 20 июля 1507 г. Войска Ягеллона совершили ряд рейдов вглубь московской территории, сожгли Чернигов и разорили окрестности Брянска. Несомненно, действия литовцев были скоординированы с крымчаками. В том же месяце татары, которыми командовал «Зяньсеит-мурза, Янкуватов сын» пришли под города Белев, Одоев, Козельск, Калугу и набрали большую добычу. Впервые за длительный период Москве пришлось воевать на два фронта, при этом опасность угрожала непосредственно ее территории. Встревоженному татарским нападением Василию III пришлось отвлечь значительные силы с западного направления.

На литовском участке фронта московское наступление было остановлено и, пользуясь затишьем, Сигизмунд распустил «посполитое рушение». Однако сам король продолжал заниматься укреплением обороноспособности Великого княжества, о чем свидетельствует подписанная им в августе того года «устава». Этим документом монарх приказал войску, «…абы гетмана во всем были послушны, бо есмо казали ему послушных чествовати, а упорных и непослушных карати, не менее, как мы сам пан господар». Согласно «уставе» гетман получил право подвергать наказанию виновных в совершении различных преступлений. Так за угрозы мечом полагалось отсечение руки, за временное оставление войска без разрешения гетмана — приковывание к цепи, за грабежи и дезертирство — смертная казнь и т. д. Фактически на время боевых действий гетман заменял особу государя в отношениях с подчиненными ему войсками. Первым литовским гетманом, получившим столь широкие полномочия, стал Станислав Кишка, занимавший эту должность последние несколько лет.

В конце лета московские воеводы сумели настичь возвращавшихся из набега крымчаков и разбили их на р. Оке. Угроза Московии на южном направлении миновала, и Василий III решил воспользоваться тем обстоятельством, что литовская призывная армия была распущена. В середине сентября его войска «не встретив неприятеля в поле» атаковали Мстиславль и Кричев, но овладеть эти крепостями не смогли. Литовцы вновь собрали ополчение, при приближении которого московские воеводы не решились вступить в бой и отступили. Описывая данный эпизод, Э. Гудавичюс отмечает: «Уже это столкновение показало, на что способна военная организация Литвы, когда у нее имеется хороший координатор. Именно таковым и проявил себя новый великий князь». По окончании военных действий литовское «посполитое рушение» было распущено по домам. Показательно, что во время войны с московитянами находившийся в своих туровских имениях М. Глинский не предпринимал каких-либо враждебных действий против литовских властей. По мнению Крома пассивное поведение князя Михаила летом и ранней осенью 1507 г. объяснялось, видимо тем, что он еще надеялся вернуть потерянное положение мирными средствами.

* * *

Чрезвычайными полномочиями, предоставленными литовскому гетману королем Сигизмундом, Станиславу Кишке пришлось пользоваться недолго. В сентябре 1507 г. по словам летописи Рачинского «князь Костентин Иванович Острозскии з везэня з Москвы прыбег до Литвы». Это событие настолько привлекло внимание современников, что помимо указанной летописи о побеге Острожского сообщили Хроника Литовская и Жмойтская, Румянцевская летопись, московские и польские источники. Благодаря легенде, переданной Каспаром Несецким, стали известны и некоторые обстоятельства побега князя из Московии. В частности сообщается, что Острожский, которому были поручены военные действия против татар на Чернигово-Северщине, сумел воспользоваться своим пребыванием на приграничье с Литвой. Решившись на побег, князь направил впереди себя слугу, а сам зашел в простой одежде помолиться в церковь. Очевидно, московитяне быстро обнаружили отсутствие Острожского, поскольку там же в церкви Константин Иванович услышал, как посланные в погоню люди спрашивали о нем у прихожан. Однако крестьянская одежда князя не привлекла внимание окружающих, и погоня направилась по следам его слуги. Сам Острожский поехал другим путем, благополучно пересек границу и по сведениям польских авторов 25 сентября прибыл в Вильно.

Судя по всему, удачную реализацию замысла вырваться на волю, сам Константин Иванович объяснял помощью Богородицы. Из письма его сына Ильи, написанного в 1531 г. уже после смерти отца, известно, что «будучи у везеньи неприятеля нашого московского обецал дати на митрополию Киевскую ку церкви святое Пречистое у Вильни имение свое отчизное Здетель». Сообщенные И. Острожским сведения об обете отца передать церкви в случае своего спасения поместье Здетель, подтверждаются тем обстоятельством, что вскоре после своего возвращения князь действительно отдал это имение Киевской митрополии. Помощью высших сил объяснял возвращение гетмана и король Сигизмунд. С радостью восприняв появление Острожского в Литве, государь писал в привилее от 28 декабря 1507 г.: «И тыми разы, как князя Костянтина Ивановича Острозского Бог вынес з рук неприятеля нашого великого князя Василя Ивановича московского и до нас приехал». Версию о «чудодейственном побеге» Острожского и божьей помощи при его совершении Сигизмунд повторит в своих документах еще не раз. Более того, как отмечает В. Ульяновский, благодаря авторитетным «королевским устам» плен Острожского превратился в восприятии его соотечественников в подвиг, поскольку, по словам Сигизмунда гетман «желая лучше переносить несносные муки, чем на милость сдаться, готовый был и смерть принять, чем встать на службу неприятеля и в той позиции и вере показал себя твердым».

Свою расположенность к беглецу монарх не замедлил подтвердить делами. Возвращение Константина Ивановича было отмечено в Литве как торжественное событие. Уже в октябре 1507 г. Сигизмунд вернул Острожскому булаву великого гетмана. Получил князь и свои прежние наместничества в Брацлаве, Виннице, Звенигороде, а упомянутым привилеем от 23 декабря 1507 г. ему были переданы должности старосты луцкого и маршалка Волынской земли, принадлежавшие некогда его покойному брату Михаилу. Как позднее записали королевские секретари со слов самого Константина Ивановича переданные в его отсутствие «некоторим княжатом» должности после возвращения князя «из рук неприятелских» были ему полностью возвращены. Благодаря этим пожалованиям К. И. Острожский вновь стал главнокомандующим вооруженных сил Литовского государства, а также главным военным и гражданским руководителем своей родной Волыни. Таким образом, положение, которое занимал князь Константин в государственной системе Великого княжества Литовского до своего пленения, было восстановлено. Ни катастрофическое поражение на Ведроши, ни клятва верности, данная князем московскому повелителю, ни тем более нарушение этой клятвы не оказали негативного влияния на продолжение карьеры К. И. Острожского при литовском дворе.

В тоже время в Московии, как следует из местных источников, Константин Иванович был заклеймен как «Божий враг и государев изменник». Это определение и стало своеобразным «оценочным ключом» при характеристике личности легендарного гетмана всеми поколениями российских историков. Тон в толковании совершенной князем «измены» задал еще Н. М. Карамзин, писавший в свое время: «Славный Константин Острожский, изменив данной им Василию присяге, утвержденной ручательством нашего Митрополита, бежал из Москвы в Литву. Любовь к отечеству и ненависть к России заставили его остыдить себя делом презрительным: обмануть Государя, Митрополита, нарушить клятву, устав чести и совести. Никакие побуждения не извиняют вероломства». По словам Ульяновского, оценка, данная классиком российской исторической науки князю Острожскому, будто окаменела и доныне звучит в учебниках истории России.

От себя заметим, что с точки зрения россиян бежавший из Московии от ее порядков православный князь, безусловно, является преступником даже без учета его дальнейших побед над московитянами. Неслучайно, в российской литературе можно встретить высказывания отдельных авторов о том, что Острожский был «…взят в плен и увезен в Москву как отступник от православия, воевавший против единокровных единоверцев». По мнению таких историков, защита православными подданными других государств своей страны от нападений Москвы однозначно является изменой православию и преступлением, требующим сурового наказания. При этом как-то забывается, а точнее сознательно игнорируется то обстоятельство, что во времена К. Острожского Московская митрополия находилась в расколе с мировым православием и в силу своей неканоничности не могла претендовать на роль высшего авторитета, а тем более судьи для соседних православных народов.

Еще более тяжким преступлением российские историки считают нарушение клятвы данной московскому повелителю православными иностранцами. Однако не трудно заметить, что при оценке верности присяге того или иного исторического персонажа, такие авторы нередко исповедуют двойную мораль. Наглядно это демонстрирует тот же Карамзин при характеристике поступков К. И. Острожского и великого московского князя Ивана III. Как мы помним Иван, давший клятву верности и целовавший крест в том, что будет неукоснительно соблюдать условия договора с Великим княжеством Литовским, неоднократно нарушал его и не раз был уличен в этом своим зятем королем Александром. В дальнейшем, считая договор помехой своим планам, Иван вообще сложил с себя «крестное целование» и объявил войну Литве. Ни само нарушение договора московским правителем (этот факт Карамзин хладнокровно констатирует), ни даже вольное обращение с клятвой, принесенной перед лицом Господа, православного историографа ничуть не смущают и не вызывают у него негативных оценок. В тоже время, по отношению к князю Острожскому, который, как известно, присягнул Василию III под угрозой пожизненного заточения, Карамзин разражается гневным и категоричным нравоучением: «Никакие побуждения не извиняют вероломства». Вывод, который напрашивается из такого рода рассуждений российских историков, вполне однозначен: никакие мотивы не извиняют вероломства по отношению к великому московскому князю, но когда клятвопреступником является сам повелитель Московии, то он может смело нарушать любую клятву. Остается только «поучиться» у официального историографа Российский империи Н. М. Карамзина тому, как следует отстаивать «честь» правителя своего государства, хотя его поступки были далеко не самыми благовидными, а сам повелитель уже давно покинул этот мир.

Реакция православного сообщества за пределами Московского государства на нарушение клятвы князем Острожским была совершенно иной. Так, Хроника Литовская и Жмойтская указывая, что «Костянтин Острозский в тяжшом над вс?х вязеню сед?л» подчеркивает, что «князь московский не могл словами лагодными, теды неволею тяжкою до присяги и верности примусил». При таких обстоятельствах летописец не считает возможным осудить князя Константина за нарушение данной им под давлением присяги. Аналогичным образом поступают и другие источники юго-западной Руси. Анализируя данную проблему Ульяновский констатирует, что ни в одной из украинских или литовско-белорусских летописей нет ничего подобного категоричным оценкам московской стороны. «В Литве не знали о присяге князя? — спрашивает украинский историк. — Нет, ее просто не воспринимали как таковую». Объясняя причины, по которым Киевская митрополия не сочла нарушение клятвы Острожским чем-то предосудительным, Ульяновский напоминает, что «князья и правители литовско-московского пограничья, которые неоднократно осуществляли переходы и присягали, не делали из этого особой проблемы и не чувствовали «ущерба чести» при каждой новой присяге и смене правителя. Все они были православными и так же стандартно клялись в Москве на традиционном тексте и по традиционному сакральному обряду».

В своем повествовании мы уже не раз сталкивались с такими клятвопреступниками и знаем, что чаще всего их верность присяге уступала соображениям личной выгоды. В отношении Константина Острожского подобные предположения также высказываются. К примеру, Томаш Кемпа пишет, что князь больше терял, чем приобретав в Московском государстве, поскольку положение Острожского в Москве не могло возместить ему тех экономических и политических позиций, которые он занимал в Литве. Безусловно, такие предположения не лишены определенного смысла, поскольку, как мы увидим далее, Константин Иванович никогда не пренебрегал возможностью личного обогащения. Но как справедливо отмечает тот же Ульяновский, в случае с К. Острожским «…все же не стоит забывать об основополагающем понятии «родина», противопоставлении «своего» и «чужого». На Волыни издавна проживал род Острожских, там и в Киеве лежали предки князя, весь образ жизни его в ВКЛ сильно отличался от того, что он увидел в Москве и Вологде. Другими словами пребывание в Московском княжестве было для Острожского не просто сложным и менее выгодным, но и неприятным и непривычным, особенно если принимать во внимание абсолютистский стиль власти Ивана III». Выбор Константина Ивановича был однозначно в пользу его «литовской» родины, и, не имея надежды вырваться из неволи другим способом, он «неискренно» принял присягу, а затем при первом удобном случае сознательно пренебрег ею. Именно таким случаем, заставившим князя поторопиться с окончательным решением, стало начало новой литовско-московской войны. В качестве военачальника Василия III Острожскому рано или поздно пришлось бы скрестить оружие со своими соотечественниками, что исключило бы его возвращение в Великое княжество Литовское и возможность занять достойное место в его политической системе. Поэтому начало боевых действий против Литвы стало для князя своеобразным рубежом, после которого Константину Ивановичу пришлось безотлагательно реализовать свои планы о побеге.

* * *

Милости короля Сигизмунда по отношению к князю Острожскому не ограничились возвращением ему административных и военных постов. 27 ноября 1507 г. монарх издал привилей, которым дозволил Острожскому в Чуднове «замок збудовати, и место осадити, и торг, и мыто, и корчмы мети, и ярмарок встановити». Со ссылкой на проявленные князем Константином «глубокост веры и непорухомую сталость и мужства терпливость и нелютованъе горла напротивку неприятелей наших», король отмечал в своем привилее, что пожалованием Чуднова хочет «з ласки нашое панское некоторую потеху, для такових его (Острожского — А. Р.) високих послуг вчинити и тым его накладом некоторую заплату вделати». А еще через месяц Константин Иванович получил от монарха два привилея, подтверждавших права князя на его прежние владения: Дубно с предоставлением городу магдебургии, Звягель (ныне г. Новоград-Волынский, Украина) с правом «замок справити и место садити, и торг во всякую неделю мети» и пошлину получать от проезжих купцов, Здолбицю, Глинск, Богдашев и упоминавшийся уже Здетель в этнической Литве. Очевидно, после этих привилеев князь и выполнил обет передать Здетель православной церкви. И только спустя несколько лет, учитывая особую ценность расположенного в Тракайском повете имения, Острожский вернет Здетель в собственность своего Дома путем обмена на другие поместья.

Получив от государя подтверждение прав на прежние владения, Острожский принялся энергично восстанавливать свое имущественное положение. Известно, что, пользуясь смертью его брата Михаила и нахождением самого князя Константина в плену, некоторые соседи пытались поживиться за счет их земель. Еще в 1506 г. близкий родственник Острожских князь Иван Заславский пытался разрешить в свою пользу давний спор из-за земель имения Болотин. По королевскому приказу Заславский и управлявший имуществом Острожских князь А. А. Сангушко должны были совместно определить на месте границы спорных участков. В ходе разрешения спора обе стороны ссылались на свои отметки, и судьи, записав, что ни Заславский, ни Сангушко «на тыи грани доводу жадного не вчинили», сами установили границы владений двух княжеских родов. Посягательства на владения Острожских предпринимали не только крупные землевладельцы, но и средняя шляхта. Как сообщает Ульяновский, некий Ивашка Красносельский захватил принадлежавшее гетману село Пальчик в Звенигородском повете на Киевщине и пытался его продать. Однако вернувшийся к тому времени на родину князь Константин решительно вмешался в ситуацию и, подтвердив свои права на Пальчик, получил от покупателя деньги за его продажу.

Пожалования короля Сигизмунда князю Острожскому коснулись и церковной сферы. Изыскивая пути поощрения православных подданных к лояльности по отношению к государственной власти, государь передал Константину Ивановичу право держать Жидичинский монастырь с селами и должность архимандрита «з своее руки там давать». В том же 1507 г. князь начал строительство в Жидичинском монастыре, а также возобновил практику оказания материальной помощи православным церквям. Помимо передачи имения Здетель, он подарил Свято-Троицкой церкви Дерманского монастыря рукописное Евангелие в серебряном окладе, ценную церковную посуду, крест, облачения для священников и т. д. Кстати, это был не первый подобный подарок князя этой обители. Известно, что еще до плена К. И. Острожский передал монастырю рукописную книгу «Поучения Калиста, Патриарха Константинопольского». Несомненно, такие деяния гетмана способствовали превращению князя Константина и его рода в символ опоры православия в Литовской державе.

Чтобы закончить рассказ о возвращении К. И. Острожского из плена отметим, что в некоторых популярных изданиях можно встретить упоминание о том, что в 1507 г. из его родового герба исчезло изображение святого Георгия Победоносца, потому что такой герб имело ненавистное князю Московское государство. Также сообщается, что изображение этого святого вернулось в герб Острожских только при потомках Константина Ивановича. К сожалению, каких-либо ссылок на источники своих сведений авторы указанных сообщений не приводят. Из исследований геральдики юго-восточной Руси того периода известно, что изображение святого Георгия действительно приобрело с XIV ст. для Рюриковичей характер общего династического герба, которым с полным правом могли пользоваться все представители этой династии. По сведениям О. Однороженко, посвятившего княжеской геральдике Волыни XIV–XVIII ст. отдельную работу, такие княжеские роды как Острожские и Заславские с середины XIV в. постоянно использовали в своих гербах изображение святого Георгия. Однако, о таких кардинальных изменениях в гербе Острожских, как исключение из него св. Георгия ни Однороженко, ни другие авторы, специально занимавшиеся этой темой, ничего не сообщают. Более того, судя по их работам, до нашего времени дошли только отдельные оттиски и описания герба на личных печатях гетмана и предшествовавших ему князей Острожских, которые вообще не включали в себя изображений св. Георгия. [5] Как пишет тот же Однороженко, в гербе на печати князя Константина в отличие от печатей его предшественников действительно имеются некоторые отличия, но касаются они, только некоторых мелких деталей: «вместо двух полумесяцев видим два полукруга, которые имеют отчетливую готическую стилизацию». Таким образом, вопрос о том, исключал ли К. И. Острожский из своего герба изображение святого Георгия после возвращения из московского плена остается открытым.