Глава XXXIX. Короткое перемирие

Неторопливость, проявленная королем Сигизмундом при назначении нового великого литовского гетмана, во многом объяснялась сравнительно мирной обстановкой на границах Великого княжества в начале 1530-х гг. Занятые внутренними распрями татары после поражения на Ольшанице крупных набегов на владения Ягеллона не предпринимали. Перемирие с Московией продолжалось около восьми лет, и до его истечения оставалось еще почти два года. В тоже время напряженная дипломатическая переписка и приобретавшие все более серьезный характер стычки на Северщине свидетельствовали, что Москва не отказалась от своих аннексионистских намерений в отношении территорий юго-западной Руси. Порубежный съезд, который стороны пытались провести в период с 1529 по 1531 гг. для размежевания спорных территорий так и не состоялся по обоюдной вине. В начале весны 1531 г. кричевский державца В. Б. Чиж сообщил королю Сигизмунду о нападении московитян, в котором участвовало «несколко тисяч людей», что подтверждало напряженную обстановку на границе. Известно также, что в ожидании очередной войны по приказу московского командования был составлен чертеж «Лукам Великим и псковским пригородком с литовским городом Полотцком». Напомним, что после завоевания Московией Смоленска Полоцк оставался самой крупной крепостью на северо-востоке Литовской державы.

Более того, на основании обнаруженных в Литовской метрике документов, многие российские и польские историки высказывают предположение, что в 1531–1532 гг. Василий III вынашивал план нападения на Киев. Примерно в середине 1531 г. в послании Раде панов король Сигизмунд сообщал, что молдавский господарь Петр Рареш «з Московским и с царем Перекопским (крымским ханом Саадет-Гиреем — А. Р.) змову вделал» о том, что если Польша начнет войну против Молдавии, Василий III должен был напасть на Киев, а «татаре мают теж у панство его милости увоити воевати». Информаторы короля также доносили, что под Киевом «Мосъковъский сам и з людми своими» должен быть 26 ноября того же года. Очевидно в этом же ключе в Вильно толковали и вести о намерениях московских воевод построить новый замок в 7 милях от Киева «на Десне на горе Остры». В связи с тревожными сообщениями Рада панов обратилась к государю с запросом, что следует предпринять: вести с Василием III войну или договариваться о новом перемирии? В то время у Польского королевства возобновился конфликт с Молдавским княжеством из-за Покутья, вновь оккупированного войсками Рареша зимой 1530 г. Готовясь к схватке с Молдавией за обладание Покутьем, Ягеллон не хотел быть втянутым в войну на два фронта, и приказал Раде направить посольство для продления перемирия с Москвой. Одновременно король дал ряд поручений по укреплению обороны Киева.

Предупредив литовцев о возможном нападении московитян и татар, Сигизмунд не стал ожидать, когда участники антиягеллонской коалиции начнут скоординированные военные действия. 22 августа 1531 г. под Обертыном (ныне город в Ивано-Франковской области Украины) состоялась битва между молдавскими и польскими войсками, в которой судьба Покутья была окончательно решена. Молдавскую армию, располагавшую 20 тысячами всадников, 50 пушками и некоторым количество пехотинцев возглавлял сам Петр Рареш. Шеститысячным польским войском, состоявшим из кавалерии, пехоты и артиллерии, командовал коронный гетман Ян Амор Тарновский. По сведениям польского историка А. С. Каминского отряды Тарновского в абсолютном большинстве были сформированы из шляхты Руского воеводства, находившегося в непосредственной близости от театра военных действий. Зная о превосходящих силах противника, коронный гетман отступил на укрепленные лесные позиции севернее Обертына. Первая атака молдавской кавалерии была отбита расположенной в защищенном лагере пехотой. Артиллерийский огонь молдаван по польскому лагерю результатов не дал, тогда как польские пушки наносили существенный урон противнику. Атакой своей кавалерии на левый фланг врага Тарновский вынудил Рареша перебросить часть сил для укрепления этого участка позиции и тем самым ослабить правый фланг. В ходе атаки на правый флаг молдаван кавалеристы Тарновского, невзирая на потери, сумели разгромить превосходящего противника. После новой атаки польских войск Рареш был вынужден отступить, потеряв в ходе сражения до 7 тысяч всадников и тысячу пехотинцев. Кроме того, как сообщает летопись Рачинского в результате победы под Обертыном поляки «пятьдесят д?л (пушек — А. Р.) с тое битвы… взяли, опроч малых, а вязнеи больщ Тисечы». Потери коронных войск составили 256 человек. По завершению битвы войско Тарновского прошло опустошительным рейдом по Буковине, уничтожив немало поселений И предав огню Черновцы и Хотын. Принадлежность Покутья Короне была подтверждена, а необходимость помощи Рарещу со стороны Василия III, в том числе путем предполагаемого нападения на Киев, отпала.

Решительность, с которой король Сигизмунд вступил в противоборство с подвластным Стамбулу Молдавским княжеством, отчасти объяснялась тем обстоятельством, что на рубеже 1520–1530-х гг. султан Сулейман был занят проблемами в других частях своей огромной империи. За год до битвы под Обертыном отсутствием главных сил османов в Центральной Европе воспользовалась Священная Римская империя — перейдя в контрнаступление, австрийцы отбили ряд важных крепостей на Дунае. В 1532 г. Сулейман вернулся со своей армией в Венгрию и двинулся на Вену. Однако завоевание лежавшей на пути турок западной Венгрии затянулось. Усиленные присланным императором Карлом У 80-тысячным корпусом сторонники короля Фердинанда отчаянно защищались. Героическую трехнедельную оборону выдержала пограничная крепость Кесег, и благоприятное для осады Вены время было упущено. С началом августовских дождей турецкие войска отступили, столица Священной Римской империи была спасена, но это не означало полного поражения османов. Под властью Стамбула осталась южная Венгрия, номинальным правителем которой являлся Ян Заполья. Еще через год между королем Фердинандом и султаном Сулейманом был подписан мирный договор. Фердинанд признал Заполью королем в подвластной османам части Венгрии и вассалом Стамбула, турки же в свою очередь признали оставшуюся часть страны за Габсбургами. Раздел бывшего Венгерского королевства между двумя враждовавшими империями завершился. А неудавшаяся осада Вены 1532 г. стала символом конца экспансии турок в Центральной Европе. Конечно, до полной победы над османами было еще далеко. Ожесточенные столкновения европейцев с турецкими войсками растянутся еще на полтора столетия, и только в 1683 г. в знаменитой битве под Веной король Речи Посполитой Ян Собеский навсегда похоронит планы Османской империи по завоеванию Европы.

Возвращаясь же к теме об установлении турецкого господства над частью венгерских территорий, укажем, что подписанный в 1533 г. договор не удовлетворил ни ту, ни другую сторону. Стычки между армиями Яна Заполья, а точнее короля Ионна, и короля Фердинанда продолжались. Л. Контлер пишет: «В течение последовавших «мирных лет» — а фактически целого десятилетия не прекращавшейся гражданской войны между сторонниками двух королей — султан довольствовался тем, что укреплял свое военное присутствие на захваченной им территории с помощью войск, оказывавших открытую поддержку Заполья в его борьбе против Фердинанда. Отдельные магнаты, осознав, что происходит расчленение страны, попытались взять инициативу в свои руки, созвав «бескоролевские парламенты», с тем, чтобы низложить обоих королей. Были и такие, кто, никак не умея определиться, менял свои привязанности. Все это приводило к тому, что у территорий, контролировавшихся Фердинандом и Иоанном, границы постоянно менялись, однако большая часть Венгрии, хотя бы номинально, подчинялась последнему». Каждый из венгерских королей имел своих сторонников в Польше и Литве. В частности, королева Бона продолжала помогать Заполье, а Илья Острожский, вопреки позиции, которую занимал его отец, поддерживал отношения с Габсбургом. В 1532 г. он даже обещал Фердинанду военную помощь против турок, но до выступления в поход дело не дошло.

* * *

Пока правящие круги Вильно готовились продлить перемирие с Москвой, на южной границе Великого княжества Литовского произошло столкновение с главными силами Крымского ханства, известное в историографии как «оборона Черкасс 1532 г.» Командовал войском степняков непосредственно хан Саадет-Гирей, а потому сомнений в серьезности намерений татар не оставалось. Причиной невиданного ранее появления Саадета на русинских землях стала продолжавшаяся борьба правителя Крымского юрта с его племянником. Зимой 1532 г. хан выступил против Ислам-Гирея во главе конного войска и полутора тысячного отряда янычаров с 50 пушками. Однако мятежники уклонились от боя и скрылись в степи в направлении московской границы. Неудача не остановила крымского повелителя, и он решил напасть на русинских сообщников Ислам-Гирея, помогавших ему в последние годы В конце февраля — начале марта ханские войска появились под стенами пограничных Черкасс. В отличие от обычных нападений на этот раз крымчаки не рассыпались по окрестностям в поисках ясыря, а сконцентрировали силы вокруг крепости с явным намерением ее уничтожить. Наличие в войске обученных осадному делу янычаров и артиллерии придавали Саадет-Гирею уверенности в его планах.

Проведенная в Крыму перед походом против Ислам-Гирея мобилизация и выход в степь многочисленного ханского войска, вряд ли были секретом для постоянно наблюдавшего за татарами старосты черкасского и каневского Остафия Дашковича. Несомненно, изменение цели похода крымчаков и их продвижение в сторону Черкасс тоже не прошли мимо внимания Дашковича, и он своевременно принял меры для подготовки города к осаде. Во всяком случае, источники не сообщают о панике или других явлениях, которые свидетельствовали бы о том, что обитатели Черкасс были застигнуты татарами врасплох. Собранный из горожан, козаков и подчинявшихся старосте воинов гарнизон во главе с самим Дашковичем, а также местные жители укрылись в замке. К тому моменту благодаря усилиям старосты расположенный на возвышении неподалеку от Днепра черкасский замок был достаточно хорошо укреплен. По форме он напоминал эллипс, обнесенный деревянными стенами с городнями и 4 башнями. Снаружи замок был обмазан глиной, побелен и внешне походил на каменный. На территории крепости помимо дома старосты, церкви, казарм и конюшен, располагались пороховые и продовольственные склады, что давало возможность выдерживать длительную осаду.

Подойдя к черкасскому замку, войска Саадет-Гирея попытались сходу взять его штурмом. Однако атака была отбита, и крымчаки приступили к столь несвойственной для их тактики осаде. Ежедневно артиллерия хана, в которой были и пушки большого калибра, обстреливала замок, а лазутчики неоднократно пытались поджечь деревянные укрепления. Однако защитники Черкасс уверенно отражали все попытки противника разрушить стены и ворваться на территорию крепости. С организацией помощи осажденным поспешили и центральные власти Литвы. Узнав о нападении татар и турок на Черкассы, король Сигизмунд. немедленно известил об опасности Раду панов и наместников на местах. В стране объявили мобилизацию. Собранное в ее ходе «посполитое рушение» предлагалось расположить таким образом, чтобы не допустить прорыва врага во внутренние воеводства. Для деблокады Черкасс предусматривалось использовать волынское ополчение под командованием Ильи Острожского, а также силы Киевского воеводства. Тем временем осада Черкасс продолжалась уже более недели, нападавшие несли ощутимые потери, что стало сказываться на настроениях непривычных для такого вида боев татар. Исход обороны крепости предопределили решительные действия киевского воеводы Андрея Немировича. Не ожидая подхода всех войск, Немирович сформировал лодочную флотилию и, спустившись по Днепру, зашел в тыл крымско-турецкому войску. Понимая, что в такой ситуации он не сможет овладеть Черкассами хан приказал снять осаду и отступить в Крым. Как сообщает Н. Яковенко, по преданию, записанному хронистом, перед уходом Саадет-Гирей пригласил руководившего защитниками крепости О. Дашковича на пир, где они «побратались».

Продолжавшаяся тринадцать дней героическая оборона Черкасс, в ходе которой главным силам Крымского ханства противостояли малочисленный гарнизон и жители города, закончилась победой. Но далась она немалой ценой. Расположенный за пределами крепости посад, в котором обитали местные жители, был сожжен, повреждено большинство городень в замковых стенах. Позднее, для компенсации понесенных горожанами потерь из литовской казны были произведены выплаты в увеличенном размере. Получил возмещение и Остафий Дашкович, за чей счет финансировались расходы во время обороны города. В выплатах черкасскому старосте, в размере 500 коп литовских грошей специально подчеркивалось, что они производятся за вред, причиненный Дашковичу «от Саадет-Гирея — царя Перекопского».

В Крымском ханстве поражение под Черкассами имело непредвиденные последствия. О. Гайворонского сообщает, что Саадет-Гирей давно был раздражен поведением своих подданных. По мнению хана, «…придя к власти в час всеобщего бедствия, он сумел защитить родину от новых вторжений степняков, попытался положить конец губительному своеволию знати и старательно внедрял в Крыму те обычаи, что возвели соседнюю Турцию на вершину славы и могущества. В ответ же он видел лишь непрекращающиеся мятежи и восстания». После девяти лет попыток Саадета навести в стране порядок, стало ясно, что крымчаки не приняли его в качестве своего повелителя. Полагая, что неблагодарный народ не заслуживал такого великого правителя как он, хан принял неожиданное для приближенных решение. В мае 1532 г. Саадет-Гирей I отрекся от престола и, навсегда покинув Крымский полуостров, отправился в свой любимый Стамбул. Казалось, что его племянник Ислам, единственный из Гиреев обладавший титулом хана, может по праву занять трон в Бахчисарае. Однако те времена, когда крымчаки сами решали, кто будет править на полуострове, уже миновали. Беи, столь неосмотрительно уступившие когда-то турецкому султану право назначать крымского хана, хорошо это понимали. Понимал и Ислам-Гирей, а потому, став лагерем на пограничном притоке Днепра Самаре, не стал предпринимать попыток вернуться в Крым. Из своего походного лагеря Ислам направил Сулейману письмо, в котором просил утвердить на крымском престоле наиболее достойного кандидата и заверял султана, что подчинится любому его решению. Несомненно, Ислам надеялся, что Стамбул подтвердит его полномочия хана, но Сулейман предпочел назначить правителем Крымского юрта бывшего казанского хана Сахиб-Гирея. Разочарованному Исламу был предложен пост калги, который тот занимал уже несколько раз. Но оспаривать назначение очередного своего дяди ханом Ислам не осмелился и стал ожидать, когда находившийся в то время в Стамбуле Сахиб вернется на полуостров.

Вскоре новый крымский повелитель в сопровождении тысячи стрелков и шести сотен янычаров с пушками выступил из Стамбула и двинулся по западному побережью Черного моря к своим владениям. Извещенная специальным посланием Сулеймана крымская знать торжественно встретила Сахиб-Гирея на границе ханства и выразила ему свою покорность. По завершении церемонии правитель и его подданные отправились в столицу Крымского юрта, куда был приглашен и Ислам-Гирей. После встречи с племянником и подтверждения его полномочий калги Сахиб отправил Ислама в уже знакомый тому Очаков, а сам приступил к решению накопившихся внутри и внешнеполитических проблем. Прежде всего, следовало обезопасить страну от новых выступлений знати против ханской власти. Для решения этой задачи, с которой его предшественник на троне Саадет-Гирей так и не смог справиться, Сахиб расширил круг привилегированных родов крымской аристократии. В результате у наиболее сильного клана Ширинов, не раз оспаривавшего у Гиреев реальную власть над Крымом появился соперник в лице рода Мансуров, не уступавшего им ни численностью, ни мощью. «Отныне Ширинам, — пишет Гайворонский, — приходилось больше беспокоиться не столько о своем влиянии на хана, сколько о том, чтобы Мансуры не достигли вместо них первенства в Крыму. Хан же, как и пристало государю, теперь становился не соперником знати, а верховным судьею над ней».

Еще одной мерой Сахиба по укреплению ханской власти стало реформирование крымского войска. Осознав на примере турецкой армии важность вооруженной огнестрельным оружием пехоты новый хан, в отличие от Саадет-Гирея не стал делать ставку на присланных из Стамбула янычаров. В дополнение к отрядам, данным ему султаном, Сахиб-Гирей сформировал по образцу янычарского корпуса собственные стрелковые подразделения, в которые набирались воины независимо от их знатности и родовой принадлежности. Такой принцип формирования вызвал возмущение у беев, называвших солдат новых отрядов хана «мерзавцами и разбойниками», но Сахиб был непреклонен в своем решении. Отныне стрелковые подразделения находились неотлучно при крымском повелителе, а для их размещения в столице отвели специальный квартал неподалеку от ханского дворца.

* * *

На внешнеполитической арене Сахиб-Гирея ожидали проблемы значительно более сложные. Как мы помним, бывший казанский хан являлся сторонником проводимого его отцом Менгли-Гиреем и старшим братом Мехмедом курса на воссоздание Золотой Орды под властью династии Гиреев. Однако за время правления Саадета, слепо следовавшего указаниям из Стамбула, собранное усилиями прежних крымских ханов наследие Орды было потеряно. Давний противник Крымского юрта Ногайская орда взяла под свой контроль Хаджи-Тарханское ханство. Еще хуже была ситуация с Казанью Узнав, что Саадет-Гирей не намерен вмешиваться в события на Волге Василий III вновь решил посадить на казанский трон своего ставленника. Очередной поход войск Московии на Казань в 1530 г., в котором в качестве воеводы принимал участие князь Михаил Глинский, закончился провалом. Но устроенный после военного поражения агентами Василия III заговор против Сафы-Гирея удался, хан и его крымские сторонники были изгнаны. В Казани стал править присланный из Москвы Джан-Али — родной брат некогда свергнутого горожанами Шах-Али. Таким образом, влияние Крымского ханства на татарские государства Поволжья было утрачено и Сахиб-Гирею предстояло предпринять немалые усилия, чтобы вернуть стране прежний авторитет на землях бывшей Золотой Орды. Противником такого курса являлась Московия, а потому новому крымского правителю следовало восстановить союз с королем Сигизмундом и прекратить грабительские набеги на юго-западную Русь. В связи с непрекращавшимися провокациями на московской границе, в укреплении отношений с Крымом был заинтересован и литовско-польский монарх, но достижение договоренности между двумя повелителями зависело от множества обстоятельств.

Срок подписанного в 1526 г. между Литовским и Московским государствами перемирия истекал 25 декабря 1532 г. В соответствии с указанием короля Сигизмунда о необходимости продления мирного периода в марте 1532 г. посольство Великого княжества Литовского прибыло в Москву. Послы Ягеллона имели полномочия на заключение «вечного мира», но договориться об условиях всеобъемлющего урегулирования разногласий между Литвой и Московией не удалось. По словам летописца, основной причиной срыва мирных переговоров стало то, что московские дьяки считали города Чернигов, Гомель, Дроков и Попову Гору «великого князя вотчиною», а литовские послы «королевою вотчиною». Из-за спора о принадлежности указанных городов не прошло и предложение литовцев продлить перемирие на пять лет, так как, по словам Василия III срока «перемирьа много, и в том прибытка нам мало». После долгих споров 10 апреля 1532 г. был подписан договор о продлении перемирия на год до 25 декабря 1533 г.

Как и предыдущие договоренности реального мира, в приграничные между Вильно и Москвой регионы это соглашение не принесло. В конце того же года литовский канцлер Альберт Гаштольд сообщал королю Сигизмунду об «умысле… неприятеля московского», задумавшего «под замъки нашы украинныи подтегнути и шкоду им учынити». В свою очередь посольство Василия III в тот же период привезло в Вильно длинный перечень «обид», причиненных литовцами подданным московского правителя. Вероятно, речь шла о рейде, совершенном в район Гомеля отрядами Семена Полозовича и князя Федора Вишневецкого. Приезд московских послов вызвал в Литве настороженную реакцию: члены Рады панов опасались, что миссия прибыла с разведывательной целью. Получив от литвинов ответный список «обид» в январе 1533 г. московитяне вернулись обратно и на несколько месяцев обмен послами приостановился. Только через полгода Сигизмунд, не дождавшись от Василия III предложений о заключении мира или продлении перемирия, направил в Москву специального посланника. В полученных послом инструкциях вся вина за пограничные стычки возлагалась на московскую сторону, и поручалось выяснить возможность дальнейшего перемирия без ущерба для королевского престижа. Если же в ходе переговоров станет понятно, что Василий III не намерен направлять свое посольство в Литву, представителю Сигизмунда следовало просить охранную грамоту для послов короля. Очевидно, Ягеллон был твердо настроен подписать новое длительное соглашение о мире с Московским государством. Однако Василий III в охранной грамоте отказал, потребовав, чтобы в состав литовского посольства вошли указанные им лица, а в самой грамоте было четко указано, что она выдана по просьбе короля. Узнав о таком результате переговоров, подканцлер Польского королевства П. Томицкий высказал предположение, что дело, очевидно, идет к войне.

Угроза с востока требовала нормализации отношений на других направлениях и в том же 1533 г. дипломатии Сигизмунда удалось продлить перемирие с султаном Сулейманом. По новым условиям соглашение с турками должно было действовать до смерти одного из монархов. На практике это означало, что Польша и Литва по-прежнему не будут открыто вмешиваться в венгерские события, а Сигизмунд получал определенную свободу действий в конфликте с Молдавским княжеством и мог не опасаться нападения османов в случае войны с Московией. В тоже время ситуация в отношениях с Крымским ханством в первые месяцы после смены там правителя оставалась неясной. Вновь, как и в предшествующем году, разведчики Остафия Дашковича отметили появление вблизи Черкасс татарских отрядов. Во всех воеводствах Великого княжества объявили мобилизацию, Сигизмунд приказал «маршалкам, хорунжим всех стягов» быть наготове, а собранное в русинских землях Литвы ополчение полгода находилось на Киевщине в боевой готовности.

В Польше тоже готовились к возможным татарским нападениям. Состоявшийся в 1533 г. в Петрокове сейм королевства обсуждал дополнительные меры, которые следовало бы предпринять в связи с постоянной крымской угрозой. На заседание сейма поляки пригласили Остафия Дашковича, который изложил проект организации регулярной пограничной службы. По мнению старосты черкасского и каневского одна группа козаков должна была караулить на лодках возле переправ через Днепр, а вторая конными разъездами стеречь крымчаков на суше. Кроме того, обладавший большим опытом борьбы с татарами предводитель козаков советовал соорудить на днепровских островах ниже порогов несколько крепостей. В определенной мере проект Дашковича совпадал с планами по организации пограничной службы, предлагавшимися ранее королем Сигизмундом. Схожесть замыслов монарха и пограничного старосты только подчеркивала правомерность и необходимость предлагаемых мер, но у проекта Дашковича имелись и существенные отличия. Помимо дополнения конных заслонов крепостями на островах староста предполагал привлечь к пограничной службе не одну-две тысячи козаков, как планировал король, а две-три тысячи плюс несколько сотен всадников. Очевидно, существенное увеличение численности пограничной стражи объяснялось как возросшей за последние годы татарской угрозой, так и наличием большого количества боеспособных козачьих отрядов, которые можно было использовать в государственных интересах. Проект Дашковича был одобрен Петроковским сеймом, но, ни Польша, ни Литва так и не смогли его воплотить в жизнь из-за нехватки денежных средств. В полной мере идеи Остафия Дашковича о противодействии татарским нападениям на юго-западную Русь сможет реализовать только украинское козачество. Начиная с Дмитрия Вишневецкого, козаки начнут самостоятельно строить на днепровских островах крепости, ставшие прообразом легендарной Запорожской Сечи.

* * *

Пока Ягеллон прилагал усилия для установления или сохранения мира с соседними государствами королева Бона развернула активную деятельность по укреплению материального положения монаршей семьи. В Литве, где большая часть земель принадлежала магнатам, неуемное стремление итальянки к обогащению, могло привести королевскую чету к конфликту с аристократией. Несомненно, Бона осознавала такую опасность, отмечая в одном из своих писем: «Знаем, что вельможи более всего жаждут нищеты королевского дома». Но, возможное противодействие магнатов не слишком беспокоило трезвомыслящую королеву. На ее стороне была поддержка Сигизмунда, а также средней и мелкой знати, на которую Бона, подобно многим монархам Западной Европы делала ставку. Благодаря таким союзникам и своему предпринимательскому таланту королева приобрела в Великом княжестве огромные территории. Ее владения были разбросаны по всей Литве от Волыни и Подолья до бассейна Немана и побережья Балтийского моря. Королева приобретала все, что можно было получить с помощью власти, денег и «подготовленных» судебных процессов, начиная от обширных земельных наделов и поместий до отдельных домов и мельниц. Одновременно Бона, по словам Э. Рудзки, «…строила замки, госпитали, костелы и школы, предпринимала попытки мелиорации земель, обрабатывала пустоши и закладывала сады. Города получали магдебургское право. В пущах поднимались поселки… Построила канал в окрестностях Пинска и мост через Буг». Такие акции, продолжает польский автор, подрывали мощь магнатов, с которыми после элекции Сигизмунда-Августа Бона перестала считаться, и находили поддержку у мелкой и средней знати. Показательно, что годом ранее местная шляхта сама собрала Деньги и отдала Боне, чтобы та выкупила Бельскую землю у канцлера А. Гаштольда. В 1533 г. под напором королевы уже великому гетману Ю. Радзивиллу пришлось уступить ей Гродно. Богатство королевской семьи быстро росло, но ради справедливости отметим, что деятельность Боны не ограничивалась только экономическими интересами. В столице Литвы она заложила мраморное надгробье князю Витовту с латинской надписью: «Бона Сфорца, польская королева, знаменитому владыке Александру Витовту… приказала соорудить этот памятник», а также перестроила в ренессансном стиле замки в Вильно и Гродно.

Вмешивалась королева и в конфессиональные дела, в том числе в назначения в православной митрополии, не имевшей казалось бы к Боне никакого отношения. 1 марта 1534 г. еще при жизни умершего в том же году Киевского и Галицкого митрополита Иосифа III Русина король Сигизмунд издал грамоту, которой гарантировал луцкому епископу Макарию его назначение митрополитом после кончины Иосифа. Перечисляя ходатаев, которые поддержали просьбу Макария о его будущем архиерействе, Ягеллон отметил, что «…королевая наша ее милость и великая кнегиня Бона нам за ним (Макарием — А. Р.) у причине мовила; и воевода Виленский, канцлер наш, староста Белскiй и Мозырский, пан Олбрахт Мартинович Кгаштолт и вси князи и Панове закону греческого нас за ним желали, абыхмо тую митрополью ему дали и тым хлебом духовным его пожаловали. Как жо и сам митрополить быв?ший Иосиф, ещо будучи здоров, тую митрополью по животе своем ему спустил». Как мы помним, принятые по инициативе митрополита Иосифа II Солтана и утвержденные королем Сигизмундом решения Собора 1509 г. прямо запрещали переуступку церковных должностей до смерти лиц, которые их занимали. Однако данное обстоятельство ничуть не смутило высокопоставленных ходатаев и монарха, что дает историкам основание полагать, что вступивший на митрополичью кафедру в 1534 г. Макарий II фактически купил себе архиерейство. В частности П. Г. Клепатский пишет: «Самая же эта переуступка, как равно и то, что в деле оказалась замешана королева Бона, известная своей подкупностью, могут служить достаточным основанием для утверждения, что в данном случае, как и во многих последующих, дело не обошлось без подкупа: предшественник продал, преемник купил, а королева Бона, как «честный маклер», была посредницей в этой сделке». Тем самым с подачи самой православной иерархии решения Собора 1509 г. были преданы забвению, а описанный порядок «избрания», по свидетельству Клепатского, становится в дальнейшем господствующим, пока не сделается единственно возможным.

В целом отношение Ягеллона к православной церкви отличалось своей непоследовательностью и в значительной мере зависело от того, о какой стране — Литве или Польше — шла речь. Так в Великом княжестве в 1531 г. король Сигизмунд запретил своему внебрачному сыну виленскому католическому епископу Яну судить православных, а еще через два года издал окружную грамоту, в которой подтвердил запрет «князьям и панам» вмешиваться в церковную юрисдикцию и препятствовать осуществлению власти епископов над «церковными людьми». Неоднократно монарх выступал и в защиту владений православных монастырей и церквей в Литве. Известно, к примеру, что на уходы Пустынского монастыря, спускавшиеся от устья р. Суды по Днепру до селища Пивы (ныне с. Недогарки Кременчугского района Полтавской области Украины) неоднократно нападали козаки. Стараясь спасти владения монахов от разграбления, Сигизмунд требовал от старосты черкасского и каневского О. Дашкевича, чтобы тот, «Черкасцем и козаком приказал, ижьбы они в тые уходы монастырски ничим ся не вступовали, и шкод и переказы там им ни в чем не делали». Подобные требования монарха опирались на положения Первого литовского статута, установившего правовые основы толерантного отношения ко всем христианским конфессиям в Великом княжестве Литовском.

В тоже время, как мы видели на примере замещения высшей в Киевской и Галицкой митрополии должности, монарх и его окружение в нужных им случаях открыто нарушали права православной церкви и пренебрегали ее канонами, особенно в Польском королевстве. Напомним, что православным Галичины пришлось долгое время бороться за восстановление Церковной иерархии в своих землях. М. Грушевский пишет: «Невероятными кажутся теперь документальные повествования о тех путях, какими должны были добиваться этого позволения галичане: приходилось искать покровительства у разных лиц, имевших влияние на королевский двор, оплачивать все щедрыми подарками, платить даже самому королю и королеве». По сведениям Грушевского, за привилей на православное епископство галичане должны были обещать королеве Боне двести волов; за отмену права Львовского католического архиепископа представлять кандидатуру православного архиерея они раздали королю, королеве и разным панам сто десять волов; за получение подтвердительной грамоты короля Сигизмунда назначенному православному епископу еще сто сорок волов. Однако, по словам классика украинской истории, галичане не падали духом и, несмотря на все препятствия и огромные поборы добились своего. В 1539–1540 гг. во Львове появилось православное епископство, которое возглавил Макарий Тучапский, прежде являвшийся наместником Киевского митрополита во Львове.

Еще одной опорой национальной жизни львовских русинов было существовавшие с давних пор при Успенской церкви братство, члены которого на собираемые взносы заботились о внешнем порядке в храме, лечили больных, проводили совместные праздники и т. д. Наиболее ранний из сохранившихся уставов львовского братства помечен 1542 г., но предполагается, что к тому времени оно существовало уже более ста лет. Отметим также, что приведенные Грушевским примеры подкупа галичанами коронованных особ дают ответ на вопрос, почему власти Литвы и Польши так легко шли на нарушение утвержденных ими решений православной церкви. Кроме того, из этих примеров становится понятным, какого размера могли достигать взятки при назначении главы Киевской и Галицкой митрополии. Несомненно, желавший приобрести себе сан архиерея должен был предложить королевской семье и всем причастным вельможам значительно большее «вознаграждение», чем при назначении епископов, что было по карману только очень богатым людям. На таких соискателей «духовного хлеба» и были рассчитаны введенные Боной порядки, позволявшие итальянке увеличивать свои капиталы за счет вмешательства в управление конфессией, к которой она не принадлежала.

В заключение небольшого обзора событий, так или иначе связанных в тот период с православным миром, упомянем о дальнейшем судьбе великого просветителя славянских народов Франциска Скорины. Несколькими годами ранее, ориентировочно в 1529 или 1530 гг., по приглашению герцога Альбрехта Скорина покинул Литву и отправился по книгоиздательскому делу в Прусское герцогство. Сообщая об этом событии, Альбрехт писал в одном из своих писем, что не так давно принял в своих владениях «…славного мужа Франциска Скорину из Полоцка, доктора медицины, почтеннейшего из ваших граждан как нашего подданного, дворянина и любимого нами верного слугу». Однако в Кенигсберге Франциск надолго не задержался. Известно, что в феврале 1532 г. он был арестован во владениях короля Сигизмунда за долги брата Ивана, вместе с которым вел торговые дела. Под стражей Скорину продержали несколько месяцев, пока Ягеллон, разобравшись с помощью своего сына Виленского епископа Яна в сути дела, не освободил просветителя в ноябре того же года и предоставил ему различные льготы. В 1534 г. Скорина предпринял поездку в Московию, куда привез большую партию своих изданий. Однако московские власти изгнали его из страны как католика, а привезенные им книги сожгли. На следующий год Франциск вернулся в свою любимую Прагу, где и провел остаток жизни, занимаясь, по предположению историков, врачебной практикой. Точная дата смерти просветителя осталась неизвестной, но поскольку в 1552 г. его сын приезжал в Прагу за наследством, принято считать, что Франциск Скорина скончался ориентировочно в 1551 г. Свою великую мечту об издании на славянском языке всех книг Священного Писания ему так и не удалось реализовать.

* * *

К середине лета 1533 г. стало очевидным, что в ближайшем будущем основные силы Крыма будут использоваться для нападений на Московию. Прибывший на полуостров бывший хан Казани Сафа-Гирей горел желанием отомстить Василию III за свое свержение. О. Гайворонский пишет: «Годы, проведенные молодым казанским правителем в постоянной готовности к бою без надежды на чью-либо помощь, воспитали в нем самостоятельность и твердую бескомпромиссность». Сахиб-Гирей не стал препятствовать желанию племянника поскорей сразиться с московитянами и выделил ему в помощь калгу Ислам-Гирея и сорок тысяч воинов. В августе войско Сафы выступив в направлении Касимова и Рязани, захватило большое количество пленных, при продаже которых хан Сахиб-Гирей получил в дальнейшем только в виде «тамги» 100 тысяч золотых. Но приблизиться к крупным городам Московии крымчаки не смогли и, не ожидая подхода главных сил противника, отошли обратно в степь. Тем не менее, результаты похода Сафы-Гирея показали, что для возобновления противоборства с Московией за Казань требовались силы всего Крымского ханства и личное руководство его повелителя. Тот же набег крымчаков на Касимов и Рязань подтолкнул калгу Ислам-Гирея к подготовке нового бунта, теперь уже против хана Сахиба. Появление в Крыму Сафы, зарекомендовавшего себя в Казани в качестве умелого правителя и решительного военачальника, обладавшего к тому же ханским титулом, превратили шансы Ислама занять трон в призрачные мечты. Не имея других союзников в борьбе за крымский престол Ислам-Гирей подобно своему неудачливому дяде Ахмету решил опереться на Москву. А потому, после возвращения из набега мятежный калга отправил Василию III письмо, в котором заявлял, что ходил на земли великого князя только для того, чтобы не навлечь подозрений хана своим отказом воевать с московитянами.

Однако надеждам Ислам-Гирея на помощь московского правителя не суждено было сбыться, так как в начале декабря 1533 г. Василий III умер. Непосредственной причиной смерти 53-летнего великого московского князя стало заражение крови, вызванное абсцессом на левом бедре. Смертельная болезнь проявилась во время охоты Василия под Волоколамском. После возвращения в Москву великий князь в присутствии своего брата Андрея Старицкого и ближних бояр составил завещание и держал с ними совет «како строиться царству после его» поскольку «сын его млад». По установленной традиции управление Московским государством и опека над Иваном, которому к тому моменту не было и четырех лет, должны были перейти к великой княгине Елене и составленному из душеприказчиков московского государя опекунскому совету. Но как пишет С. М. Соловьев, «умирающий Василий имел много причин беспокоиться о судьбе малолетнего сына: при малютке осталось двое дядей, которые хотя отказались от прав своих на старшинство, однако могли при первом удобном случае, отговорясь невольною присягою, возобновить старые притязания; эти притязания тем более были опасны, что вельможи, потомки князей, также толковали о старых правах своих и тяготились новым порядком вещей, введенным при Василии л отце его». Страшась, что в дальнейшем братья и бояре не подадят его наследника и вдову, великий князь потребовал к своему смертному одру Михаила Глинского и ввел его в круг душеприказчиков. Родство Глинского с Еленой, его решительный и твердый характер давали Василию III надежду, что некогда подвергнутый им жестокому наказанию князь сможет защитить малолетнего Ивана и его мать. Об этом Василий III прямо заявил на созванной после составления завещания Боярской думе, возложив на М. Глинского ответственность за безопасность великокняжеской семьи. Московский митрополит Даниил спешно совершил над умиравшим государем обряд пострижения в монахи и в ночь на 4 декабря великий московский князь Василий III скончался.

Сразу после смерти монарха митрополит Даниил выполняя волю покойного, привел братьев Василия и бояр к присяге малолетнему Ивану и его матери, правительнице Елене. Через некоторое время в Успенском соборе Кремля в присутствии духовенства, знати и народа московский митрополит торжественно благословил Ивана на великое княжение. По описанию Соловьева, «…новому государю пропели многолетие, и пошли к нему князья и бояре, понесли дары многие; после этого отправили по всем городам детей боярских приводить к присяге жителей городских и сельских». Начиналась эпоха Ивана IV, более известного в российской истории как царь Иван Грозный. Но до совершеннолетия нового московского правителя, присвоения им царского титула и совершения множества кровавых безумств было еще далеко. А пока власть в Москве переходила к вдовствующей великой княгине Елене и опекунскому совету, в котором одну из ведущих ролей отводили родному дяде правительницы Михаилу Львовичу Глинскому. Казалось, что после неоднократных взлетов и падений счастливая звезда великого авантюриста князя Глинского уготовила ему возможность стать фактическим правителем еще одного государства, на сей раз Великого княжества Московского.

Относительно же итогов правления Василия III отметим, что историки не считают этого великого московского князя выдающимся политиком и государем. Под его руководством Московское государство не достигало таких экономических и военных успехов, и не росло столь стремительно как при Иване III. Из 28 лет своего правления Василий III воевал 12 или 43 % времени пребывания на троне, но чуть ли не единственным его приобретением стал Смоленск. Более того, после безоговорочного разгрома под Оршей Московия фактически перешла к стратегической обороне и долгое время не помышляла о новых завоеваниях. Являясь по матери наполовину византийцем, Василий проявлял определенный интерес к западным новшествам и покровительствовал европейским специалистам, особенно военным. Но никаких усилий для расширения экономических или культурных связей со странами Западной Европы, а тем более установления прочного мира с соседней Литвой он не предпринимал. Вопрос о том, каким образом будут развиваться отношения Московии с Литовским и Польским государствами, а также Крымским ханством, предстояло решать новому поколению политиков, пришедших к власти в Москве после смерти Василия III.

В Вильно первые известия о кончине московского великого князя были восприняты с недоверием. Еще в ноябре 1533 г. Рада панов направила в Москву гонца с посланием к боярам, в котором просила выдать литовским послам охранные грамоты для возобновления переговоров о мире. В связи со смертью московского правителя бояре задержались с ответом, и гонец смог выехать обратно только в конце декабря. Следом выехали московские посланцы к королю Сигизмунду и Раде панов, которые везли официальные сообщения о смерти Василия III, восхождении на трон его сына Ивана и предложение, «…чтобы король с государем нашим был в дружбе и в братстве». Одновременно в Вильно стали поступать известия, что братья покойного государя хотят лишить власти своего малолетнего племянника и в Московии началась ожесточенная борьба между различными придворными группировками. Эти сообщения пробудили в литовских правящих кругах надежду на возвращение всех утраченных ранее земель. Уже 13 января 1534 г. литовский канцлер Альберт Гаштольд писал правителю Пруссии герцогу Альбрехту, что Василий III «многие крепости господаря нашего захватил обманом». После его смерти, эти «…крепости и владения, им захваченные, с Божьей ласки, могут быть возвращены, к чему сейчас самое подходящее время».

Спешно начавший работу 15 февраля в Вильно сейм принял решение перемирие (срок которого истек 25 декабря прошлого года) не продлевать и начать военные действия против Московии. Для оплаты найма двух тысяч жолнеров сейм ввел на три года серебщину, установив срок первого сбора на 14 мая того же года. По мнению одного из информаторов прусского герцога Альбрехта, внимательно следившего за событиями и регулярно получавшего сообщения от доверенных лиц в Вильно и Кракове, к решению о возобновлении войны литовцев подтолкнуло «…ничто иное, как великие раздоры… в Москве между братьями прежнего (правителя — А. Р.) и юным великим князем». Московскому посланцу к королю Сигизмунду были вручены ответные грамоты, в которых излагалось требование вернуться к соглашениям между двумя странами времен Казимира IV и Василия II. В случае согласия московскому правительству предлагалось прислать своих послов к «Юрьеву дни», то есть до 23 апреля. В Москве требование Ягеллона проигнорировали, так как «…князь великий грамоты не полюбил, потому что о ней к королю не приказывал и послов своих к королю слати не хотел». Дипломатические связи между двумя столицами прервались, и противники начали подготовку к возобновлению боевых действий.

Прежде всего, обе стороны постарались привлечь на свою сторону Крымское ханство. Однако, начавшийся на полуострове «великий замяток» не давал четкого ответа на вопрос, кому окажут поддержку крымчаки в предстоящем конфликте. В начале лета 1534 г. калга Ислам решился на бунт против Сахиб-Гирея. Хан отбил атаку племянника и вытеснил его с полуострова. Но окончательно разгромить Ислама и его сторонников Сахибу не удалось. Вместе с калгой за перешеек ушла часть клана Ширинов, а также ставший на сторону бунтовщиков Сафа-Гирей. Укрепившись в своих владениях у Перекопа, Ислам объявил себя ханом. Крымский юрт вновь раскололся. Один хан правил на полуострове, другой — в материковой части страны. Такой раздел на первых порах Давал Ислам-Гирею некоторое преимущество: он контролировал выходы из Крыма по суше и к нему попадали все послы из соседних стран, а соответственно и те подарки, которые они везли. Используя это обстоятельство «перекопский хан» предложил одновременно союз королю Сигизмунду и московскому двору. Понимая, что обе стороны заинтересованы в помощй крымчаков, Ислам рассчитывал на богатые дары и возможность выбирать наиболее щедрого союзника. Однако ни Ягеллон, ни московское правительство, хорошо осведомленные о шатком положении «перекопского ханства» не спешили делиться с Исламом своим золотом. Ситуацию прояснило заявление Сахиб-Гирея о союзе с королем Сигизмундом. Соответственно союзником Московии стал так и не получивший щедрого вознаграждения Ислам.

Отсутствие постоянных денежных вливаний со стороны соседних государств быстро выявило всю слабость «перекопского ханства». Находившийся под властью Ислам-Гирея край был небогатым, поступавшие изредка подарки скудны, а попытки совершить грабительские набеги закончились неудачей. О. Гайворонский пишет: «Перекопский двор обнищал, здесь стали вспыхивать споры из-за имущества и товаров, а хан терял контроль над своими сторонниками». Окончательно авторитет Ислама был подорван в ходе скандала, вызванного присвоением ханом присланных Сафе-Гирею подарков. Оскорбленный поведением родственника Сафа покинул «перекопское ханство» и отправился возвращать свой законный престол в Казани. А незадачливый Ислам-Гирей, в отчаянных попытках удержать ускользающую власть, бросился искать защиты у султана Сулеймана. Сознавая, что Стамбул вряд ли согласится возвести его на крымский престол, Ислам даже предлагал возвратить на полуостров Саадет-Гирея, с которым так долго боролся. Однако султан неизменно советовал мятежному калге помириться с ханом Сахибом.

Несколько опережая события, сообщим, что смелый замысел Сафы-Гирея вернуть себе казанский престол увенчался успехом. Занятая внутренними распрями и подготовкой к войне с Литвой Московия ослабила контроль над волжским ханством. В сентябре 1534 г. в Казани произошел переворот, хан Джан-Али и его московские советники убиты, и Сафа-Гирей вернулся на свой трон. Таким образом, на стороне созданной королем Сигизмундом и ханом Сахиб-Гиреем антимосковской коалиции, оказалось и Казанское ханство, совершившее вскоре первое нападение на московские земли. В противовес Ягеллону и его союзникам Москва восстановила отношения с Молдавским княжеством. В союзниках Московии по-прежнему числился и Ислам-Гирей. Но «перекопский хан» не мог контролировать своих приближенных, совершавших набеги на московские земли, и боярам приходилось постоянно держать войска на южном рубеже для отражения нападений «союзника».

* * *

Сбор «посполитого рушения» Великого княжества Литовского для войны с Московией был назначен королем Сигизмундом на 4 апреля 1534 г. в районе Минска. Общее руководство войсками возлагалось на великого гетмана Юрия Радзивилла. Однако к установленному сроку ополчение не собралось, дату сбора перенесли на 23 мая, потом на 29 июня. 20 июня 1534 г. Ягеллон издал универсал, в котором регламентировал отношения войска с населением, запрещал мародерство, и требовал от воинов послушания великому гетману. Королева Бона, стремясь поднять боевой дух ополченцев, призывала в послании великому гетману, чтобы воины «…бодрые за твоею милостью последовали и за свое право, за веру и детей с неприятелем сразились». Но распоряжения и призывы помогали мало. В лагере под Минском царила неразбериха, жемайтская шляхта требовала себе отдельного гетмана, а Радзивилл не мог добиться повиновения ополченцев. В ответ на его жалобы Ягеллон направлял в лагерь «посполитого рушения» письма, в которых заявлял, что «мы многих справец-гетьманов у войску своем мети не хочем», требовал исполнения приказов гетмана и грозил нарушителям лишением должностей и имений. От самого великого гетмана монарх ждал скорейшего выступления в поход, поскольку из сообщений бежавшего в начале июля из московского плена польского жолнера Войтеха из Познани следовало, что основные силы противника были сосредоточены на юге против татар. Но и жесткие требования Сигизмунда не помогли Радзивиллу быстро установить в войске надлежащий порядок. В августе король получил от гетмана очередные жалобы, в которых Радзивилл сообщал, что «подцаныи наши не вси ся на тую службу нашу з?ехали», а после проведения смотра «многии люди з войска нашого… прочь от?ехали».

Из-за медленной мобилизации и «силного непослушенства» шляхты своему главнокомандующему выгодное для нападения на Московию время было упущено. В 20-х числах июля в районе Вязьмы, Дорогобужа и Смоленска появилось московское войско под командованием князя Андрея Старицкого, численность которого упомянутый жолнер Войтех определял в 40 тысяч человек. Укрепляла Москва и другие опасные для литовского нападения направления. Надежды Вильно на вражду между группировками знати Московии оказались сильно преувеличенными. Схватка между московскими кланами в той или иной форме будет продолжаться еще несколько лет, но к середине 1534 г. группа сплотившихся вокруг великой княгини Елены придворных уже достаточно уверенно контролировала ситуацию. Сигналом укрепления власти малолетнего Ивана IV и его матери стало появление в Литве знатных перебежчиков из Московии: князя Семена Бельского и окольничего Ивана Ляцкого. Напомним, что С. Бельский являлся младшим сыном князя Федора Бельского — одного из главных участников заговора против короля Казимира IV, бежавшего в Московию в 1480 г. Семен Бельский оказался в числе лиц, недовольных новыми порядками при московском дворе и, по примеру отца, тоже решил переменить себе государя. По описанию Н. М. Карамзина Бельский и Ляцкий «…готовили полки в Серпухове на случай войны с Литвою: недовольные правительством, они сказали себе, что Россия не есть их отечество, тайно снеслися с королем Сигизмундом и бежали в Литву. Сия неожидаемая измена удивила двор, и новые жестокости были ее следствием. Князь Иван Бельский, главный из воевод и член Верховного Совета, находился тогда в Коломне, учреждая стан для войска: его и князя Воротынского с юными сыновьями взяли, оковали цепями, заточили как единомышленников Симеоновых и Лятцкого, без улики, по крайней мере без суда торжественного».

Еще одним свидетельством укрепления власти в Москве стал неожиданный арест Михаила Глинского в августе того же года. Пользуясь предсмертным поручением Василия III «кровь свою пролить и тело свое на раздробление дать» за малолетнего Ивана и его мать, князь Михаил быстро стал одним из самых доверенных лиц племянниц. Но на пути к положению негласного правителя при великой княгине Елене Глинский столкнулся с ее молодым фаворитом боярином И. Ф. Овчиной-Телепневым-Оболенским. По словам Карамзина, «Михаил, как пишут, смело и твердо говорил племяннице о стыде разврата, всегда гнусного, еще гнуснейшего на троне… Его не слушали, возненавидели и погубили. Телепнев предложил: Елена согласилась, и Глинский, обвиняемый в мнимом, нелепом замысле овладеть государством — был лишен вольности, а скоро и жизни в той самой темнице, где он сидел прежде». Очередной, казалось бы, уже невозможный взлет на вершины власти оказался роковым для этого незаурядного человека. Обладатель изворотливого ума и авантюрного склада характера, «предатель двух государств, помилованный Василием для Елены» Михаил Львович Глинский пал жертвой любовных интриг своей племянницы и был похоронен без каких-либо почестей. В Москве Глинского обвиняли в том, что он отравил великого князя Василия, также как в Литве его обвиняли в отравлении великого князя Александра; оба обвинения были несправедливыми. Затем, пишет Карамзин, московские власти одумались, тело Глинского «…вынули из земли и отвезли в монастырь Троицкий, изготовив там пристойнейшую могилу для государева деда». Власть в Московии сосредоточилась в руках вдовствующей великой княгини Елены и ее фаворита Ивана Овчины-Телепнева-Оболенского.

В августе 1534 г. литовское войско, численность которого историки определяют в интервале от 20 до 40 тысяч человек, наконец, выступило из своего лагеря под Минском в направлении Могилева. Но, в отличие от Константина Острожского его преемник на посту великого гетмана Юрий Радзивилл действовал нерешительно и непоследовательно. Он то и дело обращался к Ягеллону за указаниями, чем вызывал неудовольствие короля. Определенной уверенности гетману придало появление в его лагере московских перебежчиков С. Бельского и И. Ляцкого, заявивших о готовности помочь возвратить Смоленск, а также все земли, потерянные Литвой за последние 50 лет. Узнав от знатных беглецов о расположении войск противника, Радзивилл решил действовать. По его замыслу литовское войско было разделено на три корпуса. Первый, под командованием киевского воеводы Андрея Немировича и Василия Чижа должен был действовать на Северщине. Второму корпусу во главе с Иваном Вишневецким и Андреем Сангушковичем-Коширским (Коверским), поручалось осадить Смоленск. Третья же группировка, которой руководил сам Радзивилл, должна была дислоцироваться в Могилеве и, прикрывая свою территорию играть роль стратегического резерва.

По мнению исследователей, предложенный Радзивиллом план кампании, был далеко не лучшим. Разделив и без того немногочисленную литовскую армию на три корпуса, поставив двум из них не связанные между собой задачи и исключив из активных действий третью группировку, гетман существенно ослабил боевые возможности своего войска. В сочетании с потерей фактора внезапности и преодолением внутренних распрей в Москве, распыление сил литовского войска не сулило Ю. Радзивиллу громких побед. Но неэффективность принятых великим гетманом решений станет очевидной только в ходе боев, а пока группировки литовских войск приступили к выполнению поставленных перед ними задач. 19 августа 1534 г. сформированный в основном из отрядов Киевского воеводства корпус А. Немировича и В. Чижа выступил в поход на Северскую землю. Вскоре, в направлении Смоленска выступил корпус И. Вишневецкого. Не ожидания подхода сил Вишневецкого Мстиславский державца Ю. Зеновьевич провел под Смоленском удачную разведывательную операцию. Согласно донесению Зеновьевича королю Сигизмунду в конце августа он послал людей для захвата «языка» и они разбили московский отряд численностью 1 100 человек, а некоторых взяли в плен. Факт разгрома литовцами тысячного отряда московитян подтвердил и информатор герцога Альбрехта. Данный эпизод, очевидно, и стал первым боевым столкновением противников в войне 1534–1537 гг., в ходе которой Литва предприняла попытку перейти к стратегическому наступлению и вернуть аннексированные Московией территории.