Закон Палыча в действии

ОГОВОРЮСЬ. Ничего a priori плохого нет в том, что Берберова о ком-то или о чём-то в жизни своей героини не упомянула. Само по себе подобное молчание безусловно допустимо.

В научной работе, посвящённой роману как литературному жанру, не обязательно указывать, что создатель этого жанра в Англии — Даниель Дефо — довольно долго служил тайным агентом и пропагандистом британского правительства Шотландии: этот факт биографии Дефо к науке о романе ничего существенного не добавляет.

Зоя Воскресенская или Роальд Даль вполне могут быть в литературоведческих статьях только выдающимися детскими писателями, а в исторических очерках о спецслужбах, наоборот, исключительно асами шпионажа.

Студентам-медиевистам, ссылающимся в своих курсовых на отличную (по-моему) «Историю инквизиции» д.и.н, И. Григулевича, совсем не обязательно уточнять, что Иосиф Ромуальдович до того, как стать довольно знаменитым советским историком-специалистом в данной области, пол-жизни прослужил в разных странах Европы тайным агентом Коминтерна, а после войны, будучи уже советским разведчиком-нелегалом, даже являлся послом Коста-Рики в Италии и по совместительству представителем «своей» страны при Ватикане.

Можно написать книгу о Моэме-прозаике и восторгаться в ней его непревзойдённым искусством короткого рассказа. А можно — тоже целую книгу посвятить сопоставительному анализу реальной разведческой деятельности британского агента Сомерсета Моэма и операций, изложенных в его же почти документальной и биографической повести Ashenden. The British Agent (ведь недаром же эта книга какое-то время числилась в списках обязательного чтения в разведшколах ряда стран).

Единственное в этих и во всех остальных им подобных случаях справедливое читательское требование к авторам — чтобы сохраняли и не нарушали гармонии между заявленным сюжетом и отобранными для повествования фактами.

Вот с таким подходом, на мой взгляд, можно — и нужно — судить, удалось ли Нине Берберовой гармонично рассказать о Муре в рамках выбранного ею сюжета — или нет.

ПОЭТОМУ сразу первый вопрос: какой сюжет Нина Берберова выбрала для своего рассказа? Пояснение на титульном листе у неё такое:

Рассказ о жизни М.И. Закревской-Бенкендорф-Будберг, о ней самой и ее друзьях.

Значит, безусловно, это будет биография («рассказ о жизни») Муры. Про которую тут же следом Берберова уточнила (в «Предисловии»):

— Кто она? — спрашивали меня друзья, узнав про книгу о Марии Игнатьевне Закревской-Бснксндорф-Будберг. — Мата Хари? Лу Саломе?

Да, и от той и от другой было в ней что-то: от знаменитой авантюристки, шпионки и киногероини… Но я не оцениваю, не сужу Муру, не навязываю читателю свое мнение о ней… Я стараюсь сказать о ней все то, что мне известно.

То есть в качестве сюжета своей книги Нина Берберова заявила объективную и непредвзятую историю жизни в некотором роде авантюристки и шпионки, в чём-то схожей со знаменитыми, знаковыми Матой Хари и Лу Саломе.

Искренняя и серьёзная авторская интонация не оставляет сомнений, что при написании такой книги, да при таких серьёзных обвинениях («…было в ней что-то: от знаменитой авантюристки, шпионки…»), требующих в современном цивилизованном мире не менее серьёзных доказательств, её автор понимала,[97] что должна была — даже обязана — не только откапывать в собственной памяти, но и везде, где только возможно, искать, находить, выспрашивать, выпытывать, слушать и записывать, чтобы потом рассказать в своей книге, всё, что так или иначе могло подтвердить или опровергнуть Мурину печальную славу «знаменитой авантюристки, шпионки». По этой же очевидной причине читатель вправе рассчитывать, что все и любые деятели и персонажи, кто так или иначе могли пролить хоть какой-то свет на эти тайные страницы Муриной биографии, в каких бы городах и странах они ни обретались, должны были познать на себе в полной мере напор и силу неутомимой и настырной дотошности, с какой должна была — если действительно честь по чести — идти по Муриному следу Нина Берберова.

А У НЕЁ по её же собственному признанию дело обстояло так. Она сама близко знала и наблюдала Муру только год с небольшим: ещё совсем молодой девчонкой пожила в качестве приживалки под одной крышей с ней у А.М. Горького в Сорренто. Уже в 1925 г. вместе со своим тогдашним мужем Владиславом Ходасевичем Берберова уехала в Париж, и с тех пор их пути разошлись.[98] У неё с Мурой случилось лишь несколько нечаянных, мимолётных встреч. Поэтому рассказ обо всех предыдущих и об остальных пятидесяти годах Муриной жизни построен в «Железной женщине» уже целиком на чужих знаниях и воспоминаниях — вопреки заявленному в Предисловии искреннему и серьёзному «всё то, что мне известно». Но даже и об этих чужих знаниях Берберова всё по-прежнему в Предисловии высказалась обезоруживающе наивно (если, конечно, верить, что серьёзный биограф — это, кроме хорошего литератора, всегда, в одном лице добросовестный историк, честный сыскарь и бесцеремонный репортёр):

Кругом не осталось людей, знавших её до 1940 года, или даже до 1950-го. Последние 10 лет (с середины 1960-х до середины 1970-х гг. —А.Б.) я ждала — не будет ли что-нибудь сказано о ней. Но люди, ее современники, знавшие ее до второй войны, постепенно исчезали один за другим. Оставались те, которые знали о ней только то, что она сама о себе им говорила… Свидетелей (Муриной жизни в 1930 -1940-е годы — А.Б.), видимо, не осталось. Кое-где в Англии ее имя несколько раз упоминалось в мемуарах, дневниках и переписке, а также в ее некрологе в лондонской «Таймс». (Но) все, что писалось, писалось с ее слов.

Признаюсь: при оценке этого заявления мне потребовалось немалое усилие над собой, чтобы ограничиться одним нейтральным определением «обезоруживающе наивно». И вот почему.

На дворе — самая середина 1970-х гг., то есть по словам Берберовой как раз конец десятилетия её ожиданий и исчезновения «современников, знавших (Муру) до второй войны». В Лондоне отпевают перевезённую из Италии усопшую баронессу Будберг (далее цитирую текст Ларисы Васильевой):

У самого гроба на стуле, специально для нее поставленном, сидела девяностолетняя[99] Саломея Николаевна Андроникова, близкая подруга покойной. Ее «дарьяльские глаза», так их когда-то называла Анна Ахматова, были сухи, а кисть руки, и в ветхости красивая, спокойно лежала на крышке гроба.

Саломея Андроникова, близкая подруга покойной… Ещё восемь (восемь!) бесценных лет после того печального дня с ней можно было списаться, или даже встретиться (она умерла в 1982 г.), и послушать её рассказ… Было бы желание.

Не знаю, с чего княгиня Саломе — неземная красавица, Муза Серебряного века, любимица Анны Ахматовой и Осипа Мандельштама, благодетельница Марины Цветаевой — начала бы свой рассказ о Муре. Поэтому напишу за неё по-своему.

^{_______________________}

Ведь вот в лондонском свете все про Мурину дружбу с якобы советскими агентами Бёрджессом и Блантом знали. А Нина Берберова — не знала? И о её давней дружбе с Даффом Купером тоже не знала? Ведь не обмолвилась о всех этих знатных деятелях в своей книге ни словом. А если всё-таки знала — почему утаила?

Или, скажем, написала недавно молодая англичанка Миранда Картер очень добротную биографию Энтони Бланта. Среди прочего упомянула в ней о знакомстве с Мурой ближайшего соратника А.Ф. Керенского Александра Яковлевича Гальперна[100] (правда, всего лишь в сноске, поскольку к судьбе Бланта это прямого отношения не имело):

(Гальперн во время войны) «выполнял роль связного британской разведки среди американцев»; входил в «круг» таких людей, «как Исайя Берлин, Анна 'Нюта' Коллин… и легендарная баронесса Мура Будберг… Блант периодически бывал на устраиваемых ею 'парти'»; бывал Блант и в доме у Гальперна, но «фактов, говорящих о том, что он шпионил за этой группой в пользу НКВД, нет».

На самом деле А.Я. Гальперн не был просто «ближайшим соратником А.Ф. Керенского». В масонском Великом Востоке народов России он с 1916 г. и до своего отъезда из России в эмиграцию в 1919 г. являлся секретарём Верховного Совета — то есть самым влиятельным российским масоном на момент революции. И потому скорее его «брат» А.Ф. Керенский был ему соратником, а не наоборот.

Не был А.Я. Гальперн и просто «связным британской разведки среди американцев». Ещё до Первой мировой войны он, как юрист и адвокат, представлял в России интересы многих ведущих английских фирм, тесно сотрудничал с посольствам Великобритании в Петербурге,[101] ежегодно бывал наездами в Англии. Эмигрировав в 1919 г. из России и прожив какое-то время в Париже, обосновался в конце концов в Лондоне, где вскоре был принят в престижный профессиональный цех барристеров (адвокатов, которые в Англии, в отличие от простых стряпчих, ведут дела в суде). А во время Второй мировой войны он, как и многие люди его круга, стал офицером британских спецслужб и отвечал за целое направление чёрной пропаганды, которую британская разведка нелегально вела в Штатах в 1939-1941 гг. с целью вовлечения США в войну. Вот, например, что пишут не аккуратные английские, а дотошные американские историки по поводу работы базировавшейся в Бостоне мощной и вроде бы американской радиостанции WRUL в тот период, когда США ещё официально являлись нейтральной державой:

«В архивах УСО (Special Operations Executive, SOE) хранятся ежедневные Расписания передач WRUL, из которых видно, что ответственность за обеспечение вещания несли Сэнди Гриффит (агент G. 112) и Александр Гальперн (агент G.111), в 1917 г. служивший руководителем канцелярии премьер-министра Керенского в России, а теперь работавший в BSC (British Security Coordination — центральная резидентура британских спецслужб в Нью-Йорке в 1939–1945 гг. — А.Б.), и вскоре назначенный начальником её Политического отдела (Political and Minorities Section), с дальнейшим поименованием его в документах УСО как агента G.400.»

Наконец, важные для рассказа о Муре штрихи из личной жизни А.Я. Гальперна.

Упомянутая у Миранды Картер искусствовед и знаменитая радиожурналистка Анна Каллин была другом его семьи, ближайшей подругой его супруги Саломе и жила в его доме в Лондоне; она же долгое время продюсировала передачи Исайи Берлина на Третьем канале БиБиСи. В свою очередь Исайя Берлин, тоже эмигрировавший после революции из России и тоже друг семьи, написал воспоминания о Саломее Николаевне. А в её жизни, похоже, с самой молодости и навсегда осталась и сохранилась её первая любовь — Зиновий Пешков (родной брат Якова Свердлова). Он в середине 1900-х гг., когда Саломе ещё не было 18-ти лет, сватался к ней, и не состоялся их счастливый брак только из-за радикальных мер, которые тут же приняли переполошившиеся родители девицы (Зиновий им показался «каким-то оборванцем», и они срочно организовали Саломе брак по расчёту с богатым фабрикантом). Однако и через двадцать лет, как видно из воспоминаний современников, когда Зиновий уже был заслуженным старшим офицером французских спецслужб, он всё по-прежнему приходил Саломе на помощь, всякий раз по её первому зову, а на старости лет — бывал неизменно зван к ней на светские ужины. Если при этом учесть, что Зиновий Пешков — это крёстный сын А.М. Горького, неоднократно навещавший его (и Муру) в Сорренто, и что Гальперны после нескольких лет в Париже и в Нью-Йорке всю оставшуюся жизнь прожили (как и Мура) в Лондоне, а также что Мура (как и Зиновий) регулярно бывала у супругов Гальперн в Лондоне на светских вечерах, и что Саломе (как и Мура) поддерживала постоянные и дружеские связи с русскими писателями и поэтами в эмиграции — трудно себе представить, как они в таком тесном мире могли бы быть незнакомы. Тем более что, скажем, всех их общий добрый приятель Исайя Берлин (он, например, написал предисловие к вышедшему в 1956 г. Муриному переводу книги Герцена «С того берега») жил в Оксфорде и дружил там со своими соседками Жозефиной и Лидией — любимыми родными сёстрами Бориса Пастернака, а Мура в один из первых же своих послевоенных, уже «оттепельных» приездов в Россию именно на свидание с Пастернаком и отправилась. (То, что во Вторую мировую войну А.Я. Гальперн, Исайя Берлин и Мура к тому же ещё и служили в одном и том же британском разведывательно-пропагандистском учреждении под началом Брюса Локкарта — отдельный разговор.)

Ну и в завершение можно добавить, что ещё до революции, тогда же, когда А.Я. Гальперн «тесно сотрудничал с британским посольством», Мура принимала активное участие в работе знаменитого «английского лазарета» при посольстве, который чтили своим вниманием и покровительством женщины царской семьи, включая саму императрицу, а в остальное время — служила переводчицей у базировавшейся в посольстве резидентуры СПС. Недаром позднее, в самые опасные дни 1917 года (в феврале и в июле), тоже служившая сестрой в английском лазарете дочь британского посла — Мюриэль Бьюкенен — отсиживалась у своей закадычной подруги Муры в Янделе, в имении Бенкендорфов, вдали от бурлящего Питера, под охраной двух посольских офицеров-разведчиков (Мюриэль рассказала об этих своих приключениях сразу по возвращении из России в своём дневнике, опубликованном в Лондоне в 1919 г. небольшим подарочным тиражом).

Дала биографическую справку об А.Я. Гальперне и Нина Берберова, но всего в две строки и только в своей книге о русских масонах «Люди и ложи». Она даже не включила в неё ничего из обширного интервью, которое А.Я. Гальперн в 1928 г дал Б. И. Николаевскому, и которое Берберова наверняка должна была прочитать в прекрасно ей знакомом архиве Гуверовского института войны, революции и мира. Ничего не сказала Берберова и о фактах, приведённых Мирандой Картер. А в «Железной женщине» вообще не упомянула ни словом ни о Гальперне, ни о верной любви и дружбе Саломе и Зиновия Пешкова, ни о всех их общей дружбе с Мурой. Хотя все эти хорошо знакомые ей люди жили буквально на расстоянии вытянутой руки от Муры, дышат с ней одним воздухом, могли слышать шёпот друг друга. И ещё притом, что Берберова — не Миранда Картер, не англичанка молодого поколения уже XXI века; с Саломе и с Зиновием она наверняка не раз и не два встречалась лично, если не в Сорренто, то в Париже, а уж в газете у Керенского она до войны проработала многие годы, его самого по собственному признанию знала почти сорок лет, так что и его былого соратника А.Я. Гальперна наверняка хорошо знала лично. Потому могла и должна была его и его супругу запросто и по-свойски расспросить о Муре; а потом через года благодарным читателям их рассказ передать. Почему же не расспросила и (опять?) не рассказала? Или всё-таки расспросила, или как иначе прознала, но вот честно рассказать уже по каким-то своим соображениям не захотела?[102]

^{_______________________}

ПОВТОРЮСЬ в очередной раз: Анна Самойловна Каллин (умерла в 1984 г. в Лондоне), Саломея Николаевна Андроникова-Гальперн (умерла в 1982 г. в Лондоне), Исайя Менделевич Берлин (умер в 1997 г. в Оксфорде), Энтони Блант (умер в 1983 г. в Лондоне) и многие другие (о некоторых[103] ещё речь впереди) в момент написания книги, т. е. в середине 1970-х гг, были не просто живы; они были знамениты — и не у нас в закрытом СССР, а там у них на вольном Западе — в том числе благодаря работе, которую они выполняли если не наравне, то по крайней мере рядом с Мурой; не знать о них в 1970-х гг. было просто невозможно.

А Нина Берберова, тем не менее, не знала?

Вот в результате таких недоумений и получается, что читаешь книгу о «Муре», а размышляешь вместо неё о «Нине». Что в настоящей, профессионально написанной биографии уже никуда не годится. Потому, думаю, в Лондоне все Мурины peers (пэр'ы, сверстники, окружение) и предпочитают по её душу за перо не браться вообще, чтобы не совершать эту элементарную, почти дилетантскую и потому особо постыдную «берберовскую» ошибку: попасться на том, что молчишь о чём-то или о ком-то не потому, что не знаешь, а потому что не можешь или пуще того не хочешь говорить.