«А сколько, интересно, большевиков вы знаете?…»
ЕСЛИ же этические переживания оставить в стороне, то, поскольку главный миф о Муре — это что она с первых же дней революции была завербована большевиками, и коли сама она к тому же не отрицает, что с русскими и английскими разведчиками дело имела, значит, и в розыске о ней нужно первым делом уяснить: кто такие все эти большевики и разведчики! Ведь только тогда и можно будет с должным основанием дальше судить, на кого Мура на самом деле работала».
Этот предварительный шаг принципиально необходим ещё и по другому соображению.
Нельзя, например, в серьёзном историческом исследовании, посвящённом 1920–1930 гг., писать «КГБ завербован в ту пору имярека» или «имярек стал в те годы агентом КГБ»: трактат сразу перестанет быть научным и превратится в бульварное чтиво, поскольку «КГБ», являющееся в данном временном контексте очевидным анахронизмом, автоматически перестаёт быть нейтральным названию государственной спецслужбы и становится в тексте обычным пропагандистским штампом.
___________________
По тому же принципу, но в обратном порядке приобретает некое научно-историческое звучание сугубо бульварное чтиво, в котором автор проявляет щепетильную историческую добросовестность и вместо ожидаемых шаблонных стереотипов использует правильную терминологию. В этом смысле показательно творчество Яна Флеминга, в первых романах которого КГБ не упоминается вообще, а Джеймс Бонд, как ему исторически, хронологически и положено, сражается с агентами МВД.
___________________
Именно с точки зрения «историко-хронологической щепетильности» слово «большевики» и заставляет спотыкаться при чтении всякий раз, когда оно используется в качестве синонима таких понятий, как «советские коммунисты», «советская власть» раннего послереволюционного периода; то есть всякий раз, когда он в устах автора означает сугубо внутреннюю и сугубо советскую реалию первых пореволюционных годов.
Мурин случай — как раз из этих.
ДВЕНАДЦАТЬ лет сожительства Муры с Максимом Горьким закончились в 1933 г., когда Горький окончательно вернулся из своего итальянского самоизгнания в Москву, а Мура «решила остаться» и поселилась (тоже окончательно) в Лондоне, где на протяжении следующих 12 лет сожительствовала с большим и старинным другом Горького Гербертом Уэллсом. При этом в последующие несколько лет она неоднократно наезжала по каким-то до сих пор до конца не выясненным делам в Москву. И, видимо, не так уж особенно и конспирировалась, коли даже стареющий Уэллс об этих непонятных посещениях Москвы прознал и закатил однажды Муре большой ревнивый скандал.
Об этих не афишируемых, но и не особо скрываемых поездках, для тайных агентурных дел очевидно мало пригодных, Нина Берберова рассказала. Но рассказала тоже как-то странно, в какой-то эдакой «недоговаривающей» манере.
Вот она описала конкретный эпизод. Осенью 1937 г. Мура в очередной раз съездила в Эстонию, где находилось родовое поместье её покойного первого мужа,[82] Ивана Александровича Бенкендорфа, и откуда она, похоже, и совершала свои наезды в Россию. По возвращении в Лондон она тут же встретилась с Брюсом Локкартом, и по результатам этой беседы Брюс Локкарт у себя в дневнике под датой 22 ноября 1937 г. записал (цитирую не по самому дневнику, а по написанному в «Железной женщине» и поэтому, возможно, в переводе самой Берберовой):
Она только что вернулась из Эстонии, и у нее зловещие предчувствия насчет России. Она говорит, что у Литвинова начались неприятности и, может быть, он теперь на очереди и будет убран. Сам я в этом сомневаюсь, но в наше время я ничему не удивлюсь. С тех пор, как Горький умер, и особенно с тех пор, как арестовали Ягоду… она совершенно отрезана от большевиков.
____________________
Здесь любой внимательный читатель сразу возьмёт на заметку некоторые имплицитно выраженные представления Локкарта (который всего через пару-тройку лет встанет во главе одной из главных британских разведслужб): а) Литвинов, Горький, Ягода — это «большевики»; б) через Литвинова, Горького, Ягоду Мура имела связь с теми в России, кого Локкарт также причислял к «большевикам»; причём Ягода в этой связи с английской точки зрения чем-то особенно важен; в) эти большевики к тому моменту оказались в изоляции от внешнего мира; и г) раз утрата связи с этими большевиками могла иметь крайне неблагоприятные — «зловещие» — последствия, то значит связи, существовавшие между британской разведкой и этими большевиками ранее, были, наоборот, благоприятными.
___________________
Очевидно, что дневниковая запись у Локкарта получилась на удивление не стереотипной в отношении «злодеев-большевиков», и что любой добросовестный исследователь, эту запись прочитав, должен был бы тут же начать выяснять, кто такие — эти, «благоприятные» (настоящие?) большевики.
А у Берберовой вместо такой немедленной реакции всего лишь следует длинный абзац, полный сплошных вопросительных знаков. Начинается он так:
(С кем на связи была Мура?) «Был ли это кто-нибудь из тех, кто был близок Горькому — Крючкову — Ягоде? Или это был кто-то, кто был ей знаком по давним временам, через Красина — Кримера Соломона? Или здесь кто-нибудь был замешан из рядом лежавшей Латвии? Петерс в 1936 году был уже в немилости, но еще на свободе. Могла ли быть установлена— по виду невинная — связь с кем-нибудь из его окружения? Могли эти регулярные контакты привести к тому, что была найдена передаточная инстанция между Лондоном и Москвой? Тогда, после московских процессов, эти контакты должны были быть потеряны…»
____________________
И опять внимательный читатель обратит внимание на тоже крайне не стереотипное — для эмигрантской литературы, во всяком случае — имплицитное утверждение: до московских процессов «передаточная инстанция между Лондоном и Москвой» — тайная, агентурная связь между британской разведкой (и/или британскими правительственными кругами) и этими, «благоприятными» большевиками — существовала, а после процессов, когда «старых» (настоящих?) большевиков ликвидировали, она «была потеряна».
____________________
И дальше в заключение абзаца, словно и не прозвучал только что её же собственный неожиданный, парадоксальный намёк, у Берберовой следует опять осторожно-вопросительное, но гораздо более подробное изложение самой якобы правдоподобной с её точки зрения версии о том, что Мура была связной между Брюсом Локкартом и Фёдором Раскольниковым.
Этот персонаж в 1919 г. побывал в плену у англичан; в Лондоне с ним по тому случаю работал «переводчиком» Брюс Локкарт; последние должности Раскольникова перед тем, как не вернуться в 1938 г., были: 1930–1933 гг. — полпред в Эстонии; 1933–1934 гг. — полпред в Дании; 1934–1938 гг. — полпред в Болгарии, где Брюс Локкарт даже встречался с ним лично. Так что какие-то основания для выдвижения подобной версии у Берберовой, несомненно, были.
Но, во-первых, Раскольников на роль «контакта с большевиками в Москве» мало годился просто в силу своего многолетнего безвылазного проживания по разным странам вдали от московского политического эпицентра (в силу чего Мура просто физически не могла ездить на встречи с ним в Москву), а, во-вторых, должны были быть у Берберовой и другие, даже ещё более веские основания для сомнений. Ведь в сложившейся ситуации любой добросовестный биограф должен был внимательно прочесть все доступные ему свидетельства современников, особенно по такому неожиданному поводу, как утрата контакта между британской разведкой и большевиками в случае ареста и казни такого вроде бы одиозного, никак не «большевистского» персонажа, как Ягода…
Чтобы не быть голословным, приведу теперь несколько отрывков из записей, что делал у себя в школярской толстой тетради по ходу чтения именно тех источников, которыми Берберова — будь бы у неё желание — могла без труда воспользоваться.
БРЮС Локкарт в своих Memoirs Of A British Agent рассказал, как осенью 1918 г., перед его освобождением и выдворением из России Яков Петерс вполне серьёзно предложил ему остаться и послужить делу Революции. Далее Локкарт вспоминает, как он обдумывал это вроде бы нелепое предложение. И объясняет (пятнадцать лет спустя), что вопреки всему, что могли бы подумать в Европе (по-прежнему пятнадцать лет спустя), он к поступившему предложению (тогда, в 1918 г.) отнёсся вполне серьёзно. Ведь у него перед глазами был живой пример уже сделавших такой выбор французских офицеров Садуля, Паскаля и Маршала (далее цитирую Локкарта):
На них, как и на большинство из нас, оказал влияние катаклизм, последствия которого со всей очевидностью должны были потрясти основы нашего мироздания. Временами и я задавался вопросом, как следовало поступить, случись мне оказаться перед выбором между цивилизацией Уолл стрит и московским варварством. Но в тот момент я не был волен распоряжаться собой, у меня были обязательства. Я очутился в эпицентре международного шторма. Вокруг того, чем я оказался, завязалась драка между двумя системами. Стать при этом Bolshevik’ом было немыслимо.
При первом же прочтении глаз сразу зацепился за это выделенное у Локкарта заглавной буквой слово: Bolshevik. Почему именно его — а не более естественное (сегодня) Communist — использовал Локкарт? И почему написал его именно так: не курсивом и со строчной буквы, как просто транскрибированное иностранное слово (например, samovar), а обычным шрифтом и именно с заглавной (буквы, как по правилам английского языка обозначается член какой-либо официальной политической партии или политического движения?
Зачем — размышлял я — Локкарт так уважительно и значимо «большевиков», то есть вроде бы заклятых врагов западной цивилизации, русских полу-террористов полу-бандитов, выделил? И случайно ли он их именем определил одну из двух политических сил, сошедшихся не во внутри-русской революции, а в международном «шторме», в противостоянии между «Уолл стрит» и «Москвой», в политическом катаклизме, потрясавшем основы отнюдь не одной только (советской) страны, а всего мироздания?
Это сомнение не забылось, а лишь окрепло, когда через какое-то время читал книгу Бесси Бетти[83]. Эта американская дама в 1917 г. была военным корреспондентом в России, позднее лично интервьюировала Ленина, Троцкого и прочих лидеров Революции, в 1930-х гг. была секретарём ПЕН Клуба в США. А с Яковом Петерсом даже была лично знакома через Альберта Риса Вильямса[84]. И вот что Бетти записала, вспоминая через пару лет беседу, которая состоялась весной или ранним летом 1917 г. в Петрограде у группы американцев-социалистов за ужином. Цитирую прямую речь Альберта Риса Вильямса (слова «большевик» и «большевистский» у Бетти в оригинале, как и у Локкарта, написаны обычным шрифтом и тоже с заглавной буквы):
«А сколько, интересно, большевиков вы знаете?… Ведь всё, согласитесь, выглядит совершенно иначе, когда мы лично знаем действующих лиц… Вот сегодня есть такой Петерс.» — сказал он и вкратце изложил историю Петерса. «По-моему, глупо предполагать, что немецких денег в большевистском движении не было,» — продолжил он, — «просто потому, что немецкие деньги есть везде. Но они наносное, потому что корни большевистского движения гораздо глубже и мощнее. Давайте не забывать: да, Троцкий и Ленин сегодня проповедуют ту же доктрину, что и пятнадцать лет назад; но, по-моему, очень недальновидно и опасно списывать из-за этого большевиков со счетов, не узнав как следует об этом человеке (Петерсе. — А. Б.) и о его идеях.»
___________________
Может добросовестный биограф, пытающийся разобраться, кто такие «большевики», после подобного свидетельства не бросить всей не погрузиться в розыски, чтобы «узнать (и потом рассказать) как следует об этом человеке»? Особенно если именно «этот человек», согласно легенде, и завербовал твою героиню?
Потому-то так настораживает странное безразличие, которое по этому поводу выказала, судя по тексту её книги, Нина Берберова.
___________________
Понятно, что никаких внятных разъяснений и в этой цитате тоже нет. Но зато в ней есть прямое подтверждение современника и очевидца событий, что, когда Локкарт обдумывал предложение Петерса, большевизм в понимании людей его круга действительно означал нечто более серьёзное, содержательное и формализованное, нежели просто принадлежность к сторонникам и соратникам Ленина Из этой цитаты видно, что с точки зрения посвящённых в революционные тайны американцев не только и даже не столько Ленин и Троцкий — уж не говоря о Сталине — были носителями и выразителями новейших «большевистских идей»; таковым был в первую очередь проживший многие предреволюционные годы в Лондоне Яков Петерс. Что гармонично вписывается в единодушное имплицитное представление Локкарта и Берберовой о том, что Яков Петерс — один из «благоприятных» для кого-то в британской властной элите Bolsheviks, если не вообще их лидер в России.
ЭТА с сегодняшней точки зрения парадоксальная констатация получает совсем уже удивительное подтверждение всё у того же Локкарта (только на сей раз не в «Мемуарах…», а в «Дневниках»[85]).
Вернувшись после своего счастливого освобождения в Лондон, Брюс Локкарт много встречался и беседовал с самыми разными людьми. В том числе — с руководителями и основными активистами английских социалистов, включая создателей и лидеров Фабианского общества. И вот что Локкарт записал о своей беседе с одним из главных идеологов фабианского движения, экономистом Джорджем Коулом[86] 24 января 1919 г.:
…подробно обсудил с ним вопросы промышленности. Он, конечно, не живой человек, а какой-то бездушный автомат, годный разве что для логических рассуждений, но всё равно мне понравился. Коул сразу уточнил, что он не Bolshevik, a Menshevik…
Здесь уместно повторить, что до начала Российской революции в работе Фабианского общества принимали активное участие фактически все её вожди, жившие в эмиграции в Англии, в том числе Фёдор Ротнггейн, Максим Литвинов и Яков Петерс. И что по преданию считается, что именно он, Яков Петерс, и именно тогда — в самом начале революции — якобы «завербовал» Муру. Которая вскоре стала связной «большевиков» в Лондоне — для поддержания связи, как ни удивительно, в том числе и с Локкартом, якобы не поддавшимся на «вербовку» Петерса.
ПОНИМАЮ, что всё это не доказательства, а всего лишь несвязные обрывки, редкие еле слышные отголоски, всё реже долетающие до нас из полностью забытого прошлого. Но я-то их при чтении биографий и мемуаров слышу внятно и постоянно. Как вот, например, в дневнике Альфреда Даффа Купера[87] — соратника Брюса Локкарта и одновременно ближайшего друга и пожизненного политического союзника Уинстона Черчилля.
Дафф Купер — что важно в данном случае — выходец из графской семьи, прямой потомок незаконной дочери короля Вильгельма IV, зять 8-го герцога Рутландского и внучки 24-го графа Кроуфордского.[88] Начиная с середины 1930-х гг., когда ему ещё только слегка перевалило за 40, уже имел чин, аналогичный Действительному тайному советнику или полному генералу, генералу-аншефу по российской Табели о рангах (это, например, давало ему право свободного доступа к королю в любое время).
В конце сентября 1938 г. Дафф Купер занимал в правительстве должность Первого Лорда Адмиралтейства (Министра ВМФ) и в знак протеста против «Мюнхенского сговора» ушёл с этого поста в отставку. За несколько дней до того (21 сентября), накануне одной из последних встреч Чемберлена с Гитлером, состоялось закрытое заседание Кабинета (его членами являлись только основные, «силовые» министры), и ему-то в дневнике Даффа Купера посвящена следующая запись (цитирую с небольшими сокращениями):
По вопросу о польском и венгерском меньшинствах премьер-министр напомнил нам, что на предыдущей встрече Гитлер заверил, что эти меньшинства его не интересуют, что его волнуют только немцы. Премьер-министр весьма твёрдо сказал, что если Гитлер вздумает изменить эту позицию, то он (Чемберлен) откажется её обсуждать и заявит, что ему необходимо вернуться в Лондон и сначала обсудить вопрос с коллегами. Затем мы весьма подробно говорили о гарантиях: кто должен их предоставить и как — совместно или раздельно. После этого перешли к обсуждению modus operandi . Премьер-министр предположил, что Гитлер захочет ввести свои войска немедленно, чтобы успеть оккупировать все районы, населённые в основном немцами. Оливер возразил, что обязательно нужен какой-то временной интервал, дабы желающие успели выехать из этих районов. Он (Оливер) не может бросить чехов и уж тем более немецких социал-демократов и т. д. на произвол судьбы и милость нацистов…
Поясню, кто такой Оливер, тоже достаточно подробно, поскольку именно в том, какое место он и его друг Дафф Купер занимали в британском имперском обществе, кроется загадочность сказанного в цитате.
Официально его представляли так: Colonel Rt. Hon. Oliver Frederick George Stanley («Rt. Hon.» означает, что он был членом Парламента и/или Правительства). Годы жзни: 1896–1950 (на 6 лет моложе Даффа Купера). В 1930-х гг. тоже уже имел чин, соответствующий нашему Действительному тайному советнику.
Отец Оливера Стэнли — 17-й граф Дерби (тот самый Дерби, о котором даже во сне расскажет любой лошадник), старейший английский аристократ, кавалер всех мыслимых орденов Империи, почётный доктор права сразу и в Оксфорде, и в Кембридже (Оливер графский титул от отца не унаследовал потому, что в Англии его наследует только старший из сыновей).
Мать Оливера Стэнли — дочь 7-го герцога Манчестерского и графини фон Альтен, придворная и кавалерственная дама при Её Величестве Королеве Александре (1901–1910 гг), что примерно соответствует российскому придворному званию гофмейстерины.
Родная (старшая) сестра Оливера Стэнли — замужем за сыном 5-го графа Розбери (бывший премьер-министр Королевства) и Ханны Ротшильд (тогдашняя самая богатая женщина Империи).
Супруга Оливера Стэнли — дочь 7-го маркиза Лондондерри.
Дочь Оливера Стэнли — замужем за наследником богатейшей «угольной» династии лордом Дагдейлом (один из Дагдейлов доводится дядей по матери нынешнему премьер-министру Дэвиду Камерону); придворная и кавалерственная дама, прослужившая при Её Величестве Королеве Елизавете II чуть ли не дольше всех (с 1955 по 2002 г).
Одним словом, если пытаться представить себе столпов британского имперского истэблишмента ещё более классических, чем Оливер Стэнли и, в чуть меньшей степени, Дафф Купер, то их таких можно будет считать на пальцах одной руки.
Но при этом, как опять же записано в дневнике у Даффа Купера, Черчилль в 1922 г. эпизодически называл их компанию «кучкой молодых Bolshevists»[89] И вот именно в связи с этим у меня глаз и зацепился в приведённой выше цитате за слова об Оливере (курсив мой):
Он не может бросить… немецких социал-демократов… на произвол судьбы и милость нацистов…
Немецкие социал-демократы и большевики-эмигранты пореволюционного периода — это практически одна и та же команда. И вот их-то, как оказывается, «не мог бросить на произвол судьбы» человек, которого в молодости Черчилль именовал Bolshevist и который вскоре после Мюнхенского сговора создал самую засекреченную и наделённую самой большой реальной властью британскую спецслужбу времён Второй мировой войны — службу стратегической дезинформации (London Controlling Section, LCS — Оливер Стэнли руководил ею в 1941–1942 гг.). Даффу Куперу тогда же поручили воссоздать Министерство информации, отвечавшее за ведение военной пропаганды, и он тоже им руководил первые три года войны, а Брюс Локкарт с начала и до конца войны возглавлял межведомственное Управление политической разведки и пропаганды (PWE). Три близких друга и соратника, три взаимодополняющие спецслужбы, деятельность которых — именуемая на профессиональном языке «психологической войной» — определила многие ошибочные мировоззрения во многих странах мира на многие десятилетия вперёд (Мура очень точно определила характерную особенность работы таких «разведчиков»: «…перебегали от идейки к идейке, революционеры!»). И все они имели в посвящённых кругах британской правящей элиты во времена российской революции Bolshevist-скую репутацию, а позднее во времена московских процессов и начала нацистской экспансии какие-то весьма благотворные отношения в советской России с какими-то особыми Bolsheviks, которых не готовы были и не хотели отдать на растерзание «тоталитаристам». И как минимум с двумя из этих трёх супер-элитных приятелей[90] — этих «английских разведчиков»[91] — Мура и работала, и даже дружила не одно десятилетие: до, во время и после Второй мировой войны…