Глава XI ПЛУТОВСКАЯ ЖИЗНЬ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава XI

ПЛУТОВСКАЯ ЖИЗНЬ

«Плут» и плутовской мир. Плутовской роман как свидетельство социальной жизни. — Обитатели плутовского мира и их разнообразие: нищие, мошенники, наемные убийцы и проститутки. — «Плутовская» география. — Философия плутовства и ее значение в Испании золотого века

Термин picaro (плут) в испанской литературе появился для обозначения Гусмана де Альфараче, о жизни и приключениях которого рассказал Матео Алеман. Произошло это в 1599 году — через год после смерти Филиппа II. Термин имел счастливую жизнь: не только «плутовской» роман пользовался в Испании успехом, не ослабевавшим в течение полувека, но и picaro, так же как hidalgo, стал одним из характерных типов испанского общества эпохи золотого века в том виде, в каком это общество нашло отражение в литературе. Однако непросто подобрать во французском языке точный эквивалент этого термина, который из-за разнообразных литературных воплощений оброс многочисленными значениями и нюансами. Самым лучшим его переводом, вероятно, остается тот, что давали французские писатели того времени, и особенно Шапелен — блестящий испанист, но в равной степени плохой поэт, — который перевел роман Матео Алемана под названием «Прощелыги, или Жизнь Гусмана де Альфараша, зеркала человеческой жизни».{236}

Тем не менее следует различать picaro, воспетого в литературе, и плутовской мир, в котором он развился: типичный picaro — циничный, аморальный, асоциальный. Он не преступник и не «профессиональный» прощелыга, но превратности судьбы, и особенно отказ подчиниться условностям, в соответствии с которыми живет нормальное общество, заставляют его обретаться среди тех, кто существует на краю этого общества, то есть в среде, где вращаются пройдохи и бродяги всех сортов, от безобидного нищего до мошенника, от профессионального вора до наемного или обыкновенного убийцы. Хотя picaro и чувствует себя комфортно в этом мире, он все же не хочет прочно обосноваться в нем, и его жизнь, полная приключений и почти непрерывных странствий, с краткими периодами оседлости, дает ему возможность видеть различные общественные группы со стороны, судить и рассказывать о них. В этом смысле плутовской роман вполне может рассматриваться как «зеркало человеческой жизни».

Но какова все же ценность образа, который представляется на наш суд? Образ picaro предстает перед нами реалистичным по сути, поскольку автор предполагал показать все, без утайки, превратности судьбы плута, невзирая на укоренившиеся предрассудки или условности, навязываемые положением в обществе, состоянием и добрыми чувствами. Надо ли видеть в описании, которое нам предлагается, не просто истинную картину, но единственную истинную картину общества того времени?

Подобная интерпретация опровергается тем фактом, что плутовской роман стал полноценным литературным жанром, прототипом которого послужил Лазарильо из Тормеса, появившийся на пятьдесят лет раньше Гусмана: если термин picaro там не фигурировал, то это не значит, что он не служил образцом для всей последующей литературной продукции, как по своей автобиографической форме, так и по сути: в рассказе о своих «удачах и бедах» Лазарильо проводит читателя через общество своего времени, последовательно представляя ему своих учителей, среди которых выделяется hidalgo, с теми же стереотипическими чертами, что появляются позже в большинстве романов.{237}

Как это обычно происходит в литературе с имитацией и эволюцией образа, характерные черты модели, зачастую присутствующие скрытно, в более поздних произведениях излишне акцентируются и даже приобретают карикатурный вид. Злоключения, пережитые юным Лазарильо, ничто по сравнению с бесчисленными приключениями героев плутовских романов последующей эпохи — Гусмана де Альфараче, Маркоса де Обрегона, Плабоса из Сеговии, Эстебанильо Гонсалеса и многих других — каждый писатель, похоже, стремится превзойти писавших до него, громоздя друг на друга удивительные эпизоды. Если многие из этих приключений, взятые в отдельности, несут некоторую печать правдоподобия, то их соединение становится невероятным и свидетельствует о том, что автор скорее хотел развлечь читателя испытанными средствами, нежели передать точную картину социальной реальности своего времени. Впрочем, как поверить, что в обществе, где такие моральные ценности, как честь и вера, глубоко проникают в дух человека, плутовской мир с его галереей характерных персонажей — мошенников, проституток, сутенеров, мужей, закрывающих глаза на измены жен, коррумпированных чиновников — мог занимать столь важное место? Поэтому знатоки отказываются признавать какую-либо ценность этой литературы как документального свидетельства о социальной жизни того времени.{238}

Но такое суждение чревато впадением в другую крайность, поскольку множество свидетельств, содержащихся в нелитературных источниках, подтверждают факты из плутовских романов, не позволяя относиться к ним как к обычной выдумке. Прежде всего автобиографическая форма, в которую обычно облечен плутовской роман, зачастую корреспондирует с реальной жизнью. Если автор и не познал все злоключения, выпавшие на долю его героя, то во всяком случае вел, как и главный персонаж, жизнь, полную приключений, которая вынуждала его иметь дело с той социальной средой, в которой происходит действие романа. Матео Алеман, автор «Гусмана», был сыном тюремного хирурга из Севильи, что дало ему возможность с юных лет познакомиться с миром оборванцев, для которого этот крупный андалусский город был чем-то вроде столицы. Проведя в Саламанке и Алькале бурные годы жизни бедного студента, он отправился искать счастья в Италии, потом вернулся в Испанию, где нечистые делишки вынудили его познать суровость тюрьмы уже в качестве заключенного, прежде чем он отправился в американские колонии, где впоследствии и умер в Мехико. «Занимательное путешествие» (El viaje entretenido) — это слегка романизированная история жизни автора. Аугустин де Рохас, образцовый тип истинного picaro: идальго по рождению, юный Рохас в 14 лет оставил дом знатных людей, куда его пристроили пажом, чтобы отправиться в Севилью; нужда и любовь к приключениям подтолкнули его впоследствии, как и многих других, к поступлению на военную службу. Он сражался во Франции, где был взят в плен. Освободившись, попал на корабль, который вел корсарскую войну против Англии, и после разнообразных путешествий некоторое время оставался в Италии, бродяжничая. Когда Аугустин де Рохас вернулся в Испанию, за ним охотилось правосудие за убийство, и он укрылся в церкви; он смог оттуда выйти только благодаря доброте одной женщины, которая, соблазнившись его смазливой мордашкой, потратила все, что у нее было, чтобы закрыть дело, возбужденное против него. Затем он вместе с ней опустился на дно плутовской жизни, существовал за счет подаяния и краж, иногда получая доход от того, что писал тексты проповедей для одного брата-августинца… Потом он примкнул к труппе бродячих актеров и делил с ними все превратности и невзгоды их судьбы до тех пор, пока правительство Филиппа III не приказало закрыть театры. Аугустин де Рохас сделался лавочником в Гранаде, но несчастная любовь подвигла его стать отшельником в горах близ Кордовы. Через некоторое время он вернулся к «мирской» жизни, женился, пережил еще несколько приключений, которые привели его в тюрьму, и закончил свои дни секретарем королевского суда в Саморе, после того как, по его словам, «в течение двадцати пяти лет, за грехи свои тяжкие, сражался на скорбном поле нищеты».{239} Можно привести и множество других примеров: Винсент Эспинель, автор «Жизни оруженосца Маркоса де Обрегона», о котором можно утверждать, что, «располагая сведениями о жизни романиста, затруднительно сказать, что интереснее, живописнее и необыкновеннее — приключения Обрегона, рассказанные Эспинелем, или злоключения, пережитые самим Эспинелем, в том виде, как они отражены в Маркосе де Обрегоне».{240}

Но еще более показательным, чем эта общая или частичная идентификация автора и его героя, является соотношение между основными чертами плутовской беллетристики и содержанием документов того времени. Зная об утрированной барочности творчества Кеведо, его потребности доводить до самой карикатурной крайности реализм и сатирический дух, можно испытать некоторое недоверие, читая его описание жизни чудесных рыцарей, вместе с которыми в течение нескольких недель жил Паблос из Сеговии и которые, существуя подаянием и кражами, старались сохранить чувство собственного достоинства и внешние признаки идальго, скрывая под широкими плащами грязные лохмотья. «Мы, — говорил один из тех, кто занимался „образованием“ Паблоса, — считаем солнце нашим худшим врагом, потому что оно выставляет напоказ наши заштопанные дыры, рванье и лохмотья… На нас нет ничего, что раньше не было чем-нибудь другим. Видите этот камзол? Ну так вот, когда-то он был штанами, сшитыми из плаща, который в свою очередь был сделан из капюшона… Глядя на мою обувь, кто поверит, что она надета прямо на босу ногу и под ней нет ни чулок, ни чего-либо другого? Кто, увидев эти накрахмаленные штаны, может подумать, что у меня нет рубашки? Так что, господин лиценциат, дворянин может обойтись без чего угодно, но только не без накрахмаленных штанов…»

Шутовской монолог, который трудно воспринимать буквально. Однако в письме одного отца-иезуита к собрату мы читаем: «Три-четыре дня назад в Мадрид приехал человек, который по утрам одевался в лохмотья и прикидывался больным калекой, с громкими причитаниями и воплями прося милостыню до часу дня. Потом он возвращался домой, обедал, переодевался в шикарную одежду и причесывался. Он, одетый с иголочки, прекрасно выглядя, выходил на прогулку. Все соседи очень интересовались, на что он живет… Они выследили его утром, когда он выходил, и вечером разоблачили „трюкача“, совершив на него донос алькальду, который и арестовал его. В его доме нашли добротную кровать, сундук с белоснежным бельем и другой, совершенно новый шелковый костюм, лохмотья же лежали в углу; в комнате стояли стол и два стула, на столе лежала маленькая книжка, в которую он записывал, сколько милостыни он собрал за каждый день и как он ее тратил. Он сразу же сознался, заявив, что „стал вести такой образ жизни, чтобы не становиться на скользкий путь тех, кто живет беззаботно и с блеском, не имея ни ренты, ни какого-либо источника дохода, промышляя по ночам в бесхозных домах и воруя все, что плохо лежит…“».{241} Это свидетельство подтверждает правдивость рассказа Кеведо и даже дополняет его новой разновидностью «чудесных рыцарей».

Итак, нельзя отказывать в документальной ценности плутовскому роману, однако следует учитывать, что он дает искаженную картину испанского общества, как является искаженной, в диаметрально противоположном смысле, картина общества с доминирующим чувством чести, которую представлял в ту же самую эпоху в своих самых лучших творениях испанский театр. Так что степень доверия должна определяться количеством источников, носящих непосредственно исторический характер и дающих подтверждение фактам, изложенным в романе. Таких источников великое множество: «рукописные новости» (relaciones, avisos) и частная переписка, уголовные дела, королевские указы, политические и экономические договоры. Все они свидетельствуют не только о многочисленности класса оборванцев, но также и о тенденции к распространению «плутовства» в некоторых секторах испанского общества, чуждых этому классу.

Этот упадок общества, который осознавался наиболее проницательными современниками, был следствием различных причин материального и нравственного порядка. В материальном аспекте это было обеднение Испании из-за экономического заката, о проявлениях которого мы уже говорили. Крестьяне, согнанные со своей земли, безработные рабочие и разорившиеся ремесленники пополняли ряды отбросов общества, которые пытались искать свое счастье в крупных городах или жить там на подаяние. Среди других элементов, пополнявших «плутовское сословие», были две важные категории: солдаты и студенты. Кроме солдат-калек и инвалидов, вызывавших сочувствие у людей, выставляя напоказ свои раны, были и такие — и встречались они очень часто, — для кого военная и плутовская жизнь являлась чередующимися этапами их существования, как, например, для Эстебанильо Гонсалеса. Голод — или желание избежать правосудия — вынуждал их поступить в армию; они дезертировали при первом же удобном случае, чтобы, забыв о воинских подвигах, вернуться к своим нищенским повадкам, усугублявшимся приемами военного ремесла.

Что касается мира студентов, то он находился в постоянном общении с представителями общественного дна, и нет героя плутовского романа, который бы не вспоминал счастливые времена своего пребывания в Алькале или Саламанке. Документы убедительно свидетельствуют, что речь здесь идет не просто о литературном приеме, позволяющем вспомнить о живописных сторонах студенческой жизни. Многие молодые люди из простых и бедных семей, отправляясь в поход за дипломом, который позволил бы им выбиться в люди, приобретали в университете (или в его окрестностях) только вкус к «вольной» жизни и одновременно презрение к физическому труду.

Это презрение к ремесленному труду и производственной деятельности вообще объясняет тот факт, что плутовской мир в немалой степени пополнялся за счет разорившегося мелкого дворянства и что многие из них, претендовавшие, по праву или нет, на титул идальго, предпочитали жить «чудом» вместо того, чтобы заниматься каким-нибудь трудом, что унизило бы их как в глазах окружающих, так и в своих собственных глазах. «Разве picaro, который не был чисто вымышленным существом, разве picaresca (плутовской роман), который создал своих персонажей не на пустом месте, могли бы возникнуть где-нибудь, кроме как в нашей стране? — спрашивает современный испанский историк, внимательно изучавший корни менталитета испанца золотого века. — Могли бы они появиться у народа, который познал развитую экономическую жизнь, у которого не существовало такого разрыва между сильными мира сего и массами, обделенными судьбой; где еще, кроме как к югу от Пиренеев, лицевая и оборотная стороны социальной жизни представляли собой такой резкий контраст? А все потому, что у нас не было буржуазного сознания, способного предложить идеал жизни, отличный от героического идеала и его оборотной стороны — жизни picaro».{242}

* * *

Самые разные элементы — среди которых, не стоит забывать, были и монахи, порвавшие с монастырем, — способствовали формированию плутовской «фауны», которую писатели того времени с удовольствием классифицировали на роды и виды. В порядке возрастающей вредности элементов на низшей ступени находились нищие, которые, впрочем, принадлежали к юридически регламентированной категории. Действительно, право относиться к категории нищих давалось тем, кто не мог работать (закон выделял в особую категорию vagos (бродяг), не желавших работать): «признанный» нищий должен был иметь «лицензию», выдававшуюся священником по месту его рождения, которая позволяла ему взывать к милосердию людей в этой местности и в радиусе шести лье.{243} Среди них существовала привилегированная группа: слепые, у которых была монополия на исполнение речитативом или «пение» молитв, охранявших отдельных людей и коллективы от болезней и всевозможных бедствий. В некоторых городах слепые объединялись в братства, уставы которых, официально признававшиеся муниципальной властью, защищали их привилегии. Устав Братства нищих Мадрида гарантировал своим членам, кроме монополии на чтение молитв, эксклюзивное право на продажу «газет» — рукописных листовок и альманахов. В Сарагосе было предусмотрено, что если слепой, имевший знатных клиентов, заболевал, то, «дабы благочестие его прихожан не терпело ущерба, мажордомы братства должны поручать чтение этих молитв в упомянутых домах другим братьям… и деньги, полученные за молитвы, должны идти на лечение больного, сколько бы ни продлилась его болезнь, а по излечении пусть он возвратится к своим прихожанам».{244}

Но мнимые слепые, как и мнимые калеки, наводняли крупные города, надоедая на перекрестках и у церквей прохожим и прихожанам своими жалобами, своими мольбами и иногда даже оскорблениями. В произведении начала XVII века, посвященном королю Филиппу III, «Трактате о защите, которую надлежит оказывать истинно бедным, и о борьбе с притворщиками», приводятся данные о ста пятидесяти тысячах человек, которые живут в Испании на подаяние, и большая часть из них — притворщики.{245} В этом произведении перечисляются некоторые «трюки», используемые мнимыми калеками и больными, чтобы «ампутировать» себе руку, обезобразить шрамами свое тело или придать трупный оттенок цвету своего лица, а также рассказывается история про одного бедняка, который разыгрывал умирающего на улице в Мадриде: пока он агонизировал, его приятели вложили ему в руки свечу и устроили сбор пожертвований на похороны; проходивший мимо доктор остановился, чтобы пощупать пульс больного, но тот мгновенно вскочил и убежал со всех ног…

К мнимым слепым — продавцам спасительных молитв — близки пилигримы, которые шли или делали вид, что идут в Сантьяго-де-Компостела, взывая к милосердию жителей городов и деревень, через которые проходили. Многие прибывали из Франции, Германии и других стран, но среди них было много и испанцев: между двумя периодами службы в армии Эстебанильо Гонсалес сделался странником, «чтобы в любой момент можно было поесть, а не поститься каждый день». Он присоединился к французу и генуэзцу, которые были такими же, как он, любителями побездельничать: «Наполнив доверху свои фляги, мы начали свое паломничество с таким рвением, что даже в дни, когда проходили больше всего, мы не проделывали и двух лье, чтобы не превращать в работу то, что мы принимали за развлечение. По пути мы опустошали уединенные виноградники, ловили попадавшихся нам кур и, весело подшучивая, покидали город с карманами, полными денег от полученной милостыни…»

Ступенью выше тех, кто жил за счет нищенства, находились picaros, владевшие каким-нибудь ремеслом, позволявшим им избежать бродяжничества, считавшегося преступлением, но в основном занимавшиеся хищениями и воровством: таковы были pinches de cocina (подсобные работники на кухне), которые всегда умудрялись поесть до отвала, да еще и накормить своих дружков за счет кухни, где служили, и esportilleros (носильщики или курьеры), которые нанимались доставить домой частным лицам товары и различные продукты и пользовались этим, чтобы спрятать под одеждой кое-что из доставляемого. На одной ступени с ними располагались бродячие торговцы (buhonero). Этим ремеслом некоторое время занимался Эстебанильо, после того как его «разжаловали», по его словам, из паломников, и он поместил свой капитал в покупку ножей, четок, гребней, иголок и других дешевых товаров, которые продавал на улицах Севильи — этап, обязательный для каждого, кто вел плутовскую жизнь.

Любовь к азартным играм, имевшая губительные последствия для представителей всех классов общества, была гарантированным заработком для тех, кто умел ею пользоваться. Существовали официальные игорные дома (обычно ими управляли бывшие солдаты-инвалиды, которым этот доход заменял пенсию), но гораздо больше было притонов (garitos), где собирались игроки-профессионалы (tahures), обыгрывавшие слишком доверчивых посетителей; иногда они объединялись в команды, в которых каждый член имел свою специализацию: были среди них, по словам Кеведо, подделыватели (fullero), которые должны были подготовить несколько колод крапленых карт на случай, если одна из них будет обнаружена; жулики, отвечавшие за исчезновение этих колод в конце партии, чтобы профаны не обнаружили трюк; наконец, зазывалы, в обязанности которых входило привлечение в притон слишком доверчивых или слишком уверенных в себе игроков.

На вершине плутовской иерархии, доминируя над толпой тех, кто должен был как-то вертеться, чтобы выжить, используя добрые чувства, доверчивость или оплошность других людей, находились те, кто представлял собой действительно «опасный элемент» — здесь бок о бок сосуществовали профессиональные воры и убийцы. Среди них было много различных специалистов — Карлос Гарсиа, современник Филиппа IV, различал среди воров не менее двенадцати разновидностей, в том числе воры, срезавшие кошельки, capeadores (специализировавшиеся на кражах плащей по ночам), salteadores (бандиты с большой дороги), «юнги» (grumetes), прозванные так за их ловкость при лазании по веревочным лестницам, которые служили для ограбления домов, «апостолы», которые, как святой Петр, всегда имели с собой большие связки ключей, «сатиры», воровавшие скот в полях, и даже «благочестивцы», занимавшиеся взламыванием кружек для пожертвований в церквах и умыканием дорогих убранств со статуй святых.{246}

Аристократической прослойкой преступного мира были «молодцы» (valentones) и «убийцы» (matones), которые носили костюмы, напоминавшие одежду солдат (многие из них когда-то ими и были): шляпа с широкими полями, иногда украшенная пером, камзол из буйволовой кожи (под которым часто была надета кольчуга), длинная шпага на поясе. Они работали «на себя» или оказывали услуги тем, кто хотел избавиться от неугодного человека, пользуясь при этом специально спровоцированной дракой или совершая самое обычное убийство. Восхищение, которое вызывала их храбрость, окружало их уважением, зачастую сохранявшимся и после их смерти, если совершенные ими злодеяния приводили их на виселицу и если они до последнего вздоха не теряли мужества, которое они проявляли в течение всей жизни. Перес Васкес де Эскамильо и Алонсо Альварес де Сория, знаменитые бандиты, повешенные в Севилье в XVI веке, запомнились потомкам тем, с каким мужеством и презрением к смерти они шли на казнь; воспоминание о них встречается в произведениях Лопе де Вега; Кеведо, упоминавший Эскамильо в своем «Воре» (Buscon), вероятно, вдохновлялся именно этим «примерным» поведением в эпизоде, когда палач рассказывает Паблосу из Сеговии о последних минутах жизни его отца:

«Твой отец встретил свою смерть более недели назад мужественно, как никто другой. Я говорю это как человек, который его казнил. Он без посторонней помощи взобрался на осла, который повез его к месту казни, и каждый при виде выражения его лица, как и при виде креста, который несли впереди него, счел бы его достойным виселицы. Он ехал с беззаботным видом, заглядывая в окна и любезно приветствуя тех, кто выходил из лавок, чтобы посмотреть на него. Пару раз он пригладил усы. Он предложил исповедникам отдохнуть, похвалив их за сказанные добрые слова.

Подойдя к виселице, он ступил на лестницу и поднялся, ни медленно, ни быстро, и увидев, что одна ступенька сломана, обернулся к судьям, сказав им, что нужно ее починить для других, потому что не все так смелы и решительны, как он. Невозможно передать, какое благоприятное впечатление он произвел на присутствовавших. Наверху он сел, сбросил вниз всю лишнюю одежду, которая на нем была, взял петлю и натянул ее себе прямо на адамово яблоко. Затем, увидев, что к нему спешит брат-театинец, чтобы прочитать проповедь, он сказал ему: „Отец мой, я избавляю вас от проповеди, прочитайте ‘Credo’ и покончим с этим побыстрее…“ Он повис, не скрестив ног, не сделав ни одного движения, сохранил такое спокойствие, которое вряд ли еще можно увидеть».{247}

В крупных городах, где самые низшие слои общества составляли немалую часть населения, воры и убийцы собирались в организованные банды со своими наводчиками, сообщниками и скупщиками краденого. Существовали ли настоящие «братства» воров со своим уставом, наподобие монашеских и милосердных братств? В своей «назидательной новелле» Rinconete y Cortadillo, действие которой разворачивается около 1598 года в Севилье, Сервантес показывает братство, которым верховодит Мониподио и члены которого объединились для занятия своим «ремеслом», строго соблюдая благочестие, ради чего жертвуя значительную часть своей добычи на мессы за упокой души «собратьев», кончивших жизнь на виселице. Можно было бы попытаться приписать фантазии Сервантеса комический эффект, который он извлек из этого контраста, если бы не свидетельство, датированное 1592 годом, которое, по-видимому, подтверждает его правоту. «В Севилье, — пишет Луис Сапата, — говорят, существует братство воров, со своими приорами и судьями в коммерческих судах, как у купеческих братств; у них есть свои приемщики, у которых скапливается наворованное добро, хранящееся в сундуках под семью замками; оттуда извлекается то, что необходимо на оплату издержек, а также на подкуп полезных людей, когда надо спасти кого-то из собратьев, попавших в затруднительное положение. Они очень осмотрительны, принимая в свои ряды новых членов; там могут оказаться только храбрые и ловкие люди, старые христиане; они принимают только слуг богатых и влиятельных людей города или служителей правосудия, и новички прежде всего должны поклясться в том, что даже если их будут рубить на куски, они вынесут все пытки, но не выдадут своих товарищей».{248}

Намек на «коррупционные фонды», средства из которых помогали улаживать темные делишки, и на людей при должности, на поддержку которых можно было рассчитывать, объясняет неспособность официальных властей положить конец всевозможным безобразиям. Наверное, трудно поверить в то, что, как неоднократно утверждается в плутовских романах, например, в «Гусмане де Альфараче», все судьи были продажны, а все альгвасилы являлись сообщниками воров. Но не может не впечатлять огромное количество обвинений подобного рода, зачастую подтверждавшихся самими властями. «Святая эрмандада» и ее cuadrilleros (жандармы), в обязанности которых входило обеспечение порядка за пределами города, имели ужасную репутацию. «Если на тебе нет никакой вины, — говорит Гусман, — то пусть Бог хранит тебя от „Святой эрмандады“, поскольку „святые жандармы“ все сплошь люди бездушные и приносящие зло; не колеблясь, они обвинят тебя, поклявшись, что говорят правду, в том, чего ты не совершал и чего они не могли видеть, просто потому, что им заплатили или даже за кувшин вина, полученный за лжесвидетельство». Те же обвинения мы находим в решениях муниципалитета города Осуны, в Андалусии, который, «считая, что многие жандармы не подчиняются своим алькальдам и даже замешаны в доносах и других делах, не входящих в их компетенцию, что приносит большой вред и ущерб», запретил им покидать город без специального приказа судебных властей.{249} Недоверие правительства к своим собственным служителям юстиции и полиции засвидетельствовано также королевскими указами, изданными в 1610 и 1613 годах, в которых, с одной стороны, им запрещалось посещать таверны, а с другой — хозяевам этих заведений и всевозможным торговцам запрещалось обслуживать их в долг.{250}

Но было бы абсурдом обобщать: уголовная полиция зачастую вполне серьезно относилась к своим обязанностям и принималась за очистку города от самых опасных преступников. Для тех, кто попадал в руки судей, наказания были безжалостными, и показательный характер, придававшийся казням, становился все более устрашающим. Приговоренный к смерти, одетый в белую тунику и голубой колпак (это облачение называлось «одеянием „Непорочного зачатия“» и гарантировало прощение небес тому, кто его надел), проделывал свой последний путь — от тюрьмы до эшафота — верхом на муле или осле с руками, привязанными к распятию, с недоуздком на шее и в сопровождении двух монахов, которые наставляли его перед смертью. Перед ним ехал глашатай, возвещавший обо всех его злодеяниях; сзади верхом на конях ехали поймавший его альгвасил и судья, приговоривший его к смерти. Процессия останавливалась перед каждым святым образом или церковью, которые встречались у нее на пути, чтобы произнести молитву. После казни (обычно через повешение, поскольку обезглавливание считалось привилегией дворян) тело четвертовали и части его выставлялись на перекрестках и при въезде в город.

Для тех, кто знал, что его разыскивает полиция, все-таки был один способ спастись — священное убежище в стенах церкви, зачастую огражденной решетками или цепями, территория которой по этой причине превратилась в место встреч бандитов. Укрывшихся преступников снабжали едой их еще не попавшиеся приятели или женщины легкого поведения, превращавшие святое место в бордель…

Проституция вообще занимала большое место в плутовском мире, для которого она служила источником дохода. Как и сам этот мир, она имела несколько уровней. На низшем уровне находились женщины, работавшие «на дому» (mancebias). Их промысел был регламентирован Филиппом II в 1572 и 1575 годах. Каждая проститутка этой категории должна была находиться под присмотром «отца» или «матери», признанных в этой роли официальными властями и обязанных, взяв на себя эту заботу, исполнять все соответствующие королевские распоряжения. Запрещалось допускать к этому промыслу замужних женщин (равно как и девственниц) и женщин, обремененных долгами; запрещалось также одалживать деньги «пансионеркам», что могло бы вынудить их заниматься этой профессией неопределенное время. Каждую неделю женщин должен был осматривать врач; в случае обнаружения у них инфекционного заболевания их тут же отправляли в больницу.

Одевались проститутки в соответствии с регламентом, в обязательном порядке вывешивавшимся в домах терпимости: в отличие от порядочных женщин они не могли носить платья со шлейфами и туфли на высоком каблуке, но надевали короткие плащи красного цвета, накинутые на плечи. Они не имели права выходить из дома в сопровождении пажа и подкладывать под колени в церкви подушечку. «Отец» нес перед муниципальными властями ответственность за порядок и нормальное функционирование своего заведения, вход в которое был запрещен всем мужчинам со шпагами или кинжалами. Тарифы определялись в зависимости от достоинств и очарования девиц, а также от условий их работы: например, регламент для домов терпимости Арагона содержал следующее уточнение: на кровати — полреала, в кровати — один реал…{251}

Официальные власти следили также за нравственным здоровьем проституток: им запрещалось заниматься своей профессией во время Святой недели. Кроме того, во время Поста им в обязательном порядке предписывалось покаяние: их отводили в церковь, где проповедник давал им наставления на тему о Магдалине, после чего он спускался с кафедры и показывал им на распятие со словами: «Поглядите на Господа — поцелуйте его». Если кто-то из них так и поступал, то их отправляли в монастырь для раскаявшихся девиц, но большинство отворачивалось, чтобы вернуться к своей «работе».

Каждый город, даже самый незначительный, имея по меньшей мере один публичный дом (puterias). Некоторые из этих заведений имели особую репутацию, например дом терпимости в Валенсии. «В Валенсии, — писал Бартелеми Жоли, — как и во всех городах Испании, имеется место, где девицы доставляют удовольствие каждому желающему, но только особенно изысканное, большое и знаменитое, занимающее целый квартал города, где подобного рода промыслом занимаются совершенно беспрепятственно и женщины этой профессии предлагаются по очень низкой цене при крайней дороговизне на все товары».{252} Этот квартал состоял из небольших домиков, каждый из которых был окружен садиком и принадлежал «отцу» или «матери», которые размещали в них проституток. В Севилье тоже был подобный квартал, Райский уголок, дома в котором частично принадлежали муниципалитету, а остальные частным лицам, зачастую городской знати, которые назначали «отцов», отвечавших за управление ими. Эти заведения, если верить современникам, как испанцам, так и иностранцам, пользовались немалым успехом. Энрике Кок, «папский нотариус и лучник королевской гвардии» при Филиппе II, заявлял, что «публичные дома (puteria) настолько обычное явление в Испании, что многие, приехав в город, отправляются сначала туда, а уж потом в церковь».{253} Другой автор говорил о таком наплыве бедного люда в публичных домах категории mancebias в городах Арагона, что «у входа дерутся за свою очередь, как это обычно бывает на аудиенции у правителя или судьи…».{254}

Но проституция распространялась и за пределы специально отведенных кварталов, так что в испанском языке сложилась целая иерархия названий жриц любви — от проституток, поджидавших клиентов на углу улицы (ramera, cantonera), до dama de achaque, выдававшей себя за добропорядочную представительницу буржуазии, и даже tusona («дамы руна» — название, содержавшее намек на орден Золотого руна, самый блестящий из рыцарских орденов), изображавшей из себя знатную даму, которая, чтобы казаться более «представительной» и набить цену за свои услуги, выходила в сопровождении дуэньи или сутенера, игравшего роль услужливого кавалера. Героинями некоторых плутовских романов стали эти авантюристки, например «Хустина-плутовка» и «Елена, дочка Селестины», элегантную походку и неотразимое обаяние которых описал Салас Барбадильо: «Какая женщина, друзья мои! Если бы вы видели, как она выходит, показав лишь уголок глаза, в плаще из севильского сукна, длинном платье с длинными рукавами, в туфлях на высоком каблуке, шагая степенно уверенной походкой, — не знаю, кто из вас довольно целомудрен, чтобы не последовать за ней, если не ногами, то хотя бы взглядом, в тот краткий миг, когда она пересекала улицу».{255}

* * *

Как и любая другая «среда», плутовской мир владел своим особым языком, «жаргоном братьев» (jerga de germania), использование которого служило знаком признания среди обитателей социального дна, поскольку, как отмечал прокурор Шав в своем описании севильской тюрьмы, «среди них считалось зазорным называть вещи своими обычными именами». Жаргон отличался любовью к антифразам (таверна становилась «эрмитажем») и метафорам, которые маскировали страшные реалии жизни и смерти: скамья для пыток называлась «исповедальней», где рекомендовалось не «петь», даже если молчание грозило вам «женитьбой на вдове» (казнью через повешение) и вело вас к finibus terrae (земному концу).

Плутовской мир имел также собственную географию, и настоящим плутом считался тот, кто прошел различные этапы, чтобы достичь «высокого положения», и слава об этих людях распространялась, вероятно, большей частью благодаря литературным произведениям по всей Испании. В Мадриде площадь Кузнецов (Herradores) и Пуэрто дель Соль были главными местами встреч воровского мира. В Сеговии воры собирались в тени римских акведуков на небольшой площади Азогуэхо. Толедо был знаменит своим бывшим арабским рынком (Zocodover), Севилья — Ареналом — песчаным берегом, спускавшимся к Гвадалквивиру. Но его славу затмевала площадь Potro («жеребенок») в Кордове: там собирался цвет плутовского мира; родиться там было равносильно получению грамоты о пожаловании дворянства, и именно туда Эстебанильо Гонсалес отправился, чтобы добиваться признания своих заслуг, поскольку «мне, побывавшему в своей жизни студентом, пажом и солдатом, не хватает только этой степени, чтобы прослыть доктором того права, которое я исповедую…». Но самым священным местом была Сахара, маленький порт в Андалусии, славившийся своими уловами тунца — это была Мекка плутовского мира, если верить Сервантесу, проследившему в своем «Прославленном слуге» карьеру и продвижение по социальной лестнице Диего де Карриазо:

«Он выучился играть в бабки в Мадриде, в экарте — в предместьях Толедо, в пикет — в барбаканах Севильи и прошел по всем ступеням picaro до самого верха, достигнув мастерства среди рыболовных сетей Сахары, где находится средоточие плутовского мира. О, кухонные picaros, грязные, жирные и лоснящиеся; мнимые нищие, калеки, уроды, воры-карманники из Сокодовера или с площадей Мадрида, громкоголосые исполнители молитв, носильщики из Севильи, сутенеры среди подонков — несметное множество всех, кого именуют плутами! Вас не назовут плутами, если вы не взяли пару уроков в академии ловли тунца: здесь поют, там отрицают Бога, еще дальше ссорятся и дерутся, и повсюду воруют; вот где воистину царствует свобода и с блеском выполняется „работа“; именно туда идут многие отцы добропорядочных семейств разыскивать своих сыновей и находят их там, а те, когда их отрывают от этой жизни, горюют так, словно их ведут на смерть».{256}

Принимая в расчет «эстетическое снисхождение», вдохновившее автора «Дон Кихота» на это эмоциональное описание, нельзя рассматривать его изолированно от других экзальтированных пассажей, повествующих о плутовской жизни, которые мы находим в литературе того времени и которые свидетельствуют о притягательности вольной жизни picaro для многих людей. Это стало одной из тем, постоянно возникающих в «Гусмане де Альфараче», «сумме философии плутовской жизни», произведении, автор которого, не будем забывать об этом, познал и нищету, и радости подобного способа существования: «О дважды, трижды, четырежды счастливейший ты, встающий по утрам, когда захочешь, не заботящийся ни о том, чтобы служить, ни о том, чтобы служили тебе, не имеющий нужды охранять свое имущество и не боящийся потерять его… На площадях в праздники твое самое любимое место; зимой на солнышке, летом в тени. Ты накрываешь свой стол, стелишь свою постель так, как считаешь нужным, ни за что не платишь, никто тебе не мешает и ты не должен ни с кем препираться…»

Но тем не менее не всё в этой жизни сплошные удовольствия; в ней есть и голод, и жажда, летний палящий зной и зимняя стужа без крыши над головой, а иногда и последняя на этом свете прогулка — путь на эшафот. Но что все это значит по сравнению со свободой! Когда Диего де Карриазо, сын, как утверждает Сервантес, знатной семьи из Бургоса, убежал из дома, чтобы странствовать по миру, «он был так счастлив от этой свободной жизни, что среди сопутствующих ей непокоя и нищеты вовсе не сожалел об изобилии, которое оставил в родительском доме, не чувствовал усталости от пеших переходов и не жаловался ни на жару, ни на холод; для него все времена года были приятны, как цветущая весна; ему так же уютно спалось на сене, как и в постели с дорогим бельем; ему так же хорошо отдыхалось на соломе, как и на простынях из тончайшего голландского полотна…».

Философия плутовской жизни представляет собой нечто большее, чем просто отказ от удобств, даруемых конформистской жизнью, или равнодушие к ним — она выражает презрение к ним. Что дает право исповедующим эту философию называться гордым именем picaros? Нравственные добродетели? «Все воруют, все лгут, все обманывают, и хуже всех тот, кто стяжал себе этим славу», — замечает Гусман. Не из-за этой ли столь превозносимой чести? Хорошая отговорка для богатых, поскольку «никогда голод и стыд не ладят друг с другом». И чего стоят социальные различия, коими так дорожат люди? Богатые и бедные, дворяне и нищие, разве не родились все на одной земле — или даже в одной грязи?

Через иронию и сарказм, адресованные к проявлениям ложного величия в этом мире, выражалось сакраментальное Vanitas vanitatum («суета сует»), в котором словно бы отразилась эволюция Испании от эпохи Филиппа II до времени его двух преемников, между Лепанто и Рокруа. Вспоминая свои молодые годы, Гусман говорит, что тогда picaros было меньше; сегодня же «нет профессии более распространенной, и все ею гордятся…».{257} Действительно, пикаризация проявлялась одновременно в социальной реальности, где она охватывала практически все слои общества, и в умах людей; в последнем аспекте она находила выражение в разочаровании и безразличии, усталости от героизма, чести и великих предприятий, коими была одержима испанская душа. «Оставьте, оставьте этих кичливых гигантов!» — восклицает Матео Алеман за пятнадцать лет до того, как Сервантес бросит своего Дон Кихота на приступ ветряных мельниц…{258}

Итак, если плутовской роман и был всего лишь кривым зеркалом, отражавшим жизнь испанского общества в эпоху золотого века, он все-таки был выражением Испании, которая, сопоставляя безмерность собственных усилий и суетность достигнутых результатов, размышляла о себе и своей судьбе.