26. Сказания о Гильгамеше Первое литературное заимствование

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

26. Сказания о Гильгамеше

Первое литературное заимствование

Изучив тысячи глиняных табличек и фрагментов, доставленных в Британский музей с холмов, под которыми погребена древняя Ниневия, англичанин Джордж Смит 3 декабря 1862 г. выступил с докладом на заседании только что организованного Общества библейской археологии. Его доклад стал важным событием в деле научного изучения Библии и, в частности, сравнительного анализа библейских текстов.

Дж. Смит объявил, что на глиняной табличке из погребенной под песками библиотеки царя Ашшурбанипала, правившего в VII в. до н. э., он обнаружил и расшифровал древний вариант мифа о потопе, весьма сходный с библейской легендой из Книги Бытия. Его сообщение произвело сенсацию в научных кругах и было восторженно принято широкой публикой. Лондонская газета «Дейли телеграф» немедленно выделила фонды для новой экспедиции в Ниневию. Дж. Смит сам возглавил эту экспедицию, однако его здоровье и характер мало соответствовали условиям работы на Ближнем Востоке, и он скончался на месте раскопок в возрасте 36 лет.

Вскоре после своего доклада Дж. Смит, продолжая изучение табличек и фрагментов из библиотеки Ашшурбанипала, обнаружил, что найденный им миф о потопе представляет собой лишь отрывок какой-то длинной поэмы, которую сами вавилоняне называли «Сказания о Гильгамеше».

Согласно утверждениям древних писцов, этот цикл состоял из 12 сказаний, или песен, около 300 строк каждая. В библиотеке Ашшурбанипала каждое сказание было начертано на отдельной табличке. Легенда о потопе занимает большую часть одиннадцатой таблички.

Со времен Дж. Смита в Ираке было обнаружено множество новых текстов, относящихся к семитическому циклу сказаний — или, как его теперь обычно называют, — эпосу о Гильгамеше. Некоторые из них записаны в древневавилонский период, то есть в XVIII–XVII вв. до н. э. Ранние переводы (начиная со второй половины II тысячелетия до н. э.) отдельных частей эпоса на хурритский и даже на индоевропейский хеттский язык были обнаружены на глиняных табличках во многих местах Малой Азии. Это доказывает, что в древности вавилонский эпос о Гильгамеше широко изучали и переводили на Ближнем Востоке.

Сегодня в нашем распоряжении имеется примерно 3500 строк этого эпоса. В 1930 г. другой англичанин, покойный археолог Р. Кэмбелл Томпсон, выпустил превосходное полное издание текста сказаний о Гильгамеше. С тех пор появилось еще два более современных перевода на английский язык: первый под названием The Gilgamesh Epic and Old Testament Parallels выпустил Александр Хейдел; второй (в сборнике Ancient Near Eastern Texts) опубликовал Эфраим Шпейзер (редактор — Джемс Причард).

Популярность этих сказаний в древности, да и сегодня, вполне объяснима, ибо с точки зрения раскрытия человеческой психологии и по своей драматичности «Эпос о Гильгамеше» не имеет себе равных в вавилонской литературе. В большинстве произведений вавилонских авторов главную роль играют боги, причем эти боги являются скорее абстракцией, нежели действующими лицами, скорее искусственными символами, нежели олицетворением глубоких духовных сил. И даже в тех вавилонских сказаниях, где героями выступают смертные люди, они обычно играют чисто механическую роль, не имеют своего лица и оставляют читателя равнодушным. Их образы бескровны и бесцветны, это всего лишь марионетки, необходимые для иллюстрации какого-нибудь до предела стилизованного мифа.

«Эпос о Гильгамеше» — совсем другое дело. Здесь в центре событий — человек, который любит и ненавидит, горюет и радуется, дерзает и изнемогает, надеется и отчаивается. Правда, и тут не обходится без богов: сам Гильгамеш, в соответствии с традициями мифотворчества своего времени, на две трети бог и только на одну треть — человек. Но именно Гильгамеш-человек определяет все развитие эпоса. Боги и их дела составляют лишь фон сказаний, так сказать обрамление, в рамках которого развивается драма героя. И как раз человеческое начало придает этой драме всеобъемлющее, непреходящее значение.

Проблемы и устремления, о которых идет речь в эпосе, близки всем народам всех времен. Это потребность в дружбе, восхваление верности, жажда личной славы, страсть к подвигам и приключениям, неистребимый страх перед неизбежной смертью и всепоглощающее стремление к бессмертию. Все эти противоречивые чувства, вечно тревожащие человеческие сердца, составляют основу сказаний о Гильгамеше, и они придают этой поэме качества, позволившие ей преодолеть границы пространства и времени. Нет ничего удивительного в том, что «Эпос о Гильгамеше» оказал сильное влияние на эпические произведения близких к нему эпох. Даже сегодня нас волнует общечеловеческая тема поэмы, первозданная мощь трагедии древнего героя.

Начинается поэма кратким вступлением, в котором восхваляется сам Гильгамеш и его город Урук. Мы узнаем далее, что Гильгамеш, царь Урука, неугомонный воин, не знающий соперников и не умеющий обуздывать свои желания, угнетает горожан. Особенно им досаждает его поистине раблезианская ненасытность по отношению к прекрасному полу. В отчаянии жители Урука начинают взывать к богам. Боги решают, что Гильгамеш тиранит и угнетает своих сограждан потому, что еще не нашел среди людей себе равного. Они посылают на землю великую богиню-мать Аруру.

Аруру создает из глины могучего Энкиду. Обнаженный, обросший волосами, ничего не ведая о людских делах, Энкиду живет среди диких обитателей равнины. Но именно Энкиду, скорее животному, нежели человеку, предстоит сломить неукротимую гордость Гильгамеша и смирить его разум. Однако сначала необходимо «очеловечить» Энкиду, и эта миссия в основном выпадает на долю женщины. Из Урука приходит блудница и соблазняет Энкиду. В результате, утратив часть своей грубой силы, Энкиду значительно выигрывает в умственном и духовном отношении. Познав любовь женщины, он становится разумным существом, и дикие звери бегут от него. Женщина терпеливо обучает его искусству есть, пить и одеваться так, как это делают люди.

И вот очеловеченный Энкиду готов встретиться с Гильгамешем, чтобы укротить его дерзкий и своевольный нрав. Сны предвещают Гильгамешу появление Энкиду. Похваляясь своей неограниченной властью в Уруке, Гильгамеш устраивает ночную оргию и приглашает на нее Энкиду. Однако тот, проникшись отвращением к Гильгамешу из-за его излишеств, загораживает вход в дом, где должна состояться оргия, чтобы Гильгамеш не смог туда войти. И вот два титана вступают в единоборство: горожанин Гильгамеш и простой житель равнины Энкиду. Вначале, насколько можно понять, Энкиду берет верх, но тут гнев Гильгамеша почему-то испаряется, и герои заключают друг друга в объятия. Из яростного сражения рождается их долгая и нерушимая дружба, которой суждено стать легендарной. Отныне два неразлучных друга будут вместе совершать самые удивительные подвиги.

Вскоре оказалось, что жизнь в Уруке не радует Энкиду. Излишества и развлечения превращают его в слабое, безвольное существо. Тогда Гильгамеш делится с ним своим смелым планом: он хочет добраться до далекой страны кедрового леса, убить ее стража, могучего Хуваву, срубить кедр и «стереть все зло с лица земли». Энкиду, который прежде свободно бродил по кедровому лесу, предупреждает Гильгамеша о подстерегающей его смертельной опасности. Однако Гильгамеш смеется над его страхами. Он стремится возвысить свое имя и добыть бессмертную славу, вместо того чтобы влачить долгое, но серое существование. Гильгамеш совещается со старейшинами Урука, получает поддержку от бога солнца Шамаша, покровителя всех странников, и заказывает мастерам Урука гигантское оружие для себя и для Энкиду. Закончив приготовления, они отправляются в путь. После долгого утомительного путешествия герои входят в сказочно-прекрасный кедровый лес, убивают Хуваву и срубают кедр.

Одно приключение влечет за собой другое. Едва успевают героя вернуться в Урук, как богиня любви и сладострастия Иштар влюбляется в красавца Гильгамеша. Суля ему всяческие блага, Иштар уговаривает Гильгамеша разделить ее любовь. Но Гильгамеш уже не тот неукротимый, невоздержанный тиран, каким он был прежде. Он прекрасно знает, что у богини было множество возлюбленных и что она никому не была верна. Поэтому он высмеивает ее предложение и отвергает ее любовь. Разочарованная и жестоко оскорбленная Иштар просит бога неба Ану наслать на Урук небесного быка, чтобы тот убил Гильгамеша и уничтожил его город. Сначала А н у отказывается, но когда Иштар угрожает призвать мертвецов из подземного царства, А н у вынужден уступить.

Небесный бык спускается в Урук и начинает сеять вокруг гибель и опустошение, истребляя сотни воинов. Гильгамеш и Энкиду вступают с ним в бой. Могучим объединенным натиском им удается убить чудовище.

И вот наши герои на вершине славы, весь Урук воспевает их подвиги. Но судьба неумолима, она жестоко и внезапно кладет конец их радости. За участие в убийстве Ху-вавы и небесного быка Энкиду приговорен богами к ранней смерти. Двенадцать дней длится его болезнь, а на тринадцатый он испускает дух на глазах своего друга Гильгамеша, сломленного горем и собственным бессилием перед лицом судьбы. С этого мгновения его не покидает тоскливая мысль о том, что рано или поздно ему уготован такой же конец, как и Энкиду, — неизбежная смерть.

Гильгамеша не утешают ни совершенные им подвиги, ни слава. Теперь его измученная душа жаждет более ощутимого физического бессмертия. Надо искать и найти секрет вечной жизни.

Гильгамеш знает, что в прошлом лишь один человек достиг бессмертия — Утнапиштим, благочестивый и мудрый царь древнего Шуруппака, одного из пяти царских городов, основанных до потопа. (Кстати, холм под которым погребен Шуруппак, был раскопан немецкими и американскими археологами, и там было обнаружено немало глиняных табличек, относящихся к первой половине III тысячелетия до н. в.).

Итак, Гильгамеш решает любой ценой добраться до отдаленного жилища Утнапиштима. Быть может, этот герой, достигший бессмертия, откроет ему свою тайну? Он Долго блуждает по горам и долинам, сражаясь с дикими зверями и страдая от голода. Он переплывает первозданный океан и «воды смерти». Наконец, усталый и обессиленной, он предстает перед Утнапиштимом. Некогда гордый правитель Урука превратился в бродягу, его грязное тело прикрыто лишь звериными шкурами… Гильгамеш просит Утнапиштима открыть ему тайну вечной жизни.

Однако ответ Утнапиштима далеко не утешителен. Царь Шуруппака подробно рассказывает Гильгамешу о беспощадном потопе, который боги ниспослали на землю, чтобы уничтожить на ней все живое. Он сам неминуемо погиб бы, если бы не построил по совету бога мудрости, великого Эа, корабль, на котором можно было спастись. Что касается бессмертия, то оно даровано ему богами. Но найдется ли хоть один бог, который захотел бы дать вечную жизнь Гильгамешу?

Услышав такие речи, наш герой приходит в отчаяние и решает вернуться в Урук. Но тут перед ним загорается слабый свет надежды. По настоянию своей жены Утнапиштим рассказывает Гильгамешу, где добыть волшебную траву молодости. Она растет на дне моря! И вот Гильгамеш погружается в бездну, срывает траву и спешит вернуться в Урук.

Однако боги рассудили по-иному. Пока он купается, змея похищает у него драгоценную траву. Измученный и удрученный герой возвращается в Урук и ищет прибежища за могучими стенами, опоясывающими город.

Таково вкратце содержание сказаний, сохранившихся на первых одиннадцати табличках вавилонского «Эпоса о Гильгамеше». (Что касается так называемой «двенадцатой таблички», которая в сущности не имеет к эпосу прямого отношения, то о ней пойдет речь в конце главы).

Когда были созданы эти сказания? Если сравнить древневавилонский вариант с более поздним ассирийским, то можно прийти к выводу, что весь эпос в целом, в том виде, в каком он дошел до нас, был уже достаточно распространен в первой половине II тысячелетия до н. э. Что же касается его происхождения, то даже поверхностное знакомство с текстом на основе ономастики неопровержимо доказывает, что в основном сказания о Гильгамеше, несмотря на глубокую древность вавилонской поэмы, все же восходят не к семитическим, а к шумерским истокам. Имена двух главных героев — Гильгамеш и Энкиду — скорее всего шумерские. Родители Гильгамеша носят чисто шумерские имена: Лугальбанда и Нинсун. Богиня Аруру, создавшая Энкиду, — это всемогущая шумерская богиня-мать, известная под именем Нинмах, Нинхурсаг или Нинту (см. гл. 14). Шумерский бог А н, сотворивший для мстительной богини Иштар небесного быка, в вавилонском варианте стал называться Ану. Смерть Энкиду предопределяет тоже бог шумеров — Энлиль. И, наконец, в легенде о потопе главную роль тоже играют шумерские боги.

Но не только эти факты и логика приводят нас к выводу о том, что большая часть сказаний о Гильгамеше зародилась в Шумере. В нашем распоряжении имеются шумерские таблички и фрагменты с текстами этих сказаний, и эти тексты намного древнее вавилонских. В 1911–1935 гг. такие выдающиеся ассириологи, как Радау, Циммерн, Пёбель, Лэнгдон, Чиера, де Женуяк, Гэдд и Фиш, опубликовали 26 шумерских табличек и фрагментов с эпизодами поэмы о Гильгамеше. Четырнадцать из этих текстов опубликовал Э. Чиера.

После 1935 г. мне самому удалось опознать в музеях Стамбула и Филадельфии более 60 дополнительных отрывков, относящихся к «Эпосу о Гильгамеше», и большую часть из них я смог скопировать.

Итак, сегодня мы располагаем довольно существенной частью шумерской поэмы о Гильгамеше. Сравнивая ее с вавилонским эпосом, мы можем точно определить, каким образом и до какой степени вавилонские авторы использовали древнюю шумерскую основу.

Однако вопрос о шумерском происхождении «Эпоса о Гильгамеше» не так-то прост, как может показаться с первого взгляда. В нем есть свои сложности, и если их не уточнить сразу, то легко прийти к ошибочным выводам. Именно поэтому я хочу еще раз изложить суть дела в форме трех последовательных вопросов, подлежащих разрешению.

1. Существует ли шумерский оригинал вавилонского «Эпоса о Гильгамеше» в целом? Иными словами: можно ли ожидать, что будет обнаружен такой шумерский текст, который при всем его отличии по форме и содержанию можно будет по ряду неопровержимых аналогий признать за оригинал, послуживший образцом для более позднего вавилонского эпоса?

2. Если из имеющегося в нашем распоряжении материала нельзя сделать вывод о том, что существует шумерский оригинал вавилонского эпоса в целом, если только отдельные его эпизоды восходят к шумерским истокам, можем ли мы с достаточной уверенностью выделить эти эпизоды?

3. В тех случаях, когда нет в наличии шумерских запи-

сей тех или иных эпизодов, можем ли мы считать, что эти эпизоды более позднего, семитического происхождения или следует думать, что и они имеют более древнюю, шумерскую основу?

Поставив эти вопросы, можно приступить к сравнительному анализу вавилонского эпоса и имеющихся у нас шумерских текстов. Последние включают шесть эпизодов, которые можно назвать так:

1. «Гильгамеш и Страна живых».

2. «Гильгамеш и небесный бык».

3. «Потоп».

4. «Смерть Гильгамеша».

5. «Гильгамеш и Агга из Киша».

6. «Гильгамеш, Энкиду и подземное царство».

Следует напомнить, что тексты этих сказаний по большей части весьма отрывочны и что перевод их зачастую очень труден и приблизителен, даже в тех случаях, когда в оригинале нет пробелов. Тем не менее эти шумерские тексты позволяют нам с уверенностью ответить на два первых поставленных нами вопроса. И хотя мы не в состоянии с такой же твердой уверенностью ответить на третий вопрос, мы можем уже сегодня прийти к достаточно определенным выводам.

Однако не будем забегать вперед. Сначала следует проанализировать содержание каждой из шести перечисленных выше шумерских поэм.

1. О первой поэме, «Гильгамеш и Страна живых», уже шла речь выше, в главе 25. Это сказание несомненно является аналогом эпизода с кедровым лесом из вавилонского «Эпоса о Гильгамеше». Но если поставить оба произведения рядом, то окажется, что общая у них лишь основа, грубая канва рассказа. В обоих вариантах Гильгамеш хочет отправиться в кедровый лес, его сопровождает Энкиду, он просит и получает помощь от бога солнца, герои добираются до цели своего путешествия, срубают кедр и убивают Хуваву. Однако оба варианта отличаются друг от друга подробностями, построением — и настроением. Например, в шумерском варианте Гильгамеша сопровождает не только Энкиду, но еще пятьдесят воинов из Урука, в то время как в вавилонском варианте с ним идет один Энкиду. В шумерском варианте ничего не говорится о совете старейшин города Урука, который играет значительную роль в семитическом варианте.

2. Шумерская поэма «Гильгамеш и небесный бык» до сих пор не опубликована. Хотя от нее остались только фрагменты, содержание можно все-таки уловить. После лакуны примерно в 20 строк богиня Инанна, которая играла в Шумере такую же роль, как позднее в Вавилоне богиня Иштар, обращается к Гильгамешу, перечисляя уготованные ему дары и милости. Очевидно, в недостающих строках Инанна предлагала Гильгамешу свою любовь. После слов богини — вторая лакуна. Видимо, Гильгамеш отверг любовь Инанны. Когда текст возобновляется, Инанна просит бога неба Ана дать ей небесного быка. В начале Ан отказывается, однако Инанна угрожает призвать себе на помощь великих богов вселенной. Испуганный Ан уступает. Инанна напускает небесного быка на Урук, и он опустошает город. Далее текст вновь становится неразборчивым. Заканчивается он словами Энкиду, обращенными к Гильгамешу. Конец поэмы, несомненно посвященный победе Гильгамеша над небесным быком, к сожалению, отсутствует.

Если сравнить шумерский текст с соответствующим сказанием вавилонского «Эпоса о Гильгамеше», мы увидим, что основные положения и там и тут идентичны. В обеих поэмах Инанна (или Иштар) предлагает свою любовь Гильгамешу, соблазняя его дарами. Гильгамеш и там и тут отказывается от любви богини. Ан (или Ану) против своей воли насылает небесного быка на Урук. Чудовище опустошает город, затем герой его убивает.

Различие между двумя вариантами — и различие разительное, — в деталях. Дары Инанны совсем не похожи на дары Иштар. В вавилонском варианте отказ Гильгамеша занимает 56 строк, он изобилует ссылками на вавилонскую мифологию и пересыпан вавилонскими пословицами, в то время как в шумерском варианте его ответ гораздо короче. Наконец, разговор Инанны с Аном совсем не походит на разговор Иштар с Ану. Отсюда можно заключить, что подробности заключительной, до сих пор неизвестной, части шумерской поэмы тоже вряд ли сходны с концовкой вавилонского варианта.

3. Шумерская поэма о потопе уже разбиралась в главе 22, где полностью приведен отрывок, описывающий страшное наводнение. Это же событие стоит в центре одиннадцатого сказания о Гильгамеше из вавилонской библиотеки. Тот факт, что шумерский миф о потопе никак не связан с шумерскими поэмами о Гильгамеше, дает нам ключ к пониманию того, каким образом вавилонские авторы производили литературные заимствования.

Шумерский рассказ о потопе представляет собой лишь часть мифологической поэмы о том, как Зиусудра получил бессмертие. Однако вавилонские авторы умело использовали этот эпизод в своих собственных целях. Так, в их эпосе, когда измученный Гильгамеш приходит, наконец, к Утнапиштиму (вавилонскому Зиусудре) и просит открыть ему тайну вечной жизни, тот не дает ему короткого и ясного ответа. Вместо этого вавилонские авторы, воспользовавшись случаем, вкладывают ему в уста вавилонскую версию мифа о потопе. Поскольку первая часть шумерского варианта, относящаяся к сотворению мира, вавилонянам здесь была совершенно не нужна, они ее попросту опустили. Остался только рассказ о самой катастрофе, который заканчивается обожествлением Зиусудры. При этом в новой версии рассказ ведется от первого лица, — говорит сам Утнапиштим (Зиусудра), в то время как в шумерском варианте обо всем происходящем повествует от третьего лица безымянный поэт.

Кроме того, изменены многие частности. В шумерском варианте Зиусудра — царь набожный, смиренный и богобоязненный. Вавилонские же авторы не приписывают своему Утнапиштиму таких качеств. С другой стороны, в их варианте гораздо больше подробностей, относящихся к постройке корабля и к описанию самого потопа и причиненных им разрушений. В шумерском варианте потоп продолжается семь дней и семь ночей; в вавилонском — шесть дней и семь ночей. Наконец, вавилонский Утнапиштим выпускает из ковчега птиц, чтобы определить, спадает ли уровень воды, в то время как в шумерском варианте этого эпизода нет.

4. Текст шумерской поэмы, условно названной нами «Смерть Гильгамеша», до сих пор весьма отрывочен. Из того, что сохранилось, можно понять следующее (см. Ancient Near Eastern Texts, pp. 50–52). По-видимому, Гильгамеш продолжает поиски бессмертия, но в конце концов узнает, что человек не может достичь вечной жизни. Ему были суждены власть и слава, он мог совершать подвиги и выигрывать сражения, но бессмертие ему не дано.

Несмотря на всю фрагментарность шумерского текста нетрудно установить, что именно он послужил источником целого ряда отрывков, записанных на девятой, десятой и одиннадцатой табличках вавилонского «Эпоса о Гильгамеше». В них содержится мольба героя о бессмертии и как бы в ответ на нее утверждение, что смерть — удел всех людей. Но весьма любопытно, что в вавилонском варианте отсутствует описание смерти Гильгамеша, которое имеется в шумерской поэме.

5. В вавилонском эпосе нет никаких аналогий с шумерской поэмой «Гильгамеш и Агга из Киша», о которой шла речь в главе 5. Это одно из самых коротких эпических сказаний древнего Шумера — в нем всего 115 строк. Тем не менее оно представляет интерес со многих точек зрения. Прежде всего в нем действуют только люди; в отличие от прочих шумерских эпических сказаний здесь нет мифологических мотивов со всевозможными божествами. Далее, это произведение имеет большое историческое значение, так как в нем приводится ряд доселе неизвестных фактов из раннего периода междоусобной борьбы между шумерскими городами-государствами. И наконец, эта эпическая поэма представляет особый интерес для истории политической мысли и политических учреждений, ибо в ней говорится о том, что уже около 2800 г. до н. э. в Шумере существовало нечто вроде демократического двухпалатного парламента. Возможно, именно эти факты и заставили вавилонских редакторов изъять эпизод «Гильгамеш и Агга из Киша» из своего варианта эпоса. В этой поэме нет ничего сверхъестественного и сверхчеловеческого, что так характерно для эпической поэзии.

6. Что касается последней шумерской поэмы, «Гильгамеш, Энкиду и подземное царство», и заимствований из нее в вавилонском эпосе, то об этом я скажу ниже, в конце главы.

На этом можно пока закончить сравнительный анализ шумерского текста, предпринятый нами. Попытаемся же теперь ответить на три вопроса, о которых говорилось выше.

1. Существует ли шумерский оригинал вавилонского «Эпоса о Гильгамеше» в целом?

По всей видимости, не существует. Шумерские поэмы сильно различаются по своему объему, это отдельные произведения, не связанные между собой. Вавилоняне переработали шумерские сказания, связали их в единое целое с единым сюжетом. Это всецело их нововведение и их заслуга.

2. Можно ли выделить в вавилонском «Эпосе о Гильгамеше» эпизоды, восходящие к шумерским истокам?

Да, до известной степени можно. Мы знаем шумерские варианты эпизода с кедровым лесом (III–V таблички вавилонского эпоса), эпизода с небесным быком (VI табличка), ряда сцен из «поисков бессмертия» (IX, X и XI таблички), миф о потопе (XI табличка). Все эти эпизоды — шумерского происхождения. Однако их вавилонские версии отнюдь не являются рабским подражанием. От шумерского оригинала в них сохранилась лишь основа сюжета.

3. Как же обстоит дело с эпизодами «Эпоса о Гильгамеше», которые не имеют шумерских аналогий?

К этим эпизодам относится введение, которым начинается эпос, рассказ о том, каким образом Гильгамеш и Энкиду стали друзьями (таблички I и II), и рассказ о смерти и погребении Энкиду (таблички VII и VIII). Следует ли считать, что эти эпизоды придуманы самими вавилонянами или они тоже восходят к неведомым нам шумерским источникам? На такой вопрос нельзя дать точного ответа. Тем не менее анализ вавилонского эпоса в сопоставлении с дошедшими до нас мифологическими и эпическими текстами древнего Шумера позволяет сделать ряд хотя не окончательных, но все же весьма любопытных выводов.

Рассмотрим для начала вступление в вавилонский «Эпос о Гильгамеше». Поэт описывает своего героя как все познавшего и все повидавшего странника, который воздвиг стены Урука; после этого следует описание стен города в форме риторического обращения к читателю. Ни в одном шумерском тексте мы еще не встречали подобного литературного приема. Поэтому очевидно, что вступительная часть эпоса является оригинальным вавилонским произведением.

Рассказ о событиях, в результате которых Гильгамеш и Энкиду стали друзьями, следующий сразу же за введением, занимает большую часть табличек I и II вавилонского эпоса. Он распадается на такие эпизоды: бесчинства Гильгамеша; сотворение Энкиду; «грехопадение» Энкиду; сон Гильгамеша; «очеловечивание» Энкиду; единоборство героев. Эта единая цепь событий логически завершается возникновением дружбы Энкиду и Гильгамеша. Мотив дружбы, по всей вероятности, был затем использован поэтом как завязка для рассказа о походе друзей в кедровый лес. Подобной мотивировки нет в шумерской версии, и вряд ли мы найдем в текстах древнего Шумера что-либо сходное с последовательной, логической цепью событий, характерной для вавилонского эпоса. Однако для отдельных эпизодов этой цепи наверняка отыщутся шумерские прототипы, пусть даже не из цикла о Гильгамеше.

Мифологические мотивы сотворения Энкиду, сна Гильгамеша и единоборства героев несомненно восходят к шумерским истокам. Что же касается «грехопадения» и «очеловечивания» Энкиду, то здесь следует быть более осторожным. Легенда, связывающая человеческую мудрость с познанием женщины, весьма любопытна, но кому мы обязаны ее возникновением — шумерам или семитам? К сожалению, мы пока не можем ответить на этот вопрос.

Зато рассказ о смерти и погребении Энкиду почти не вызывает сомнений: по всей видимости, этот эпизод чисто вавилонского происхождения. В шумерской поэме «Гильгамеш, Энкиду и подземное царство» Энкиду не умирает в буквальном смысле этого слова: он становится добычей адского чудовища, демона Кура, который увлекает Энкиду в свое мрачное царство за то, что тот сознательно нарушил запреты подземного мира. Эпизод с гибелью Энкиду явно был придуман вавилонскими авторами, чтобы мотивировать стремление Гильгамеша к бессмертию и привести эпос к трагической развязке.

Подведем итог. Многие эпизоды вавилонского эпоса бесспорно восходят к шумерским поэмам о Гильгамеше. Даже в тех случаях, когда у нас нет прямых аналогий, можно отыскать отдельные темы и мотивы, заимствованные из шумерских мифологических и эпических источников. Но вавилонские поэты, как мы уже видели, никогда не копируют шумерский текст. Они изменяют и перерабатывают материал в соответствии со своими вкусами и традициями, так что в результате от шумерского оригинала остается лишь самая основа. Что же касается линии сюжета — неудержимого, рокового хода событий, которые приводят мятущегося, дерзающего героя к неизбежному горестному прозрению, — то здесь вся заслуга несомненно принадлежит не шумерам, а вавилонянам. Поэтому следует по всей справедливости признать, что, несмотря на многочисленные заимствования из шумерских источников, «Эпос о Гильгамеше» — это творение семитических авторов.

Однако все сказанное выше относится лишь к первым одиннадцати табличкам эпоса. Двенадцатая — последняя — табличка представляет собой просто-напросто дословный перевод второй половины шумерской поэмы «Гильгамеш, Энкиду и подземное царство» на семитический аккадский язык — он же вавилонский или ассирийский. Вавилонские писцы присоединили эту табличку ас первым одиннадцати, совершенно не заботясь о смысле и последовательности.

Уже давно возникло подозрение, что двенадцатая табличка является всего лишь приложением к первым одиннадцати, составляющим связное целое. Но доказать это удалось лишь после того, как текст шумерской поэмы «Гильгамеш, Энкиду и подземное царство» был окончательно восстановлен и переведен. Тем не менее еще в 1930 г. бывший хранитель отдела Древнего Востока Британского музея Дж. Гэдд, опубликовав найденную в Уре шумерскую табличку с частичным текстом этой поэмы, установил тесную связь между нею и двенадцатой табличкой семитического эпоса.

Полный текст поэмы «Гильгамеш, Энкиду и подземное царство» до сих пор не опубликован (см. «Гильгамеш и дерево хулуппу» в Assyriological Study, No. 8, Oriental Institute of the University of Chicago, а также Sumerian Mythology). Поэма начинается вступлением в 27 строк, не имеющим ничего общего с ее дальнейшим содержанием. Первые 13 строк дают весьма важные сведения о том, как шумеры представляли себе сотворение мира (об этом шла речь в главе 14 нашей книги), а последующие 14 строк описывают единоборство бога Энки с чудовищем Куром (см. гл. 25). Затем начинается собственно рассказ:

Когда-то на берегу реки Евфрат росло маленькое дерево «хулуппу» (очевидно, что-то вроде ивы). Воды реки питали его, и оно хорошо росло, но однажды на него налетел свирепый Южный Ветер, а разлив затопил его. Тогда проходившая мимо богиня Инанна взяла деревце и перенесла его в свой город Урук. Она посадила деревце в своем священном саду и начала за ним ухаживать, предполагая сделать из него ложе и кресло, когда оно вырастет.

Прошли годы. Дерево сильно выросло. Но когда Инанна захотела его срубить, оказалось, что в корнях дерева поселилась «не поддающаяся заклинаниям змея», в кроне вывела птенцов птица Имдугуд, а в стволе устроила себе дом Лилит[31]. И вот Инанна горько заплакала.

Когда наступило утро и ее брат, бог солнца Уту, вышел из своей опочивальни, Инанна со слезами рассказала ему о том, что приключилось с ее деревом. Тем временем Гильгамеш, очевидно, услышав жалобы Инанны, решил ей помочь, как подобает истинному рыцарю. Он надевает свои доспехи, весящие пятьдесят мин[32], берет свой топор, весом в семь талантов и семь мин[33], и убивает «не поддающуюся заклинаниям змею». Испуганная птица Имдугуд улетает вместе с птенцами в горы, а Лилит разрушает свой дом и удаляется в пустыню. С помощью жителей Урука Гильгамеш валит дерево и преподносит его Инанне, чтобы та сделала кресло и ложе для себя. Но, видимо, Инанна к тому времени передумала. Из ствола дерева она сделала «пукку» (вероятно, барабан), а из ветви — «микку» (барабанную палочку). Следующие 12 строк рассказывают о том, что сделал Гильгамеш с этими «пукку» и «микку». Хотя текст сохранился полностью, понять его пока не удалось. Видимо, Гильгамеш предается каким-то сумасбродствам, от которых страдают жители Урука. Когда текст снова становится понятным, мы узнаем, что «пукку» и «микку» провалились в ад «из-за жалоб юных дев». Гильгамеш пытается заполучить «пукку» и «микку» обратно, но безуспешно. Тогда он усаживается у врат ада и начинает горько сетовать:

«О мой пукку! О мой микку!

Мой пукку с мощью необоримой,

Мой микку с ритмом плясовым несравненным!

Мой пукку был со мной прежде в доме плотника,—

Жена плотника была мне тогда словно мать, что меня родила,

Дочь плотника была мне тогда, как младшая сестра.

Мой пукку, кто вынесет его из подземного царства?

Мой микку, кто вынесет его из подземного царства?»

Тут слуга Гильгамеша Энкиду предлагает спуститься в ад и принести оттуда своему хозяину его «пукку» и «микку»:

«О господин мой, почему ты плачешь, почему твое сердце скорбит?

Твой пукку, я принесу его из подземного царства.

Твой микку, я принесу его из подземного царства»..

Гильгамеш, услышав столь великодушное предложение, предупреждает Энкиду о различных запретах подземного царства, которые тот никоим образом не должен нарушать:

Гильгамеш сказал Энкиду:

«Если ты сейчас спустишься в подземное царство,

Я скажу тебе слово, — внимай ему!

Я дам тебе совет, — следуй ему!

Не надевай чистых одежд,

Иначе служители (ада) набросятся на тебя, как на врага.

Не умащайся благовонием из сосуда „бур“,

Иначе на запах его они сбегутся к тебе.

Не бросай метательную дубинку в подземном царстве,

Иначе те, кого она заденет, столпятся вокруг тебя.

Не бери в руки посох,

Иначе тени слетятся к тебе.

Не надевай на ноги сандалий,

Не кричи громко в подземном царстве,

Не целуй свою любимую жену,

Не бей свою нелюбимую жену,

Не целуй любимого сына,

Не бей нелюбимого сына,

Иначе рыдания Кура оглушат тебя,

(Рыдания) по той, что покоится, по той, что покоится,

По матери Ниназу, что покоится,

Чье священное тело не прикрыто одеждами.

Чья священная грудь не обернута тканями».

В этом отрывке под «матерью Ниназу», очевидно, подразумевается богиня Нинлиль, которая, согласно мифу о рождении бога луны Сина, опустилась вслед за Энлилем в ад (см. гл. 14).

Энкиду опустился в подземное царство, но не последовал советам Гильгамеша. Наоборот, он совершает все то, от чего его предостерегали. Поэтому Кур схватил его, и он не смог вернуться на землю. Гильгамеш один отправился в Ниппур, чтобы принести жалобу Энлилю:

«Отец Энлиль, мой пукку упал в подземное царство,

Мой микку упал в подземное царство.

Я послал Энкиду за ними, и Кур захватил его.

Намтар[34] не смог завладеть им, Асаг[35] не смог завладеть им,

Но Кур захватил его.

Коварный ловец Нергала[36], никого не щадящий, не смог завладеть им,

Но Кур захватил его.

В сражении, где торжествует храбрость, он не был повержен,

Но Кур захватил его!»

Однако Энлиль отказывается помочь Гильгамешу, и тот отправляется в Эриду, чтобы обратиться с той же жалобой к Энки. Мудрый Энки приказывает богу солнца Уту проделать в крыше подземного царства отверстие, чтобы тень Энкиду могла вернуться на землю. Уту повинуется, и вот тень Энкиду приходит к Гильгамешу. Господин и слуга обнимаются, затем Гильгамеш просит Энкиду рассказать о том, что он видел в подземном царстве.

Задавая первые семь вопросов, Гильгамеш интересуется, как принимают в аду тех, у кого было «от одного до семи сыновей». Дальнейший текст поэмы сохранился плохо: остались лишь отрывки, в которых Гильгамеш и Энкиду говорят о том, какая участь уготована в царстве мертвых дворцовым слугам, матерям, воинам, павшим в бою, людям, о тенях которых никто на земле не заботится, и тем, кто остался на равнине без погребения.

Вавилонские писцы перевели вторую часть этой поэмы практически дословно и присоединили возникшую таким образом двенадцатую табличку к «Эпосу о Гильгамеше». Для ученых это было бесценным открытием, ибо с помощью шумерского текста удалось восстановить многие слова, фразы и целые строки, недостающие в аккадском варианте и, таким образом, наконец-то прояснить смысл двенадцатой таблички, долгое время остававшийся непонятным, несмотря на усилия целой плеяды выдающихся ассириологов.

Гильгамеш не был единственным героем Шумера. Его предшественники, Энмеркар и Лугальбанда, пользовались у шумерских поэтов не меньшей популярностью. Можно даже сказать, что у шумеров, если судить по их эпической литературе, была целая эпоха героев. Об этом и пойдет речь в следующей главе.