Глава XXVII OUARANTOTTO

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава XXVII

OUARANTOTTO

Когда в среду, 12 января 1848 г., в тридцать восьмой день рождения Фердинанда II[340], народ Палермо восстал против своих властителей — Бурбонов, последние и помыслить не могли о том, что они оказались первыми. Восстания в этом королевстве не были новостью: в 1820 и в 1821 гг. имели место безуспешные выступления соответственно в Неаполе и Пьемонте; на самой Сицилии — совсем недавно, в 1837 г., они начались во время эпидемии холеры — первый признак появления этой болезни в Западной Европе. Но с последовавшими затем волнениями справились достаточно легко. В 1848 г. — quarantotto[341], как называли его в Италии, — однако, произошло нечто иное. Это была революция, и к концу года случилось еще несколько революций: в Париже, Вене, Неаполе, Риме, Венеции, Флоренции, Лукке, Парме, Модене, Берлине, Милане, Кракове, Варшаве[342] и Будапеште.

Когда год уже начался, студенческие волнения побудили власти закрыть университет; несколько видных граждан, известных своими либеральными взглядами, были арестованы. Начали распространяться анонимные прокламации с призывом к народу поднять восстание в день рождения короля. Значительную часть бунтовщиков составляли разбойники с гор, предшественники нынешних мафиози, или простые крестьяне, мало кто из которых, вероятно, думал, что он борется за что-то большее, чем просто за лучшую жизнь. Но и за нее они сражались с не меньшей яростью. Многие деревни и города подверглись опустошению, как и значительная часть сельской местности.

В распоряжении Бурбонов находились приблизительно 7000 солдат гарнизона Палермо, но они оказались практически бесполезны. Коммуникации были плохими, дороги находились в ужасном состоянии, и войска не могли поспевать всюду сразу. В отчаянии Бурбоны приказали подвергнуть город бомбардировке — решение, о котором им вскоре пришлось пожалеть.[343] Разъяренная толпа ворвалась в королевский дворец, разграбила его — к счастью, Палатинская капелла не пострадала — и предала огню государственные бумаги и архивы. Гарнизон ретировался и вскоре ушел в Неаполь. В последующие дни был сформирован правительственный кабинет под председательством семидесятилетнего сицилийского патриота (и бывшего неаполитанского морского министра) Руджеро Сеттимо; тем временем восстание распространилось на все основные города — за исключением Мессины, которая воздержалась от этого из ревности к Палермо, — и сто с лишним селений, где удалось добиться поддержки крестьян обещанием раздачи земли. Восстание не встретило сколь-либо серьезного сопротивления.

К концу месяца остров был фактически освобожден от королевских войск, и 5 февраля Сеттимо объявил о том, что «дьявол войны исчез и отныне на Сицилии начинается счастливая эра»; он не упомянул о том, что цитадель Мессины до сих пор находится в руках неаполитанцев, но королю было ясно, что он приперт к стене. Почти непрерывные демонстрации в Неаполе (совсем как на Сицилии) заставили его предложить 29 января для обеих частей королевства либеральную конституцию, предполагавшую двухпалатный парламент и высокий избирательный ценз. «Игра окончена, — писал пришедший в ужас австрийский посол князь Шварценберг своему начальнику Меттерниху, — король и его министры совершенно потеряли голову». Меттерних просто черкнул на полях: «Какое мне дело, если министры потеряли то, чего у них и так не было».

Новости, которые пришли к нему к концу февраля, должны были произвести на него куда более тяжелое впечатление. В Париже 24 февраля был свергнут «король-гражданин Луи Филипп» и провозглашена республика. И начался обвал. Фердинанда, недолгое время пользовавшегося популярностью — после того как даровал конституцию, — теперь проклинали, как никогда; уже и либеральной конституции было недостаточно. Сицилийцы отклонили это предложение. «Сицилия, — холодно заметили они ему, — нуждается не в новых установлениях, а в возвращении ей прав, которыми она обладала в течение столетий». В Палермо его объявили низложенным, флаг Бурбонов заменили трехцветным революционным знаменем и странным символом в виде колеса без обода с тремя ногами-спицами.[344]

Теперь Сицилия обрела настоящую независимость, впервые с XIV в. Трудность состояла в том, что ей не хватало эффективного административного аппарата. Вооруженные банды возникали по всему острову; похищение детей и рэкет[345] стали обычным делом. Однако все это оказалось симптомами куда более тяжелой болезни. Замерла торговля, стала расти безработица, судебная система совершенно пришла в упадок. Для большинства сицилийцев 1848 г. более не был годом революции, это был год опустошения и анархии.

К концу августа Фердинанд отправил соединенные сухопутные и морские силы под командованием фельдмаршала Карло Филанджиери восстановить порядок на острове. Повстанцы оказывали сопротивление, и старинная вражда между неаполитанцами и сицилийцами привела к жестокостям с обеих сторон — когда в сицилийских водах появились английские и французские адмиралы, их шокировала кровожадность, и они уговаривали Фердинанда даровать шестимесячное перемирие. Можно полагать, что появился шанс преодолеть патовую ситуацию, однако все попытки мирного соглашения отвергались с порога. В результате 2 апреля 1849 г. Фланджери овладел Таорминой, 7 апреля — Катанией, а 15 мая его войска вступили в Палермо. Слабость, отсутствие единства и отказ сицилийцев от компромиссов послужили примером того, как не должна развиваться революция. Их соседи греки страдали от тех же недостатков, но им активно помогали западные державы. Сицилийцам — нет, и им пришлось расплачиваться за это.

Хотя революция в Венеции оказалась крайне неудачной, ею руководили с гораздо большими уверенностью и мастерством. Уже в июне 1844 г. молодые венецианские морские офицеры, братья Аттилио и Эмилио Бандьеры и их друг Доменико Моро, отплыли с Корфу к берегам Калабрии, где намеревались поднять небольшое восстание против неаполитанских Бурбонов. Их предприятие носило до смешного донкихотский характер: они не сделали никаких приготовлений, не приняли мер предосторожности и были почти сразу арестованы. Месяц спустя их казнили в долине Ровито близ Козенцы.[346] Весть об их смерти потрясла общественное мнение Италии. Если три венецианца, не говоря уже о нескольких их собратьях-мучениках из Перуджи, Римини и других городов, проявляли готовность умереть за Неаполь, то единство Италии должно было стать чем-то большим, чем пустой мечтой. Казалось немыслимым, что такие герои погибли напрасно. В Венеции все признавали, что настал момент, когда население города могло бы выразить свое мнение в один голос. И выразителем его стал Даниэле Манин.

Он родился в Венеции 13 мая 1804 г. Его отец, еврей по происхождению, в молодости обратился в христианство и принял имя своего крестного отца Пьетро Манина — брата последнего дожа Лодовико. Твердо намеренный быть юристом, как и его родитель, Даниэле опубликовал первый труд, юридический трактат о воле, когда ему было 12 лет. Докторскую степень в Падуанском университете Манину присвоили в возрасте 21 года. Он хорошо знал латинский, греческий, еврейский, французский, немецкий и родное венецианское наречие. Воспитанный своим отцом в духе республиканских и либеральных идей, он занимался политической деятельностью примерно 16 лет, когда в 1847 г., в условиях роста патриотических настроений в Италии, начал то, что называл lotta legale, или легальной борьбой, против австрийского деспотизма. На этом этапе он требовал не независимости Венеции, а только самоуправления в рамках Габсбургской империи. Только когда это требование было отвергнуто, чего, как Манин прекрасно знал, и следовало ожидать, он стал призывать сограждан к оружию.

Впервые открытый вызов господству австрийцев был брошен 30 декабря 1847 г., когда известный ученый академик Никколо Томмазео читал лекцию. Формально ее тема звучала как «Состояние итальянской литературы», в действительности же речь шла о прямой критике австрийской цензуры. В конце он распространил петицию, подписанную 600 виднейшими гражданами Венеции и Венецианской области. Новым признаком сильнейшего недовольства венецианцев стало то, что они последовали примеру, который подали им за несколько недель до того миланцы, и бросили курить.[347] Они из принципа никогда не аплодировали во время концертов австрийского военного оркестра на Пьяцца. Отныне при его появлении они поворачивались на каблуках и уходили. Неделю спустя Манин завершил работу над хартией из 16 пунктов, где inter alia[348] требовал очень значительного увеличения прав всех итальянцев, живших под властью австрийцев, отдельного правительства для Северной Италии, ответственного только перед самим императором, и, наконец, полной отмены цензуры. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения имперских властей. 18 января 1848 г. Манин и Томмазео были арестованы и препровождены в старую тюрьму за Дворцом дожей. Как только венецианцы узнали, где они, ежедневно стала собираться толпа, которая молча, почтительно обнажив головы, стояла у Ривы.

В начале марта, ко всеобщему удивлению, обоих оправдали, но начальник австрийской полиции настаивал, что они должны оставаться в тюрьме. Это оказалось роковой ошибкой. Ежегодный карнавал был отменен, и коллеги Манина, адвокаты, вели его дело бесплатно. Однако венецианцам стало известно, что австрийская венецианско-ломбардская армия под командованием восьмидесятиоднолетнего фельдмаршала Йозефа Радецкого[349] численностью не менее 75 000 человек до сих пор не решается взяться за оружие. Затем, 17 марта, почтовый пароход из Триеста привез весть о том, что в самой Вене началась революция, что повстанцы одержали полную победу и что всего за четыре дня до того ненавистный князь Меттерних бежал, спасая свою жизнь. В одну ночь все изменилось. Когда весть облетела весь город, огромная толпа собралась у резиденции губернатора в южной части Пьяцца и стала скандировать: «Fuori Manin e Tommaseo!» («Свободу Манину и Томмазео!»); было ясно, что теперь народу пойдут навстречу.

Австрийский губернатор граф Пальфи наконец показался в окне и стал протестовать, утверждая, что даже если он захочет освободить арестованных, то у него все равно нет на это полномочий. Толпа, возглавляемая шестнадцатилетним сыном Манина Джорджо, устремилась на Пьяцетту к тюрьме и начала колотить в двери, которые наконец открылись. Последующее поведение Даниэле Манина было типичным для него, всегда остававшегося юристом: он отказался покидать здание до тех пор, пока не появится приказ о его освобождении — приказ, который Пальфи поспешно подписал под нажимом своей жены, которая была близка к истерике. Только после этого Манин и Томмазео вышли из тюрьмы и их на плечах пронесли к резиденции губернатора. Толпа хотела взломать двери, но Манин воспрепятствовал ей. «Не забывайте, — сказал он людям, — что нет настоящей свободы, и что она не может сохраниться там, где нет порядка». Только когда люди успокоились, он позволил им унести себя в его дом.

Отставка и бегство Меттерниха 13 марта побудили Италию к действию, но в Австрии царил хаос. Правительство осталось без руководства, армия была сбита с толку, а ее верность — поколеблена. Это, несомненно, стало сигналом для повстанцев и революционеров в Италии. Крупное восстание в Милане стало известно по всей Италии как cinque giornate — пять дней, с 18 по 22 марта, в течение которых город оказался очищен от австрийцев и там установилась власть республиканского правительства. 22 марта в туринской в газете «Иль Рисорджименто» появилась громкая передовица, написанная ее главным редактором, графом Камилло Кавуром. «Пробил час, — писал он. — У нации, у правительства, у короля только одна дорога — война!»

Два дня спустя король Карл Альберт Савойский объявил, что его страна, Пьемонт, готова оказать всю возможную поддержку Венеции-Ломбардии в грядущей борьбе, и выразил намерение повести армию в битву лично. К несчастью, хотя он и мог немедленно мобилизовать порядка 70 000 человек, Пьемонт был совершенно не готов к войне. Во всей его армии, как мы говорили, не было ни одной карты Ломбардии. Кроме того, король показал себя не лучшим военачальником — по крайней мере по сравнению со старым Радецким, который командовал армиями еще до того, как Карл Альберт родился.

С другой стороны, хотя результат конфликта между Австрией и Пьемонтом с военной точки зрения не вызывал больших сомнений с самого начала, короля должна была вдохновлять реакция других итальянских государств. Великий герцог Тосканы Леопольд II сразу же собрал армию, состоявшую из регулярных войск и добровольцев. Более удивительным оказалось то, что такая же реакция последовала со стороны неаполитанского короля Фердинанда, который привел в боевую готовность армию в 16 000 человек под командованием генерала из Калабрии Гульельмо Пепе. В стратегическом отношении все эти приготовления мало отличались, однако показывали, что, вне всяких сомнений, речь идет об общем для всех итальянцев деле. Когда эти государства встали плечом к плечу с пьемонтцами, правители — товарищи Карла Альберта — почувствовали себя не союзниками, но соотечественниками.

Один Даниэле Манин не претендовал на то, что борется за Италию. Его целью было освобождение Венеции. Несколькими месяцами ранее он радовался новостям, которые услышал вечером в день своего освобождения из тюрьмы, — о том, что император согласился на закон о конституционном правительстве для Венеции-Ломбардии. Но такая уступка была уже незначительной и запоздалой. Он решил добиваться не более и не менее как изгнания австрийских войск с территории Венеции. Утром 22 марта — эта дата увековечена теперь в названии главной торговой улицы Венеции — он и его люди, не встретив сопротивления, заняли арсенал и забрали все оружие и снаряжение, которое хранилось там. Затем он с триумфом прошел по Пьяцца, где официально провозгласил Венецию республикой, закончив свою речь звонким лозунгом «Viva San Marco!» («Да здравствует республика Святого Марка!»). Впервые эти слова открыто прозвучали за последние полвека. Тем временем Пальфи подписал по всей форме акт о капитуляции, передав исполнительную власть в руки «временного правительства, которое предстоит сформировать», и гарантировав, что все австрийские войска без оружия будут выведены в Триест.

Венеция вновь стала республикой, однако с первых дней было ясно, что она находится в смертельной опасности. Австрийцы отступили, но они ни в коем случае не были разгромлены. К тому же революция охватила лишь крупные города. Радецкий по-прежнему контролировал большую часть континентальной территории Венеции, и после падения Виченцы 10 июня австрийские войска вновь заняли terra firma. Венеции не приходилось надеяться на то, что она сумеет выстоять одна. И вот 4 июля только что избранная венецианская ассамблея неохотно проголосовала за слияние с Пьемонтом, где Кавур настойчивее, чем когда бы то ни было, призывал к объединению Италии. Это был трагический день для Даниэле Манина, который немедленно отказался от поста во временном правительстве и стал частным лицом. (Через несколько дней его увидели несущим караул на Пьяцетте в форме рядового гражданской гвардии.) Тем временем 3000 пьемонтских солдат разместились в городе. Для большинства венецианцев это было так же плохо, как если бы возвратились австрийцы.

«Каждый день папа показывает себя все менее практичным. Рожденный и воспитанный в либеральной семье, он сформировался в дурной школе; хороший священнослужитель, он не обладает умом, пригодным для занятия государственными делами. Со своим горячим сердцем и слабым интеллектом папа позволил, чтобы им руководили и заманивали в сети, в которых он оказался с того времени, как надел тиару, и из которых не знает, как выпутаться. И если дела будут идти таким образом и далее, его изгонят из Рима».

Эти пророческие слова написал австрийский канцлер князь Меттерних послу империи Габсбургов в Париже в октябре 1847 г. Речь шла о Джованни Марии Мастаи-Феррети, бывшем епископе Имолы и архиепископе Сполето, который в предыдущем году в возрасте пятидесяти четырех лет был избран папой под именем Пий IX. Эту весть итальянские либералы и, в сущности, вся Западная Европа встретили с воодушевлением. Казалось, новый понтифик — один из них. В первый месяц пребывания на папском престоле он амнистировал более 1000 политических заключенных и изгнанников.[350] Через несколько недель папа предоставил для компаний обоего пола сады на Квиринале. Кроме того, он активно поддерживал планы строительства железных дорог, которые его предшественник Григорий XVI называл chemins d’enfer, дорогами в преисподнюю, и газового освещения улиц Рима. Пресса стала свободной — или почти свободной. Пий IX положил начало реформе тарифов и отменил смехотворный закон, согласно которому иудеи были обязаны каждую неделю слушать христианскую проповедь. Толпа окружала его всякий раз, когда папа появлялся на людях, и он был одним из самых популярных людей в Италии.

Однако его репутации стала угрожать опасность. Любая политическая демонстрация, от самых умеренных до наиболее революционных, добивалась теперь его поддержки. Его имя стало знаменем для тысяч людей, зачастую стремившихся к целям, которые он сурово осуждал. С началом революций 1848 г. его положение становилось все более незавидным. «Pio Nono! PioNono! Pio Nono!» («Пий Девятый!») — его имя стало боевым кличем, который без конца повторяла толпа раз за разом, по мере того как устремлялась по улицам одного города за другим. Когда папа закончил речь словами «Да благословит Италию Бог», в них тотчас увидели одобрение народной мечты об объединении Италии и ее освобождении от австрийского владычества навеки. (Едва ли нужно говорить, что Пий не желал видеть Италию единой; помимо всего прочего, что тогда сталось бы с папским государством?) Словом, папа почувствовал себя на бешено несущемся поезде. Его единственной надеждой оставалось попытаться сколь возможно приостановить события.

Уже в конце января того рокового года конституции стали появляться одна за другой. Фердинанд дал ее Неаполю; всего неделю спустя, 29 января, великий герцог даровал ее Флоренции; 5 марта, после революции в Париже и бегства Луи Филиппа, король Карл Альберт Савойский объявил в Турине о конституции для Пьемонта. 13 марта произошел переворот в Вене, и Меттерниху пришлось уносить ноги. Это было самой важной новостью из всех. Новые надежды вспыхнули в сердцах всех итальянских патриотов, которые, как всегда, рассчитывали на Ватикан как на лидера. Пию не осталось ничего другого, как 15 июля даровать Риму конституцию. Она не отличалась особым либерализмом — первый министр папы кардинал Антонелли[351] позаботился об этом — и, в случае если обстоятельства изменились, не должна была просуществовать слишком долго, но послужила той цели, ради которой предназначалась. Хотя Пий IX оказался в авангарде европейской революции вопреки своему желанию, вряд ли можно было увидеть его в числе отстающих.

24 марта, в тот самый день, когда Карл Альберт объявил войну Австрии, генерал Джованни Дурандо вывел авангард папской армии из Рима, чтобы защитить северные границы Папской области от возможного наступления со стороны австрийцев. Это задумывалось как чисто оборонительная мера, но сторонники войны отказались ограничиваться обороной. Они говорили, что Австрия объявила войну христианской Италии. Это угодная Богу война, Крестовый поход, чья священная цель — изгнать захватчиков со священной итальянской земли. Папа, как того и следовало ожидать, пришел в ярость. Он ни за что не согласился бы попустительствовать агрессии, и менее всего — против католической державы. Для него важно было раз и навсегда четко определить свою позицию. Результатом стала его речь, произнесенная 29 апреля 1848 г. Далекий от передового движения за объединение Италии, он объявил, что решительно не согласен с ним. Богобоязненные итальянцы должны забыть об идее объединения страны и поклясться в преданности правителям своих государств.

Об этой речи с похвалой отозвался король Фердинанд, который увидел в ней отличное оправдание для того, чтобы отозвать армию генерала Пепе, которую он отправил на север. (Пепе, к его чести, не подчинился приказу и повел свои 2000 солдат для участия в обороне Венеции.) С другой стороны, итальянские патриоты по всей стране восприняли новость с ужасом. Но поскольку обстоятельства изменились, дело объединения пользовалось едва ли не всеобщей поддержкой. Движение за него стало настолько широким, что остановить его было уже невозможно. Пострадала лишь репутация самого Пия. До сего дня он оставался героем. Теперь же его воспринимали как предателя. Более того, его речь показала (и не могла показать ничего другого), насколько бессилен папа повлиять на события. Его популярность испарилась за одну ночь. Теперь он оказался лицом к лицу с революцией. В течение последующих семи месяцев папа пытался держать ситуацию под контролем, но когда первый министр граф Пеллегрино Росси был зарублен у входа в здание палаццо Канчелляриа, он понял, что в Риме ему оставаться небезопасно. 24 ноября, переодевшись простым священником, он незаметно выскользнул из своего дворца на Квиринале через задние двери и бежал в Гаэту, где король Фердинанд устроил ему теплый прием.

В первый раз пьемонтская армия познала сладость успеха. Однако совсем скоро, 24 июля, Карл Альберт был наголову разгромлен под Кустоцей, в нескольких милях к юго-западу от Вероны. Он отступил к Милану, преследуемый Радецким, и 4 августа ему пришлось заключить перемирие, по условиям которого король отводил армию в пределы своих владений. Два дня спустя сдался Милан, и старый неукротимый фельдмаршал со своими солдатами возвратился в город.

Первая фаза войны закончилась, и Австрия добилась явного успеха. Она возвратила себе контроль не только над Венецией-Ломбардией. Неаполь заключил сепаратный мир; Рим капитулировал; Франция в лице ее министра иностранных дел поэта Альфонса Ламартина опубликовала манифест республиканского содержания, полного громких слов, но не поддержала итальянцев открытыми действиями или материальной помощью. Менее чем через пять месяцев после объявления Венеции республикой силы контрреволюции с триумфом шествовали по Италии.

Венеция без сожаления распростилась с пьемонтцами, но теперь оказалась одна. Ее единственной надеждой оставался Манин, который снял с себя форму рядового и 13 августа получил от ассамблеи предложение принять диктаторские полномочия. Он отклонил его на том основании, что совершенно не знал военного дела, но в конце концов его удалось уговорить принять руководство в составе триумвирата. Репутация Манина была такова, что оба его коллеги позволили оттеснить их на второй план: фактически он оказался диктатором — разве что не носил это имя. Под его единоличной властью Венецианской республике предстояло сражаться всю следующую зиму. Венецианцы держались храбро, но отчаяние их росло.

Для всех итальянских государств quarantotto был очень важным годом. В стратегическом отношении ситуация изменилась мало. Австрия сохранила контроль над большинством своих территорий на Апеннинском полуострове. Однако в политическом плане произошли серьезные изменения — иным стало настроение народа. Когда год начинался, большинство патриотически настроенных итальянцев думали об избавлении от австрийской оккупации; когда же заканчивался, главной целью — повсюду, за исключением разве что Венеции, — считалось уже объединение Италии. Перемены носились в воздухе. По крайней мере казалось, что итальянцы в одном шаге от осуществления своей давней мечты. Началась эпоха Рисорджименто.