Владимир Ведерников. ВЕЛИКАЯ РЕФОРМА ИЛИ РЕВОЛЮЦИОННАЯ СИТУАЦИЯ? (к оценке движущих сил преобразований в отечественной историографии 1871–1986 гг.)

Владимир Ведерников.

ВЕЛИКАЯ РЕФОРМА ИЛИ РЕВОЛЮЦИОННАЯ СИТУАЦИЯ?

(к оценке движущих сил преобразований в отечественной историографии 1871–1986 гг.)

В историю общественной мысли и общественного движения России середина XIX в. вошла как важная переломная эпоха, сопоставимая, пожалуй, только с временем Петровских реформ. При этом основное ее содержание оценивалось в научной и публицистической литературе неоднозначно. Одним из первых, кто проанализировал преобразования 60-х гг. как внутренне единый процесс, был публицист и общественный деятель А. А. Головачев, опубликовавший в 1871–1872 гг. цикл статей «Десять лет реформ». В своем труде, отличавшемся критической направленностью по отношению к уже проведенным преобразованиям, он доказывал, что окончательный разрыв с прошлым еще не достигнут. «Мы не видим в новых законах ограждения новых начал от старых принципов», — писал автор{13}. Причину же реформ он усматривал в поражении России в Крымской войне{14}. Вышедшая двадцатью годами позже книга Г.А. Джаншиева была написана в форме «исторических справок» к юбилеям реформ. Появившаяся в период ревизии реформ, она отстаивала наследие 60-х гг. от покушений реакции. Поэтому Джаншиев старался не замечать недостатков преобразований, а причину их склонен был усматривать в духе гуманизма, сочувствия к крестьянам, характерном для людей сороковых годов. По его убеждению, крестьяне спокойно ждали своего освобождения, а слухи о возможных беспорядках были безосновательны и инспирировались в целях противодействия реформам реакционной партией{15}.

История преобразований была подробно изложена в курсе лекций А.А. Корнилова. Его работа, написанная вскоре после Первой русской революции, проникнута скепсисом по отношению к реформистским потенциям власти. В его изображении Александр II — умеренный консерватор, который «сделался сторонником реформ не в силу своей симпатии к людям, произносившим в сороковые годы свои аннибаловы клятвы против крепостного права, а в силу прочно сознанного им в эпоху Крымской войны убеждения в необходимости умеренных преобразований»{16}. Из-за слабости общественного движения именно умеренные консерваторы и были главными двигателями реформ. Крестьяне же, «пока разрабатывалась реформа, с необыкновенным терпением в течение четырех лет ждали решения своей участи»{17}. С еще большим скептицизмом оценивал результаты преобразований Н.А. Котляревский. Если для Корнилова реформы, при всех их недостатках, все же символизировали разрыв дореформенной и пореформенной эпох, то для Котляревского «шестидесятые годы, как и последующая вереница лет, вплоть до событий 1905 г., были эпилогом дореформенной России, а не первыми годами России обновленной и возрожденной»{18}. Считая, что накануне освобождения «народная масса успела сильно озлобиться», а «крестьянские волнения и бунты учащались»{19}, Котляревский все же ни им, ни радикальному направлению общественного движения не отводил решающей роли в подготовке преобразований. «Иные силы двигали тогда нашей жизнью и не радикальным кругам тогдашнего общества обязаны мы той подготовительной работой, которая в 1861 г. надломила главный устой дореформенного строя», — писал он{20}.

50-летие реформы вызвало поток документальных публикаций, научных и публицистических статей. В числе писавших о реформе были и ведущие марксистские публицисты Г.В. Плеханов и В.И. Ленин. Плеханов крайне критично оценивал реформу 1861 г., равно как и либеральную апологетику освобождения крестьян. Указывая на возрастание числа крестьянских волнений, он тем не менее не считал их силой, способной побудить правительство к отмене крепостного права. Главную причину реформы Плеханов, исходя из марксистской доктрины, усматривал в экономическом факторе, который приводил «наиболее образованных помещиков к той мысли, что поддержание крепостной зависимости не так выгодно для их сословия, как это думают его невежественные представители»{21}.

Эта идея Плеханова была конкретизирована в работах М.Н. Покровского — единственного историка-профессионала, стоявшего на марксистских позициях. По его мнению, повышение хлебных цен на мировом рынке делало для помещика невыгодной барщинную систему хозяйства и заставляло искать выход в крестьянской реформе, исходившей «не от юридических или моральных соображений, а от чисто экономического расчета»{22}. Правительство, обескураженное поражением в войне, было напугано не столько уже существующими крестьянскими волнениями, сколько самой возможностью их возникновения в ослабленной поражениями стране. Революционному движению Покровский также не отводил сколько-нибудь значимой роли. «В руках Чернышевского и его кружка никакой реальной силы не было», — писал он, показывая, что радикалы не имели никаких контактов ни с крестьянским, ни с рабочим движением. Результаты реформ Покровский оценивал чрезвычайно высоко, считая, что Россия превратилась в «буржуазную монархию». Само содержание эпохи оценено исследователем неоднозначно. В «Русской истории с древнейших времен» раздел назван нейтрально: «Шестидесятые годы», но в вышедшем несколько ранее томе «Истории России в XIX веке» Покровский называл 19 февраля «революцией сверху»{23}.

Итак, дореволюционная историография, несмотря на существенную разницу в теоретико-методологических подходах и оценке последствий преобразований, решающую роль в осуществлении реформ отводила правительственному аппарату и не рассматривала ни крестьянские волнения, ни радикальное крыло общественного движения в качестве силы, противостоящей режиму. Справедливости ради отмечу, что революционная тема присутствовала в публицистике современников реформы. Как «революцию» оценил готовящиеся преобразования А.И. Герцен. Однако эту «революцию» он трактовал исключительно как радикальную смену внутриполитического курса, последствием которой и будет освобождение крестьян. По его словам, «для этой перемены достаточно было одной несчастной войны и ряда уступок общественному мнению со стороны правительства»{24}. Иначе говоря, своеобразие «революции» заключалось в том, что она могла реализоваться без массового народного движения, без насилия, благодаря солидарным действиям власти и общества.

Совершенно иное содержание имеет революционная тема в публицистике В.И. Ленина, концепция которого выглядит достаточно противоречиво. В статье «Гонители земства и Аннибалы либерализма», опубликованной в 1901 г., Ленин еще говорил не об объективной возможности революционного взрыва в России, а о субъективной оценке таких факторов, как национально-освободительное движение, требования политических реформ, студенческие волнения. Поэтому «самый осторожный и трезвый политик должен был бы признать революционный взрыв вполне возможным и крестьянское восстание опасностью весьма серьезной»{25}. В этой работе Ленин использовал доступные исторические источники, в частности мемуары Л.Ф. Пантелеева, письма К.Д. Кавелина А.И. Герцену, а также работы по истории общественного движения М.П. Драгоманова и В.Л. Бурцева{26}. Возможно, поэтому факторы общественного подъема описаны достаточно конкретно и узнаваемо, а вот стержневой для проблемы революции вопрос о крестьянских выступлениях охарактеризован чрезвычайно неконкретно.

Двойственно и содержание ленинских статей 1911 г., посвященных юбилею освобождения. Придавая наибольшее значение революционерам, которые «играли величайшую историческую роль в общественной борьбе и во всех социальных кризисах даже тогда, когда эти кризисы вели к половинчатым реформам»{27}, Ленин одновременно констатировал крайнюю слабость «тех общественных элементов, интересы которых требовали преобразования»{28}. Слабым и распыленным выглядит в его изображении и крестьянское движение. Примечательно, что в числе причин реформы оно оказывается на последнем месте после экономического фактора и поражения в Крымской войне{29}. Только в работе 1915 г. «Крах II Интернационала» Ленин называет период 1859–1861 гг. «революционной ситуацией», ничем не аргументируя свое мнение. Никакого влияния на профессиональное сообщество историков работы Ленина не оказали, да и не могли оказать, поскольку они были политической публицистикой, преследовавшей не научные, а актуальные политические задачи. Поэтому нет ничего удивительного в том, что ленинские работы остались вне поля зрения не только историков немарксистского направления, но и М.Н. Покровского.

После победы революции марксизм утвердился как единственно верная методология, а Покровский стал признанным лидером школы историков-марксистов{30}. Поэтому формирование взглядов историка на роль революции и ее связи с реформой представляет интерес в рамках нашей темы.

Как известно, внимание Покровского к марксизму было обусловлено теми поисками новых социологических идей, которые характеризовали развитие исторической науки на рубеже веков. Старший современник Покровского П.Н. Милюков вспоминал, что его поколение, отвергая значение истории повествовательной, желало приблизить принципы исторического исследования к экспериментальному научному знанию, перейти «от истории событий к истории быта»{31}. Этой потребности отвечал экономический материализм. Концентрированное выражение идеи экономического материализма получили в предисловии Покровского к его «Очерку истории русской культуры». По утверждению ученого, «исторический материализм является не чем другим, как попыткой приложить общенаучные методы к изучению исторических явлений». По мнению историка, ход исторического процесса объясняется закономерностями, лежащими вне воли и сознания отдельной личности. Важнейшей сферой, влияющей на поведение человека, является экономика, «поскольку человек физиологически подчинен тем же законам, как и все органические существа, стало быть, главной его потребностью является потребность питания («все, что живет, питается и все, что питается, живет»), а с другой стороны, его сознательная жизнь предполагает, как необходимое условие, его жизнь органическую (организм умерший лишен сознания), то потребность в поддержании организма, потребность питания, есть основная потребность человека, как и всякого другого живого существа; только после удовлетворения этой потребности он может думать о других — и его деятельность, направленная к удовлетворению этой потребности, есть основная деятельность человека. Значит, “главными” культурными фактами являются факты экономической культуры, история хозяйства — ибо основной задачей хозяйства является добывание пищи»{32}. Такая трактовка исторического процесса не исключала возможности революционного преобразования действительности, но рассматривала эту возможность лишь как реализацию через действия людей объективных экономических закономерностей. Следовательно, любая альтернативность исторического процесса была совершенно исключена, а значит, в концепции Покровского вовсе не находилось места для революционной ситуации[1]. Революция, как известно, в марксистской социологии связана с переходом от одной формации к другой. Покровский же считал, что стержнем, определяющим ход русской истории, была борьба между торговым и промышленным капиталом — частями одной капиталистической формации.

Правда, Покровский иногда называл преобразования 1860-х гг. «революциями сверху», что было для него синонимом радикальности реформ. Вплоть до конца 1920-х гг., оценивая мотивы реформ 1860-х гг., он не отводил решающего значения крестьянскому движению и подчеркивал крайнюю слабость революционного подполья. Полемизируя с некими «буржуазными» историками, Покровский иронично замечал: «Как ни изображали это событие как уступку, вырванную у царизма благородными борцами за свободу, борцы как-то очень мало обнаружили себя именно в это время»{33}. Достаточно критично оценивал Покровский и деятельность Н.Г.Чернышевского, у которого он находил «меньшевистскую тактику», заключавшуюся в том, чтобы «постепенно, путем мирного давления образованных классов… добиться от царя всяких уступок»{34}. Крестьянское же движение, на которое возлагали огромные надежды настоящие революционеры — «коммунисты» «Молодой России», не оправдало себя. Как пишет Покровский, «обманутые крестьяне немножко поволновались, довольно, впрочем, энергично… но, в общем, большого крестьянского движения не получилось, революции не вышло», так как «крестьянство не оправдало надежд и оказалось состоящим не только не из прирожденных социалистов, но даже не из прирожденных революционеров, оказалось весьма мало революционным»{35}. В сущности, его оценка причин реформы аналогична тем оценкам, которые давала старая «буржуазная» историография.

Нельзя не отметить, что позиция исследователя в рамках избранной марксистской методологии непротиворечива и согласуется с фактами. Признав признаком революционности наличие идеологии и (или) массового народного движения и не обнаружив на рубеже 1850-х и 1860-х гг. ни того, ни другого, историк сводит причины реформ к экономическому фактору, который вынуждает правительство проводить серьезные преобразования.

Подводя итог, следует отметить, что в трактовке содержания революционности у Покровского очень много неясного. Так, признавая революционное значение за выступлением Пугачева, ученый явно затруднялся ответить на вопрос о том, какой общественный класс стоял за этим выступлением и носителем какой именно идеологии были восставшие. Пугачевщина у Покровского изображается то раннебуржуазной революцией{36}, то стихийным казацко-крестьянским восстанием, в котором активное участие принимают также угнетенные поволжские и уральские народности{37}, то рабоче-крестьянским выступлением, напоминающим политическую смычку пролетариата и крестьянства в начале XX в.{38} Похоже, что любое более или менее массовое движение, направленное против центральной власти, историк был склонен считать революционным. Одновременно он говорил и о «революциях сверху», подразумевая радикальные реформы.

В середине 1920-х гг. И.В. Сталин сделал ставку на так называемый большой скачок, который позволил бы стране в сжатые сроки добиться значительных успехов в индустриализации. Предпосылкой такой политики он объявил наличие сплоченной партии, обладавшей политической волей{39}. Место закономерной эволюции занимала мгновенная и чудесная трансформация, возможная благодаря железной воле вождя. В этих условиях упование на объективные экономические факторы воспринималось как «правый уклон». Поэтому Покровский резко изменил свою позицию. В декабре 1928 г., выступая на заседании Общества историков-марксистов, он заявил об ошибочности ряда положений, сформулированных в «Очерке истории русской культуры», в частности об истории как естественнонаучном процессе, ход которого не зависит от воли и сознания людей. Покровский, ссылаясь на поздние работы Ф. Энгельса, доказывал возможность воздействия «базиса» на «надстройку». Претерпевает изменения и концепция причин и движущих сил реформы 1861 г. К 100-летию со дня рождения Н.Г. Чернышевского Покровский подготовил тезисы, согласованные с Отделом агитации, пропаганды и печати (АППО) ЦК и Московского комитета (МК) ВКП(б), в которых, в частности, утверждалось, что «в России эпохи Чернышевского не было и не могло быть революционной буржуазии», но Чернышевский (тут Покровский цитирует Ленина) «был революционным демократом». Революционную массу «представляло почти одно крестьянство — городская мелкая буржуазия была ничтожна и экономически и политически, пролетариат только начал выделяться как самостоятельный класс. Все это скрадывало характер крестьянской революции в России 1850–1860-х гг. как революции буржуазной»{40}.

В статье «Н.Г. Чернышевский как историк» Покровский вновь доказывал, что Чернышевский «был вождем… крестьянской революции и призывал к новой пугачевщине. Только сознательной, а не стихийной, как была пугачевщина XVIII века». Наконец, в статье «Чернышевский и крестьянское движение1850-х годов» Покровский предпринял попытку пересмотреть вопрос о размахе крестьянского движения. Свой вывод о росте крестьянского движения Покровский основывает на цитате из доклада шефа жандармов царю от 1858 г., в котором говорится: «Хотя случаев неповиновения было в сложности довольно много, но в обширной империи они почти незаметны. Если же взять во внимание покорность крестьян в большей части помещичьих имений, то можно сказать, что общее спокойствие сохранено, и что беспорядков доселе происходило несравненно менее, чем ожидали и предсказывали». Хотя документ скорее свидетельствует о том, что крестьянское движение не вызывало у правительственных кругов особой тревоги, тем не менее Покровский сделал вывод: «Приходилось радоваться, что не разразилось общего бунта!»

В качестве примера «сознательности» и размаха крестьянского движения Покровский приводил данные о борьбе крестьян за перевыборы сельской крестьянской администрации, о применении телесных наказаний к крестьянам («В 1860 г., по одним официальным данным, было запорото насмерть 65 крестьян»). Наконец, историк упоминал и о «громадном» движении крестьян против откупов, имея в виду трезвенное движение, и о «грандиознейших» волнениях железнодорожных рабочих, «т. е. рабочих, которые строили тогда железнодорожную сеть и бунтовали во Владимирской губернии, и в Крыму, и в Области Войска Донского, и везде, где строилась железная дорога».

Вывод Покровского сводился к тому, что Чернышевский «вовсе не был слишком ранней предтечей слишком медленной весны, — это был рупор, через который говорило негодование широчайших масс… <…> Через него, через его писания смотрит на нас та революция, которая начала развертываться в России в 1859–1861 годах, которая дала яркую вспышку пламени 1905 года и которая победила в 1917 году»{41}. Нетрудно заметить, что историк прибегнул к явным натяжкам лишь для того, чтобы доказать априорно принятые положения. Так, «грандиозные» выступления рабочих на строительстве железных дорог сводились к групповым уходам-побегам со строительства{42}. Столь же трудно причислить к «революционным» выступления крестьян против распространения кабаков и основание обществ трезвости, даже если это движение и принимало временами характер погрома кабаков. Тем не менее по крайней мере видимость объективного научного исследования сохранялась, поскольку Покровский пытался опираться на факты, хотя и тенденциозно подобранные. В последующем же историк оперировал уже не фактами, а ленинскими цитатами. В выступлении на Первой конференции историков-марксистов, которая открылась 28 декабря 1928 г., Покровский не только покаялся в грехе экономического материализма, но и сформулировал своеобразный символ веры историка-марксиста: «Не только экономический материализм, то есть экономическая интерпретация истории, но экономический материализм плюс борьба классов — это все-таки не марксизм. И только тот, кто признает политические выводы из марксизма, признает диктатуру пролетариата, тот — настоящий марксист».

Все последующие годы, вплоть до своей кончины, Покровский не столько занимался научным исследованием прошлого, сколько пытался убедить партийное руководство в ортодоксальности своих взглядов. В этом отношении весьма показательна его статья «Ленин и история», которая представляет собою комбинацию ленинских цитат с небольшими авторскими комментариями или, скорее, логическими связками. Из 405 строк текста 220 — прямые цитаты из трудов Ленина!{43}

К началу 1930-х гг. основные элементы концепции революционной ситуации были сформированы в рамках школы М.Н. Покровского и стали частью учебной литературы{44}. В качестве примера можно привести учебное пособие одного из учеников М.Н. Покровского С.А.Пионтковского. Правда, сам термин Пионтковский употребляет походя, в качестве характеристики настроений крайне радикальных кругов. По его утверждению, «в своем первом выступлении Зайчневский и его товарищи ставили вопрос о том, что в России налицо революционная ситуация»{45}.

Однако все элементы теории и подтверждающая теорию аргументация наличествуют в работе Пионтковского. Итак, историку необходимо было доказать, что к моменту крестьянского освобождения в России наблюдалось достаточно мощное народное движение и существовали элементы революционной идеологии. Вероятно, наибольшая сложность возникла с обоснованием утверждения о размахе крестьянского движения. Не приводя конкретики, историк заполнял логические пустоты общими словами о росте крестьянского движения, которое якобы заставляло «помещиков понять, что нужно изменить “закон”, что нужно принять меры, чтобы сохранить монополию на власть, на землю»{46}.

В работе Пионтковского идеологами крестьянской «буржуазной революционности» выступали В.Г. Белинский, А.И. Герцен и Н.Г. Чернышевский. Настроения первого (тут автор сослался на работу В.И. Ленина «О “Вехах”») отражали позицию крепостного крестьянства. Создатель «Колокола» помог пробуждению разночинцев. Автор романа «Что делать?» был представлен наиболее последовательным революционным демократом, сторонником крестьянской революции. По утверждению Пионтковского, крупнейшие революционные организации 1860-х гг. — «Молодая Россия» и «Земля и воля» — «находились под непосредственным идейным влиянием Чернышевского». Таким образом, Пионтковский впервые высказал мысль о существовании единого прокламационного плана, идейным руководителем которого был Чернышевский. Впоследствии этот тезис активно отстаивала М.В. Нечкина.

Середина 1930-х гг. отмечена резким переломом в отношении к школе Покровского. Были подвергнуты критике социологические схемы, частично восстанавливалось в правах понятие патриотизма. И вместе с тем поколение советских историков призывалось «преподать нашей молодежи марксистские, научно-обоснованные определения»{47}. Теперь Покровский, чье лидерство среди историков-марксистов выглядело непререкаемым, в сущности, отлучался от марксизма. По словам К. Радека, Покровский «был демократическим историком, не имеющим понятия о марксизме, а затем примкнул к легальному марксизму»{48}. Критика школы Покровского преследовала цель восстановить преемственность истории, сохранив видимость верности марксистской схеме, или, как удачно выразился П.Н. Милюков, «одеть теоретическую и спорную “генеральную линию” в живой национальный костюм»{49}. Разумеется, невозможно было соединить несоединимое: утверждение о «прогрессивности» государства с апологетикой не менее «прогрессивной» классовой борьбы против того же государства, революционную традицию с имперской. При этом составителям новой версии учебников необходимо было брать на вооружение безграмотные с точки зрения марксистской теории утверждения Сталина о некоем «дофеодальном» периоде истории страны, ее полуколониальном положении и т. д. Известно, какое влияние на отечественное антиковедение оказала формула Сталина о «революции рабов». В той же речи Сталин упомянул и о революции крепостных крестьян, которая «ликвидировала крепостников и отменила крепостническую форму эксплуатации»{50}. Примечательно, однако, что это последнее указание серьезного влияния на отечественную историческую науку не оказало. Возможно, это было связано с тем, что в позднейших директивных документах, подготовленных советским руководством, утверждалось, что «крестьяне вне руководства рабочего класса были способны лишь на стихийные и неорганизованные движения»{51}.

Важным является то, что ни в одном из «основополагающих» партийных документов революционная ситуация не упоминалась. Нет ее в замечаниях партийных вождей по поводу конспекта учебника по истории СССР, понятие революционной ситуации отсутствует и в «Кратком курсе истории ВКП(б)». В программной статье Н.И. Бухарина, посвященной проблемам методологии истории, справедливо указывалось, что термины «революция» и «контрреволюция» Покровский употребляет произвольно, «без точных, специфически-исторических характеристик»{52}, но это замечание не было конкретизировано, Россия кануна крестьянской реформы не упоминалась.

Примечательно, что автор критической статьи в первом из антипокровских сборников признавал, что Покровский «затрагивает отдельные элементы революционной ситуации, как ее определяет Ленин», упрекая автора лишь в том, что «отдельные элементы разбросаны в разных местах и не объединены в цельную и полную картину»{53}. Если иметь в виду общую тональность сборников, то нельзя не признать, что данное замечание носит исключительно мягкий характер. Покровский действительно не успел закончить конструирование концепта революционной ситуации, и честь создания этой идеологической конструкции принадлежит его ученице М.В. Нечкиной.

В качестве цельной идеологической конструкции революционная ситуация впервые фигурирует во втором томе вузовского учебника по истории СССР, который вышел под редакцией М.В. Нечкиной. Глава 21 носит заглавие «Революционное движение 50-х годов. Назревание революционной ситуации». Она начиналась с канонического набора цитат из ленинских произведений («Крах Второго Интернационала», «Гонители земства и Аннибалы либерализма»). В качестве непосредственного толчка к общественному возбуждению выступает, однако, не крестьянское движение, а поражение в Крымской войне, которое «с поразительной ясностью вскрыло технико-экономическую и политическую отсталость России». Дополнительные рекрутские наборы стали причиной новых бедствий трудящихся и вызвали рост народных выступлений. Оценка этих выступлений крайне противоречива, что отражает, вероятно, кричащее противоречие директивных партийных указаний. С одной стороны, движение было стихийным, не было силы, способной его возглавить, с другой — «массовая крестьянская борьба имела важное историческое значение. Ликвидация крепостничества была неизбежна» (явный отголосок концепции революции крепостных крестьян). При этом погодные данные о числе крестьянских выступлений не могут не вызвать сомнений в их размахе и масштабах. Вслед за крестьянским движением идет характеристика идеологов революционной демократии — Чернышевского, Добролюбова и Герцена. Последний хотя и «не считал путь революционной классовой борьбы единственным средством разрешения социальных вопросов, предпочитая подчас “путь мирного человеческого развития”», но все же отличался от либералов, так как «был и оставался искренним и твердым защитником народных крестьянских интересов». Третьим «действующим лицом» назывался правительственный лагерь, который был вынужден перейти к политике реформ «под влиянием революционной ситуации». При этом никакого фактического обоснования, кроме известной цитаты из речи Александра II московскому дворянству, не приводилось. Хотя совершенно очевидно, что царь говорил не об актуальной угрозе крестьянских выступлений, а только о возможных печальных последствиях в будущем, если не решиться на реформу сверху. Александр II характеризовался как монарх «слабый и нерешительный, лишенный серьезных интересов и преданный удовольствиям», поклонник политической системы своего отца. Ближайшее окружение монарха — вел. кн. Константин Николаевич, вел. кн. Елена Павловна, игравшие столь заметную роль в подготовке реформы, вообще обойдены молчанием{54}.

Текст производит двойственное впечатление. Автор, несомненно, владел фактическим материалом, поэтому даже тот минимальный набор фактов, который приведен в учебнике, разрушал концепцию. Исходным моментом кризиса политики становилась Крымская война, уровень крестьянского движения в великорусских губерниях выглядел относительно невысоким и не мог вызвать беспокойства у правительства. Революционный лагерь представляли три публициста, между которыми нет полного единства. В конечном счете и противоречивые указания И.В. Сталина порождали у вдумчивого читателя сомнения: если крестьянство, лишенное сознательного руководства, не могло подняться на революцию, то была ли возможность таковой (революционная ситуация) вообще?

Автором указанной главы значится известный специалист в области истории общественного движения и общественной мысли Ш.М. Левин. В то же время в многочисленных историографических обзорах, посвященных революционной ситуации, в том числе и опубликованных при жизни Левина, М.В. Нечкина и ее ученики о роли Левина не упоминали, зато всегда говорили о приоритете ответственного редактора издания{55}. Проблему разрешает запись в дневнике С.С. Дмитриева. Излагая ход дискуссии по второму изданию вузовского учебника, он пишет: «Козьмин страшно затянул и всячески критиковал взгляды Нечкиной на Герцена, Огарева, революционную ситуацию 1859–1861 гг. и проч. Взгляды эти развиты в главах Левина. Козьмин вопрошал Левина, как последний — такой знаток вопроса и проч. — мог писать такие вещи. Левин в своем выступлении отвечал, что он таких вещей не писал, в главы, значащиеся за его фамилией, вещи эти вписаны без его согласия редактором, т. е. Нечкиной»{56}. Можно высказать предположение, что очевидное противоречие между фактическим содержанием и концепцией обусловлено не только противоречием руководящих идеологических установок, но и тем, что у главы было фактически два автора, не вполне солидарных друг с другом. Нет сомнений — приоритет в разработке концепции революционной ситуации (точнее, придание завершенности этой концепции, которая в основных чертах содержалась уже в работах М.Н. Покровского) принадлежит М.В. Нечкиной. Свой приоритет она закрепила, опубликовав статью о деятельности Н.Г. Чернышевского в 1859–1861 гг. В сущности, автор попыталась дать развернутую систему аргументации, которая призвана убедить читателя в том, что в стране накануне проведения крестьянской реформы наличествовало разветвленное революционное подполье во главе с идейно единым центром, и целью этого подполья было руководство крестьянской революцией. Аргументы исследователя не могут не поражать своей легковесностью. Оказывается, еще со студенческой скамьи Чернышевский «был центром, около которого группировался революционный коллектив». Дополнительным аргументом служит и прокламация «Барским крестьянам», в принадлежности которой перу Чернышевского у Нечкиной никаких сомнений не было. Но дело даже не в этом. Вероятность того, что документ был действительно написан Чернышевским, крайне высока. Призыв прокламации к крестьянам организовываться и ждать сигнала «доброжелателей» Нечкина считала весомым аргументом в пользу того, что революционное подполье действительно существовало. По ее словам, «дать совет ждать сигнала революционной организации в то время, как организации-то никакой не было — чистейший авантюризм. Трезвый политический деятель, подлинный политик, Чернышевский никак не может быть заподозрен в политическом авантюризме. Подобное “подозрение” надо с негодованием отбросить»{57}. Итак, не исследование проблемы, а внутренняя убежденность историка служила порукой справедливости утверждения. Заметим, однако, что прокламация призывала крестьян к самоорганизации, а не к немедленному восстанию (что, конечно, было бы авантюризмом). Призвать же к самоорганизации было возможно и до возникновения сильной подпольной группы. И второе: история революционного движения начала 1860-х гг. знает примеры, когда организация, слабая и немногочисленная, призывала к немедленному революционному действию. Именно с таким призывом обратился к молодежи автор «Молодой России» П.Г. Заичневский, который написал прокламацию, находясь в заключении{58}.

Не менее поразителен и аргумент в пользу того, что между Герценом и Чернышевским была достигнута договоренность о единстве действий. Известно, что после лондонской поездки Чернышевский назвал своего собеседника «Кавелиным в квадрате». Нечкина задается вопросом: «Правильна ли формулировка («Кавелин в квадрате». — В.В.) по существу? Неужели же Герцен 1859 г., Герцен, только что резко порвавший с Чичериным, действительно был “Кавелиным”, либералом, да еще не просто, а “в квадрате”? Это утверждение не соответствует действительности. Герцен никогда не был просто либералом. Ленин, как известно, дал сложную и точную формулировку: “при всех колебаниях Герцена между демократизмом и либерализмом, демократ все же брал в нем верх”»{59}. Но ведь «неправильное» высказывание Чернышевского как раз и фиксирует его, Чернышевского, субъективное мнение об издателе «Колокола». Почему оно должно соответствовать позиции В.И. Ленина, остается загадкой.

Концепция Нечкиной, конечно же, определялась современной ей политической конъюнктурой, была политикой, опрокинутой в прошлое. С точки зрения историка, на рубеже 1850–1860-х гг. в России сформировалась мощная и сплоченная революционная партия (аналог партии большевиков) во главе с «вождем» Чернышевским (предшественником то ли Ленина, то ли Сталина). Массы были готовы поддержать партию, и только отсутствие рабочего класса сделало революцию невозможной.

Итак, к началу 1940-х гг. концепция революционной ситуации стала составной частью учебных программ, в МГУ с завидным постоянством защищались дипломные работы по этой теме. С.С. Дмитриев сетовал: «Слушаешь и думаешь: неужели вся история России сводится к четырем годам — 1825, 1859–1861 гг.? И каждый год одно и то же с постоянством идиота»{60}. В то же время у этой концепции была «ахиллесова пята»: она возникла не в связи с руководящими партийными указаниями, а по инициативе М.В. Нечкиной. Примечательно, что в юбилейном сборнике, подводящем итоги развития советской историографии, эта концепция не удостоилась упоминания{61}. Это открывало некоторые возможности для ее осторожной критики. Одновременно с выходом статьи М.В. Нечкиной в «Литературном наследстве» были опубликованы публицистические работы Н.П. Огарева периода эмиграции. Публикации предшествовала обширная статья известного исследователя истории русского революционного движения Б.П. Козьмина. Не отрицая принадлежности Огарева и Герцена к революционной демократии, Козьмин приходил к выводу, что вплоть до конца 1860-х гг. для Огарева «путь мирных реформ предпочтительнее пути, связанного с “кровопролитием”». Считая, что исход преобразований зависит от позиций правительства и дворянства, Огарев апеллировал к призраку пугачевщины с одной целью: побудить правительство пойти на значительные уступки в крестьянском вопросе, воспринимая возможность крестьянской революции без всякого энтузиазма. Целью организации тайного общества, о чем Огарев писал в 1860 г., была не подготовка восстания, а мирная пропаганда «необходимости реформы русского социально-политического строя» с целью предотвращения революции{62}. Таким образом, эта статья Козьмина, опиравшаяся не на шаткие гипотезы, а на факты, диссонировала с выводом о наличии в канун реформы единого революционного центра. Продолжая работу с идейным наследием Герцена, Козьмин опубликовал две статьи, посвященные лондонскому свиданию двух лидеров «революционной демократии», которое, по мнению Нечкиной, привело к образованию единого революционного центра. Козьмин же, напротив, считал, что разногласия не были преодолены, полемика «Колокола» с редакцией «Современника» в 1860 г. возобновилась, так что ни о каком единстве действий говорить не приходится. Характерно, что о революционной ситуации Козьмин ни разу не упомянул. Историк призвал своего оппонента «воссоздать картину прошлого во всей ее полноте, правдивости и исторически обусловленной противоречивости… а не насиловать исторические факты и события в угоду предположениям, может быть, и очень заманчивым и увлекательным, но не имеющим твердой опоры в реальных фактах действительности»{63}.

Итак, полемические статьи Козьмина ставили под сомнение наличие единого революционного центра, что наносило серьезный удар по построениям Нечкиной. В ответных статьях исследовательница прежде всего приводила аргументы идеологического порядка. По ее утверждению, взгляды Козьмина являются «не чем иным, как трансформацией известной либерально-буржуазной концепции, считавшей Герцена либералом и резко разрывавшей Герцена и Чернышевского, противопоставляющей их друг другу»{64}. Если убрать негативную идеологическую окраску, то с этим утверждением, пожалуй, стоит согласиться. Козьмин действительно в очень сложных условиях пытался сохранить лучшие черты исследовательских школ дореволюционной исторической науки{65}.

Крайне противоречиво выглядит процесс подготовки отмены крепостного права в коллективном труде по истории страны, который охватывал период с 1856 по 1894 г. Том, по-видимому, готовился еще до войны, так как в числе авторов значится профессор Е.А. Мороховец (1880–1941). Примечательно, что М.В. Нечкина не входила в авторский коллектив. По-видимому, это позволило авторам, формально декларируя верность концепции революционной ситуации, поставить ее под сомнение. В главах, посвященных подготовке реформы, авторы (Ш.М. Левин и Е.А. Мороховец) указывали на поражение в Крымской войне как на непосредственный фактор, который оказал воздействие на правительство. Не забывая указать на «размах» крестьянского движения, Левин одновременно цитирует А.И. Герцена, который в конце 1859 г. писал о «тихом океане крестьянского мира, ожидающего в величавом покое уничтожения позорного рабства». И далее следует поразительно смелый вывод: «Крестьянское движение в эти годы не приняло такого характера и таких размеров, чтобы вырвать все дело из рук царской бюрократии и помещичьего класса и разрешить его по-революционному, в соответствии с интересами народа»{66}.

В главе, посвященной подготовке реформы, автор (Е.А. Мороховец) показывал, как программа крестьянского освобождения рождалась в борьбе различных группировок правительственной бюрократии и помещиков. Важно, что автор отказывался изображать правительство выразителем помещичьих интересов, а сами помещики представали как крайне неоднородный социальный слой{67}. Вслед за Б.П. Козьминым авторы указывали, что, по крайней мере до конца 1850-х гг., А.И. Герцен «определенно высказывался за мирный характер реформы, против революционных потрясений»{68}. Правда, Н.Г. Чернышевский изображался последовательным (за исключением нескольких месяцев после издания рескриптов Назимову) революционером. К сожалению, это издание так и не вышло в свет, остался лишь макет, отпечатанный ограниченным тиражом.

Новый удар по концепции Нечкиной нанесли работы П.А. Зайончковского о подготовке и проведении крестьянской реформы. Процитировав дежурные высказывания В.И. Ленина о революционной ситуации, Зайончковский, обращаясь к фактическому материалу, поставил, в сущности, концепцию Нечкиной под сомнение. Во-первых, исследователь высказал критические замечания в адрес тех авторов, которые занимались исследованием крестьянского движения. По словам Зайончковского, они стремились «преувеличивать размеры крестьянских волнений (руководствуясь принципом: чем больше крестьянских волнений, тем ценнее исследование)». Реальный уровень крестьянского недовольства накануне реформы не представлял серьезной угрозы. Основываясь на выводах В.К. Яцунского, исследователь утверждал, что участники крестьянских выступлений составляли «несколько десятых процента общей численности мужского взрослого населения крепостных крестьян»{69}. Резко возрастает число крестьянских выступлений не в период подготовки реформы, а после объявления воли{70}. Иными словами, не подъем крестьянского движения вызвал реформу, а реформа, разочаровавшая крестьянство, породила подъем крестьянского движения. При этом, однако, сам подъем был крайне недолгим, и уже с июня 1861 г. начинается спад.

Второй важный аспект заключается в том, что исследователь показал крайнюю слабость революционного подполья. В ходе подготовки преобразований не только Герцен и Огарев, но и Чернышевский, по крайней мере до 1859 г., искали возможность компромисса с правительством и либеральной общественностью. Зайончковский одним из первых обратил внимание на так называемые либеральные статьи публициста «Современника», прославлявшие реформу и ее инициатора Александра II. Чернышевский, по словам Зайончковского, пытался сплотить «все силы, заинтересованные в отмене крепостного права»{71}. Утверждению Нечкиной о наличии в канун реформы мощной революционной организации противоречит тот факт, что количество «подстрекателей» из числа разночинцев, которые вели революционную агитацию среди крестьян, было крайне невелико. В 1861 г. было арестовано всего лишь 22 человека, при этом материалы не позволяли утверждать, что они были членами организации «Земля и воля»{72}.

В этих условиях становится понятным, что правительство было не пассивной стороной, вынужденной идти на уступки под давлением революционной угрозы, а активным проводником реформистского курса. Вызывает реформу не крестьянское движение и угроза революционного взрыва, а «объективный ход истории», отставание страны от ведущих европейский держав, наглядно продемонстрированное печальным исходом Крымской войны. Важным было и наблюдение Зайончковского о расхождениях правительственного курса с нуждами и чаяниями дворянства. Таким образом, правительство под пером историка приобретало значение достаточно самостоятельной силы.

Книга П.А. Зайончковского вызвала резкую и пристрастную критику академика. По словам М.В. Нечкиной, революционная ситуация фигурирует у Зайончковского «лишь как абстрактное определение», а сама книга «во многом откатилась назад в историографическом плане»{73}.

Итак, уже к середине 1950-х гг. многие фундаментальные составляющие концепции революционной ситуации были поставлены под сомнение. Необходимость ее модернизации была обусловлена и началом «оттепели», которая привела к своеобразной реабилитации идейного отца революционной ситуации и одновременно к ревизии основополагающих конструкций той концепции, у истоков создания которой он находился. Попытку обновить концепцию предприняла сама М.В. Нечкина. В 1958 г. при Институте истории была организована группа по изучению революционной ситуации, которая начала выпуск непериодических сборников «Революционная ситуация 1859–1861 гг.» (с 1960 по 1986 г. было выпущено 9 сборников). Серьезно расширилась источниковая база. По инициативе М.В. Нечкиной было осуществлено факсимильное переиздание «Колокола», «Полярной звезды» и другой печатной продукции Вольной русской типографии. Новые источники по истории польско-русских революционных связей и истории русского революционного движения были опубликованы в связи со 100-летием Польского восстания 1863 г.{74}, вышли в свет тома «Литературного наследства», содержавшие документы из «пражской» и «софийской» коллекций, об уровне и формах крестьянской борьбы позволяли судить документальные сборники «Крестьянское движение в России», охватившие период 1856–1869 гг. Некоторое ослабление идеологического контроля позволяло расширить круг исследовательских тем. Новые задачи, стоявшие перед исследователями, сформулировала в ряде программных статей М.В. Нечкина. Принципиально новым было признание правительственной политики проблемой, заслуживающей самостоятельного изучения, наряду с комплексным изучением всей совокупности реформ, правда, опять-таки как побочного продукта классовой борьбы{75}. Был поставлен вопрос о выходе исследовательской проблемы за «канонические» рамки 1859–1861 гг. Признано, что революционная ситуация формируется с началом Крымской войны, а заканчивается не ранее Польского восстания. Положение на национальных окраинах (прежде всего в Польше, Западном крае и Прибалтике) также выделяется в отдельный предмет изучения. В сборниках, редактируемых М.В. Нечкиной, широко представлены статьи, посвященные истории либерального движения периода подготовки реформы. Благодаря переизданию «Голосов из России», снабженного объемным и добротным комментарием, расширилась источниковая база изучения либерального движения.

Вместе с тем М.В. Нечкина продолжала предпринимать титанические усилия, чтобы навязать коллегам единственно правильную схему изучения времени преобразований. Правительственным мерам в крестьянском вопросе, по мнению исследовательницы, всегда предшествует подъем крестьянского движения. В пылу увлечения собственной концепцией Нечкина готова была выдать желаемое за действительное. Казалось бы, какую опасность для правящих кругов может представлять трезвенное движение? Однако, по ее утверждению, «невиданное ранее “трезвенное движение” крестьян 1859–1869 гг. потрясало губернии. <…> Это были не спорадические вспышки гнева крестьян против жестоких помещиков — уже что-то новое чувствовалось в протесте против правительственного мероприятия — “винных откупов”»{76}.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Владимир Поляков Страшная правда о Великой Отечественной. Партизаны без грифа «Секретно»

Из книги Страшная правда о Великой Отечественной [Партизаны без грифа «Секретно»] автора Поляков Владимир Евгеньевич

Владимир Поляков Страшная правда о Великой Отечественной. Партизаны без грифа


§ 1. Начальный этап преобразований. 1985-1986

Из книги История России ХХ — начала XXI века автора Милов Леонид Васильевич

§ 1. Начальный этап преобразований. 1985-1986 Периодизация перестройки. Время, когда СССР возглавлял М. С. Горбачев (с середины марта 1985 г. до конца декабря 1991 г. он занимал посты генерального секретаря ЦК КПСС и Президента СССР), вошло в историю под названием «перестройка».


Глава 11. Истоки революции. Первая революционная ситуация

Из книги Сумерки Российской империи автора Лысков Дмитрий Юрьевич

Глава 11. Истоки революции. Первая революционная ситуация Где начался исторический перелом, ознаменовавший развал Российской империи? Какие движущие силы вели страну к революциям 1917 года, какой идеологии придерживались революционеры, какова была их поддержка в обществе?


Миф № 17. Трагедия 22 июня 1941 года произошла потому, что …главной причиной неудачного начала Великой Отечественной войны стала ошибка советского руководства в оценке военно-политической оценке обстановки накануне войны

Из книги Трагедия 1941 года автора Мартиросян Арсен Беникович

Миф № 17. Трагедия 22 июня 1941 года произошла потому, что …главной причиной неудачного начала Великой Отечественной войны стала ошибка советского руководства в оценке военно-политической оценке обстановки накануне войны Сколько не объясняй, что разведку не в чем


Глава пятнадцатая. Революционная ситуация.

Из книги Утопия у власти автора Некрич Александр Моисеевич

Глава пятнадцатая. Революционная ситуация. Революции не может быть. Потому что наша революция была последней. Евгений Замятин, «Мы» Когда популярный герой русских сказок Иванушка попадал в трудное положение, терпел неудачу, приходивший ему на помощь мудрец говорил,


Революционная ситуация ив рубеже 70-80-я годов. Политическая реакция 80-х — начала 90-х годов

Из книги История России от древнейших времен до начала XX века автора Фроянов Игорь Яковлевич

Революционная ситуация ив рубеже 70-80-я годов. Политическая реакция 80-х — начала 90-х годов На рубеже 70-80-х годов XIX в. в России сложилась вторая революционная ситуация, все признаки которой были налицо. Реформы 60-70-х годов не разрешили противоречий между ростом


Глава 2 Орден госпитальеров в отечественной и зарубежной историографии

Из книги Орден госпитальеров автора Захаров Владимир Александрович

Глава 2 Орден госпитальеров в отечественной и зарубежной историографии История ордена госпитальеров, как правило, рассматривается в исследованиях, посвященных общей истории Мальтийского ордена. Она нашла отражение в огромном списке литературы, изданной, в основном, в


2. Великая реформа

Из книги Трагедия России. Цареубийство 1 марта 1881 г. автора Брюханов Владимир Андреевич

2. Великая реформа


1. Краткий анализ историографии Второй мировой и Великой Отечественной войн

Из книги Что мы знаем и чего мы не знаем о Великой Отечественной войне автора Скороход Юрий Всеволодович

1. Краткий анализ историографии Второй мировой и Великой Отечественной войн Этот раздел статьи можно было бы назвать «Вместо предисловия» или «Обоснование лозунга: установление правды о Великой отечественной войне, доведение этой правды до широких масс и сохранение её


Обострение политической борьбы. Революционная ситуация

Из книги География, История и Культура Англии автора Кертман Лев Ефимович

Обострение политической борьбы. Революционная ситуация К началу XVII в. в Англии созрели экономические, политические и идеологические предпосылки буржуазной революции. Буржуазия и новое дворянство, вооруженные революционной идеологией пуританства, все чаще вступали в


Д. В. Ковалев. К оценке соотношения людских потерь СССР и Германии в ходе Великой Отечественной войны

Из книги Великая Отечественная – известная и неизвестная: историческая память и современность автора Коллектив авторов

Д. В. Ковалев. К оценке соотношения людских потерь СССР и Германии в ходе Великой Отечественной войны Определение масштабов людских потерь, анализ их причин, динамики, характера и соотношения являются ключевыми вопросами в исследовании истории войн. Вторая мировая и


И. А. Курляндский. Политика государства в отношении Русской православной церкви в годы Великой Отечественной войны: проблемы историографии

Из книги Великая Отечественная – известная и неизвестная: историческая память и современность автора Коллектив авторов

И. А. Курляндский. Политика государства в отношении Русской православной церкви в годы Великой Отечественной войны: проблемы историографии Тема статьи настолько объемна, что я затрону только основные черты явления и некоторые важные моменты историографии на


С. В. Маркова. Особенности историографии Великой Отечественной войны в провинциальном краеведении

Из книги Великая Отечественная – известная и неизвестная: историческая память и современность автора Коллектив авторов

С. В. Маркова. Особенности историографии Великой Отечественной войны в провинциальном краеведении История развития воронежского краеведения, изучения региональных событий истории минувшей войны соответствует основным периодам становления отечественной


Владимир Лапин. РЕФОРМА ПОСТОЙНОЙ ПОВИННОСТИ В РЯДУ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ ЭПОХИ АЛЕКСАНДРА II

Из книги Александр II. Трагедия реформатора: люди в судьбах реформ, реформы в судьбах людей: сборник статей автора Коллектив авторов

Владимир Лапин. РЕФОРМА ПОСТОЙНОЙ ПОВИННОСТИ В РЯДУ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ ЭПОХИ АЛЕКСАНДРА II 8 июня 1874 г. Александр II утвердил мнение Государственного совета «О преобразовании воинской квартирной повинности». В действие новый закон вводился с 1 января 1875 г. на всей территории


"Устная история" в отечественной историографии[123]

Из книги Устная история автора Щеглова Татьяна Кирилловна

"Устная история" в отечественной историографии[123] Устные свидетельства в ранней истории: летописание, хроники. Записной приказ и история XVI–XVII вв. Сбор и использование устной информации в истории и краеведении в XIX в. В. Я. Богучарский и сбор воспоминаний о революционном