Министр финансов, желающий быть премьером

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Министр финансов, желающий быть премьером

Новая конституция вступила в силу летом 1788 г. В начале 1789 г., почти через 12 лет после создания североамериканской республики, был избран первый глава исполнительной власти страны. Затем появились три министерства — госдепартамент, финансов и военное, — за создание которых Гамильтон ратовал еще в конце 70-х годов. Так был заложен фундамент кабинетной системы. Определить же основы внутренней и внешней политики нового правительства оказалось делом гораздо более сложным, чем формирование механизма государственной власти.

Если судить по закрепленным конституцией принципам, определение основ американской политики зависело прежде всего от президента. Но Джордж Вашингтон, занявший президентское кресло, как выяснилось, не претендовал особенно на эту роль. Зато о ней во сне и наяву грезил первый министр финансов США — Александр Гамильтон. Президент не противился этому[69]. Честолюбивые амбиции Гамильтона натолкнулись, однако, на серьезнейшее сопротивление государственного секретаря Томаса Джефферсона. Вскоре они возглавили две партии, получившие название федералистской и республиканской[70]. Федералисты выступали в защиту торгово-промышленного развития США, а джефферсоновцы являлись поборниками аграрного пути. В политической области первые выступали за консервацию, а вторые за развитие демократических преобразований Американской революции.

Гамильтон вступил на пост министра финансов с готовыми идеями, которые он представлял на суд широкого общественного мнения в течение 10 лет. Теперь надлежало облечь эти идеи в экономическую программу федерального правительства, что и было сделано менее чем за два года в нескольких докладах конгрессу: «Об общественном кредите» (14 января 1790 г.), «О национальном банке» (13 декабря 1790 г.), «О монетном дворе» (28 января 1791 г.), «О мануфактурах» (5 декабря 1791 г.).

Экономическая программа Гамильтона преследовала цели упрочения союза государства и буржуазных кругов, закрепления за правительством регулирующей роли в развитии национального хозяйства, поощрения развития промышленности, ее опережающего прогресса в сравнении с сельским хозяйством.

В докладе «Об общественном кредите» Гамильтон подводил экономическую основу под унию между правительством и крупными капиталистами. Одной из главных потребностей государства, говорил он, является потребность в кредите. Но чтобы получить его, нужно научиться исправно расплачиваться с долгами. Для начала, поставил вопрос ребром Гамильтон, необходимо погасить по нарицательной стоимости все внешние и внутренние долги конгресса и штатов. От этих слов многие делегаты содрогнулись: национальный долг составлял 80 млн. долл. Джефферсоновские республиканцы же увидели в предложении министра происки капиталистического дьявола: львиная доля внутренних долгов состояла из «солдатских» сертификатов, которые от первоначальных владельцев, утративших в них веру, перекочевали в руки денежных воротил. Учитывая, что спекулянты скупали у солдат сертификаты за 10–12 % их нарицательной стоимости, можно было легко сосчитать, что их барыши в случае осуществления плана Гамильтона составили бы до 1000 %. Это было явное надувательство правительства и налогоплательщиков, и демократы решили дать бой министру финансов.

Их контрпредложение было очень простым: оплатить по нарицательной стоимости только сертификаты, находившиеся в руках первоначальных владельцев, а остальные облигации оплачивать по фактической стоимости или вовсе аннулировать. Гамильтон разъяснил противникам, что цель заключалась вовсе не в том, чтобы аннулировать долг, а в том, чтобы выплатить его людям, которые затем с радостью предоставят новые кредиты правительству. А такими людьми были как раз не бывшие солдаты, а ограбившие их спекулянты. В конце концов джефферсоновцы были вынуждены уступить натиску министра финансов.

Гамильтон смог обнаружить только два источника расплаты с кредиторами: повышение пошлин на ввозимые иностранные товары и увеличение акцизных сборов с производства и продажи рома и виски. Богатые винокуры Новой Англии — производители рома — ничуть не пострадали от акцизных сборов, утвержденных конгрессом в 1791 г.: они перекладывали тяжесть налога на потребителя, повышая цены. Зато занимавшиеся варением виски мелкие фермеры Запада, имевшие ограниченные возможности выхода на рынок, лишились главной статьи дохода. Т. Джефферсон и его сторонники увидели в налоговой политике Гамильтона, которая совершенно не затрагивала интересов промышленников и торговцев, тонко рассчитанный удар по интересам фермеров.

Подлинной победой Гамильтона явилось создание в 1791 г. Национального банка. Конгресс после недолгих дебатов о его конституционности уступил министру финансов и в этом вопросе. Уж очень настойчиво убеждал он в том, какие выгоды сулит США финансовый гигант. Обещания Гамильтона основывались на анализе практики английского банка. Национальному банку отводилась функция кредитования государственных и частных нужд и эмиссии бумажных знаков. Ему приписывалась чудотворная роль источника увеличения капиталов и богатства нации. Банк, объявлял Гамильтон, будет предоставлять кредиты не только за счет имеющихся фондов, но и станет выпускать банкноты сверх своих запасов благородных металлов. Так будет создан искусственный капитал, который явится мощным дополнительным рычагом воздействия на развитие промышленности и торговли[71].

В годы войны Гамильтон был одним из ярых противников безудержной эмиссии бумажных денег штатами, объявлял ее причиной краха экономики. В 90-е годы в его речах проскальзывала та мысль, что инфляция инфляции рознь. Инфляция — зло, когда является результатом анархии, разобщенности в действиях множества банков. Но она же превращается в благо, когда осуществляется под жестким контролем банковской монополии, соразмеряется с фондами банка и процентами с кредитов, которые представляют возврат уже с реального капитала и гасят инфляцию. Гамильтон с его идеями искусственной инфляции и капиталотворческой роли кредита с полным основанием может считаться одним из основоположников теории о способности банков посредством проводимых ими кредитных операций создавать новые капиталы.

Национальный банк США был создан совместно государством (ему принадлежала одна пятая часть всех акций) и крупными банкирами, что соответствовало замыслам министра финансов об упрочении унии между правительством и капиталистами. Вкладчиками банка стали многие владельцы скупленных «солдатских» сертификатов; взамен обесцененных долговых обязательств Континентального конгресса они приобретали полноправные акции с гарантированным годовым доходом.

С особой настойчивостью проповедовал Гамильтон идею создания в стране крупных мануфактур. На возражения критиков, доказывавших несостоятельность плана развития в США больших предприятий в силу нехватки рабочих рук и отсутствия крупных состояний, он приводил весомые контраргументы. Ручной труд на предприятиях, указывал Гамильтон, уступает место машинному и при условии энергичного внедрения новых технических изобретений на американских мануфактурах дефицит рабочей силы может быть легко преодолен. Кроме того, в США, по его мнению, совершенно не использовался английский опыт по привлечению на мануфактуры женщин и детей. Что же касается отсутствия в стране достаточного количества крупных индивидуальных состояний, необходимых для массового развития больших предприятий, то эта проблема, разъяснял Гамильтон, будет легко разрешена с созданием Национального банка, который предоставит ссуды на любые суммы любому количеству предпринимателей.

Последней, важнейшей частью экономической программы Гамильтона явилось государственное покровительство развитию промышленности. Министр финансов предложил на рассмотрение конгресса широкую серию протекционистских мер: защитительные или даже, если необходимо, запретительные ввозные пошлины на товары-дубликаты отечественной продукции, запрещение вывоза сырья из страны и поощрение в случае его нехватки ввоза из-за границы; способствование изобретениям и открытиям внутри страны и внедрение в американской промышленности технических достижений других стран; государственный надзор над качеством производимой продукции; строительство новых дорог, каналов и улучшение старых и т. д.[72]

Гамильтон требовал предоставления правительству «универсальной направляющей власти» в торгово-промышленном развитии США, необходимой для поощрения национальной торговли и мануфактур. Он выдвинул концепцию развития американской торговли и промышленности на путях «активной коммерции». «Активная коммерция», разъяснял он суть вводимого в политический словарь соотечественников понятия, означает для нации интенсивное мореплавание, превышение вывоза товаров над ввозом, процветание мануфактур, наиболее полное использование внутренних экономических ресурсов. «Активная коммерция», доказывал он, обеспечит США независимое, а потом и лидирующее экономическое положение в мире. В этом ее отличие от «пассивной коммерции», которая неизбежно восторжествует в США, если они сохранят приверженность к «саморегулируемой торговле», и которая приведет к экономическому порабощению страны иностранными державами[73].

Гамильтон при этом не был противником экономического либерализма вообще и сторонником всякого регулирования промышленности и торговли. Он решительно осуждал, например, регламентацию цен, товарной продукции, т. е. те виды регулирования, которые препятствовали частнокапиталистическому накоплению и экономическому росту. Гамильтон принимал только такое регулирование, которое обеспечивало бы возможность наиболее полного развития национальных производительных сил. Конкуренция в его схеме должна была оставаться единственным регулятором экономических связей на внутреннем рынке. Но в то же время государство призвано было оградить национальную промышленность от конкуренции извне.

Такова была обширная экономическая платформа министра финансов, которая и получила название «гамильтоновского пути развития США». Совершенно очевидно, что это был путь развития торгово-промышленного капитализма. Сторонникам Джефферсона, которые выступали за аграрное развитие США, министр финансов пытался доказать, что рост фабрик и городов благоприятно отразится и на развитии сельского хозяйства, ибо одним из его следствий будет увеличение спроса на продукцию фермерства. Конгресс внял доводам министра финансов и быстро приступил к осуществлению его рекомендаций на практике. Начал он с самого простого — повышения пошлин на ввозимые товары.

К 1792 г. основные экономические планы Гамильтона нашли законодательное воплощение. Честолюбивые помыслы министра финансов не были, однако, удовлетворены. Он мечтал о других министерских постах. В 1794 г. в его руках оказалось сразу два правительственных портфеля — глава военного ведомства Нокс ушел в отставку, и Гамильтон с радостью занял еще одно министерское кресло. Во время короткого пребывания вождя федералистов на новом посту летом 1794 г. в четырех графствах Пенсильвании вспыхнуло восстание фермеров. Гамильтон немедленно определил его как якобинский заговор с целью переворота в стране на французский манер. Он потребовал двинуть в Пенсильванию федеральное ополчение.

Используя полномочия военного министра, Гамильтон сам возглавил выступление федерального воинства против фермеров. По прибытии на место он к величайшему своему огорчению убедился, что подавлять было нечего. Фермеры не обнаружили желания схватиться с 15-тысячной армией. Вместо кровавой расправы пришлось ограничиться арестом и допросами нескольких десятков восставших. Гамильтон как обыкновенный шериф лично участвовал в допросах. Вся эта история вызвала бесчисленные издевки и насмешки со стороны оппозиционной прессы. В демократических кругах имя Гамильтона было окончательно скомпрометировано.

С погромными трудностями столкнулась федералистская партия в проведении своего внешнеполитического курса, рассчитанного на расширение связей с Англией и разрыв уз с Францией. В глазах многих американцев, в памяти которых еще была свежа антиколониальная борьба против Лондона и военно-политическая помощь Франции в этой борьбе, внешняя политика федералистов являлась надругательством над заветами революции и национальными интересами. От федералистов потребовались огромные усилия, чтобы представить в выгодном свете свою внешнеполитическую доктрину и привлечь на свою сторону общественное мнение.

Они утверждали, что курс на расширение экономических и политических связей с Англией носит тактический характер и служит наиболее верным средством для обеспечения в конечном итоге прочной политической независимости и экономической самостоятельности США.

США, утверждал Гамильтон в записке Вашингтону в 1790 г., смогут стать могущественной державой только в условиях длительного мира и ради его поддержания можно пойти на определенные, и даже крупные, уступки Англии.

Аргументы, обосновывающие преимущества экономического и политического сближения с Англией, подкреплялись развернутой антифранцузской пропагандой. Антифранцузские настроения федералистов, равно как и их проанглийские взгляды, возникли не вдруг, а вследствие достаточно сложной эволюции и отразили глубокие изменения, происшедшие на международной арене в период после окончания войны США за независимость. Причины, заставившие федералистов решительно отречься от идеи американо-французского союза 1778 г., которой США оставались верны в годы антиколониальной войны, определялись в первую очередь изменением международного положения и социально-политического облика Франции под воздействием Великой Французской революции.

Одним из первых выражений глубоко прагматичной подоплеки антифранцузской доктрины федералистов можно считать суждения Гамильтона, высказанные в 1790 г., когда еще далеко не раскрылись демократические и радикальные тенденции Французской революции, ставшие главным объектом критики в поздней федералистской пропаганде. При определении стратегической линии американского правительства в отношениях с Францией, доказывал Гамильтон, необходимо исходить из того, что бывшая союзница США уже не может рассматриваться в качестве стабильной, а следовательно, сильной и надежной политической системы. Союз с государством, находящимся в состоянии дестабилизации, заключал он, чреват для США опасными и непредсказуемыми последствиями.

По мере развития революции во Франции, осуществления ею социально-политических мер, отвечающих интересам плебса, вожди федералистов делают особый акцент на несовместимость деяний Французской революции с благоприятными для буржуазии условиями общественного развития. Лидеры федералистов настойчиво проводили мысль о том, что Французская революция якобы представляет собой поругание идеалов, начертанных на знамени Американской революции 1776 г. Некоторые среди них, подобно Ф. Эймсу, отрицали Французскую революцию, вообще, — другие — X. Г. Отис, Р. Г. Харпер, А. Гамильтон — не принимали ее якобинского этапа, доказывая, что в ходе него были «преданы» заветы 1789 г. Критика якобинского этапа, который постепенно стал отождествляться в федералистской пропаганде с Французской революцией в целом, являлась для них одновременно и способом идеологической борьбы с джефферсоновцами, которых в США стали именовать «якобинской партией».

Облачась в тогу ревнителей «прав человека», лидеры федералистов преподносили акты якобинской революционно-демократической диктатуры, которая пренебрегала принципами буржуазной законности ради защиты социально-экономических интересов плебса и сокрушения контрреволюции, как вызов основополагающим «естественным правам» человека, среди них и «праву на жизнь»[74]. Характерной чертой критики федералистами Французской революции было то, что при рассмотрении бесспорных даже с буржуазной точки зрения ее достижений (например, замены монархии республикой) они заостряли внимание не на историческом смысле данных явлений, а на «противозаконных» способах и методах, которые использовались революционной властью. Так, Гамильтон тщательно приводил факты, призванные убедить американцев, что члены Национального конвента, вынесшего смертный приговор Людовику XVI и объявившего Францию республикой, были избраны не на основе свободного волеизъявления французов, а являлись креатурами Якобинского клуба. Факт провозглашения Франции республикой не имел для Гамильтона никакого значения в сравнении с тем обстоятельством, что деятельность Национального конвента означала отход от принципов буржуазного представительного правления[75].

Антифранцузская доктрина федералистов не претерпела существенных изменений и после падения якобинской власти; термидорианская диктатура и бонапартистский режим рассматривались как закономерные установления революции, продолжавшие «беззакония» якобинцев. Якобинская власть и термидорианская диктатура, Робеспьер и Наполеон измерялись единой меркой.

Особое место в пропаганде федералистов занял тезис о якобы агрессивном характере Французской революции. Начало активной разработки этого тезиса относится к моменту объявления Францией войны крупнейшим европейским державам, выступившим на стороне контрреволюции (1792–1793 гг.). В июне-июле 1793 г. ведущий орган федералистов «Газетт оф зе Юнайтед Стейтс» опубликовал семь статей Л. Гамильтона под общим названием «Пасификус», где этот тезис получил законченное обоснование.

Объявление Францией войны Пруссии, Австрии, Англии, Испании и другим европейским державам послужило Гамильтону дополнительным аргументом для нападок на франко-американский договор 1778 г. Поскольку этот договор определял военно-политический союз между двумя странами как оборонительный, доказывал Гамильтон, постольку американцы вправе отречься от какой-либо помощи Франции, выступившей в качестве «агрессора». Попутно глава федералистов пытался раскритиковать и то положение джефферсоновцев, что помощь США со стороны Франции в борьбе за республиканские идеалы в годы войны за независимость накладывала теперь определенные моральные обязательства на американцев. Возражения, приводимые Гамильтоном, звучали внешне правдоподобно: Франция, писал он, помогала США отнюдь не из-за симпатий к Американской республике, а исходила из собственных корыстных интересов, стремясь ослабить главного европейского противника — английскую монархию. Однако при этом Гамильтон «упускал» из виду, что корыстные мотивы характеризовали в годы войны за независимость позицию французского монарха, а не французской нации[76].

В 1793 г. Джефферсон, осознав тщетность борьбы с внешнеполитической линией министра финансов, ушел в отставку с поста государственного секретаря. Гамильтон особо дорожил этой победой. Препятствия на пути к договору с Англией теперь были полностью расчищены. Подписанный в 1794 г. в Лондоне договор ущемлял национальное достоинство американцев, совсем недавно одержавших победу над Англией, и вызвал массовые протесты в стране. Тем не менее ратификация в 1795 г. договора конгрессом свидетельствовала о том, что правящие круги США усвоили гамильтоновскую логику.

Однако силы самого Гамильтона к этому времени были подорваны в жестокой борьбе с противниками, в которой обе стороны не гнушались никаких средств.

В 1793 г. джефферсоновцы докопались до скандальной истории, связанной с Гамильтоном. В 1791 г. в один из дней, когда Элизабет Гамильтон с детьми отдыхала на вилле отца в Олбэни, в доме министра финансов в Филадельфии появилась некая миссис Мэри Рейнольдс. Проявив, по-видимому, незаурядные актерские способности, она поведала Гамильтону о злодеяниях своего супруга, бывшего служащего министерства финансов, оставившего ее без средств к существованию. После этой встречи между министром финансов и миссис Рейнольдс завязалась любовная интрига. Кульминацией всего дела стал день, когда Гамильтон получил письмо от Джеймса Рейнольдса, в котором тот обнаружил прекрасную осведомленность о тайной связи своей жены. За молчание оскорбленный супруг требовал доллары. Что касается миссис Рейнольдс, то она немедленно перестала встречаться со своим возлюбленным. Гамильтону удалось откупиться от шантажа супругов-заговорщиков при помощи круглой суммы. Но все же скрыть скандальное дело от противников министр финансов не смог.

В 1795 г. Гамильтон, не выдержав новых нападок со стороны оппозиционной прессы в адрес неудачливого воителя против пенсильванских фермеров, вышел в отставку. Он рассчитывал переждать, пока улягутся страсти, чтобы потом вновь окунуться в большую политику. Обстоятельства, однако, не благоприятствовали осуществлению его планов. В 1797 г. главой правительства США стал Джон Адамс, выдвинувшийся в лидеры федералистов. Он не мог забыть, что, будучи вице-президентом при Вашингтоне, не оказывал никакого влияния на дела кабинета, в то время как министр финансов диктовал в нем свою волю. Адамс теперь и близко не хотел подпускать к дверям кабинета духовного вождя своей партии. Он рассвирепел и сделал строгие внушения членам своего правительства, проведав однажды, что Гамильтон пытается воздействовать на них закулисными методами. Не ладились у Гамильтона дела и в собственном штате. Здесь непреодолимые препятствия на пути к власти поставил ему лидер оппозиции Аарон Бэрр. Вступив в схватку с Адамсом и Бэрром, Гамильтон все более увязал в низкопробной политической интриге.

В 1800 г. на пост президента США претендовали сразу три заклятых врага Гамильтона — Дж. Адамс, А. Бэрр и Т. Джефферсон. У бывшего министра финансов едва теперь хватало времени на то, чтобы вынашивать и осуществлять мстительные замыслы. Сначала он сочинил злобный памфлет против Адамса, в котором обвинял его во всех смертных грехах. Инсинуации Гамильтона вызвали возражения даже у его близких друзей, уговоривших его воздержаться от публикации памфлета. Однако копия памфлета уже была в руках агентов Бэрра, которые незамедлительно предали его огласке. В результате американцы могли убедиться в том, что обуреваемый жаждой мести Гамильтон готов был внести раскол в ряды собственной партии в тот момент, когда шансы на успех у их противников были необычайно велики.

После этого Гамильтон направил все свои силы и энергию на борьбу с Бэрром. Когда последний обеспечил себе большинство среди выборщиков от Нью-Йорка, Гамильтон обвинил его в мошенничестве и потребовал от губернатора штата Джея организовать новое голосование. При этом он вдруг вспомнил о «праве народа» восстать против политических злоупотреблений[77]. Джей отказал Гамильтону в его требовании. В финале выборной гонки 1800 г. два кандидата республиканской партии А. Бэрр и Т. Джефферсон, имели абсолютно равное число выборщиков. В первый и последний раз в американской истории право избирать президента страны оказалось за палатой представителей конгресса США. В ней же большинство составляли федералисты, которые, не сумев провести своего кандидата на пост президента, теперь думали, кого из двух лидеров враждебной партии предпочесть. Гамильтон, который жил одной страстью — мстить Бэрру, агитировал своих проголосовать за Джефферсона, заверяя их, что бывший государственный секретарь — достаточный прагматик и, став президентом, не посмеет посягнуть на основы политики, проводившейся в 90-е годы федералистами. Палата представителей США избрала президентом Томаса Джефферсона.

Взаимоотношения Гамильтона с республиканской партией в Нью-Йорке и ее лидером Бэрром еще более обострились. Их развязка принесла настоящую трагедию в семью Гамильтона. Первой жертвой в этой трагедии стал старший сын Гамильтона Филип. В один из ноябрьских вечеров 1802 г. Филип с приятелем оказался на спектакле местного театра. Молодые люди, бывшие явно навеселе, позволили себе громко злословить по адресу сидевшего рядом с ними одного из сподвижников Бэрра, Д. Икера. Последний вызвал обоих друзей на дуэль. 23 ноября 1802 г. Филип погиб.

Вскоре эта же участь постигла и самого Гамильтона. 11 июля 1804 г. Бэрр, считавший его виновником вдох своих неудач (последней среди них было поражение на губернаторских выборах в Нью-Йорке в 1802 г.), сошелся с врагом в поединке. Первый же выстрел Бэрра оказался роковым для его противника. Гамильтон скончался от смертельной раны на следующий день, 12 июля 1804 г.

Гамильтон прожил 49 лет, из них 45 лет — в XVIII в. и только четыре года в XIX. Но, по мнению большинства историков, он принадлежит именно XIX, а не XVIII столетию. Во времена Гамильтона, когда США и весь мир только вступали на стезю капиталистического развития, именно оно было прогрессивным. Капиталистический прогресс был, однако, противоречив по своей сути, его плоды узурпировались одним классом, интересы народа всячески ущемлялись. Отношения между людьми подчинялись принципам голого материального расчета, общественные ценности измерялись узкими прагматическими мерками.

Облик, нравы и мораль руководителей буржуазных наций зачастую определялись этими доминантами капиталистического общества. Пороки и недостатки Гамильтона, лидера буржуазии и выразителя интересов молодого американского капитализма, служат ярким тому подтверждением.