Глава XLIII

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава XLIII

(Книга III, глава 11)

О московитских великих князьях, как они в течение 100 лет, один за другим, правили и что при этом случилось достопамятного [146]

Чтобы лучше пояснить свойство полицейского строя и управления у русских, я намерен здесь, в дигрессии или отступлении от моего путешествия, вкратце упомянуть о некоторых великих князьях и о том, что случилось в то время замечательного и имеющего отношение к нашим действиям. Я начну с жестокого тирана и дойду до нынешнего великого князя Алексея Михайловича.

Тиран Иван Васильевич вступил на престол в 1540 г. по Р. X. и вел с соседями своими тяжкие и жестокие войны; много немецких лифляндцев и других пленников привел он в Москву, где потомство их и ныне живет в качестве рабов. Как против христиан, даже собственных своих подданных, так и против турок, татар и язычников он свирепствовал и тиранствовал страшно, бесчеловечно, чтобы не сказать — не по-христиански. Некоторые тому примеры приведены уже выше, в описании города Великого Новгорода, и, действительно, весьма ясно доказано, как несправедливо прославляет его Иовий в начале первой книги своих историй, говоря, будто он был «Christianae religionis cultor sane egregius», т. е. «государь, очень заботившийся о христианской религии». Вероятно, подобного рода внешнее впечатление должно было получиться от него потому, что он осмеливался справлять должность первосвященника, решал споры в духовных делах, ханжески служил сам обедню, пел и исполнял другие церковные церемонии, подобно попам и монахам; часто он за столом весело распевал символ веры Афанасия.

Он имел семь супруг, одну за другою; с первою он произвел на свет двух сыновей: Ивана, которого он сам убил посохом, и Феодора, который наследовал ему в управлении. С последнею женою произвел он сына Димитрия, которого Борис Годунов велел умертвить, как о том будет здесь же рассказано. Тиран умер в 1584 г. по Р. X., 28 марта, на 56 году своей жизни. Он воспринял страшную кончину и с жалким воем и стоном испустил дух свой. Тело его, начав еще при жизни разлагаться, распространяло нестерпимый смрад за несколько дней до смерти, так же как и после смерти.

Феодор Иванович

Сын его, Феодор Иванович, в том же самом году, 31 июля, на 22 году жизни, был венчан в великие князья.

Так как этот великий князь был молод, и разум его не был столь скор и деятелен, как это было бы необходимо при тогдашнем расстроенном состоянии страны (его главным удовольствием и работою было звонить в колокола до и после богослужения, как о том упоминает Соломон Геннинг в «Лифляндской хронике»), то и сочтено было за благо, чтобы государственный конюший Борис Годунов, родной брат великой княгини, помогал ему в качестве правителя.

Этот Борис Годунов, умною рассудительностью своею и осторожным своим управлением, приобрел столь большие заслуги перед страною, а также и любовь, что, по общему мнению, в случае смерти великого князя Феодора Ивановича, а также и молодого государя Димитрия, никто не был более пригоден к управлению, как Борис Годунов. Борис принял это к сведению, и, чтобы тем скорее исполнились мнения и пожелания русских, он велел умертвить молодого государя Димитрия, на девятом году его жизни, через подкупленных для этой цели, с помощью крупных обещаний, придворных служителей. По исполнении этого дела, убийцы, радостные, вернулись в Москву, надеясь получить большие блага от Бориса за столь охотно оказанную услугу. Борис, однако, велел немедленно умертвить убийц, чтобы изменническое дело это осталось неизвестным и тайным, а также тайком поджег Москву в разных местах, чтобы московиты жаловались не столько на смерть Димитрия, сколько на гибель домов и дворов и, ради собственного несчастия, имели повод забыть чужое. Сам он представился весьма огорченным и разгневанным по поводу этого убийства, велел многих углицких жителей ссылкою повергнуть в бедствия, а замок срыть, как место убийства.

Великий князь Феодор Иванович, правивший 12 лет, заболел быстротечною болезнью и умер в 1597 г. по Р. X.

Борис Годунов

Так как Феодор Иванович не оставил наследников, а брата уже не было в живых, то вельможи совещались, кого иметь великим князем, [рассуждая при этом так]: «Правда, в стране много знатных вельмож, из числа которых можно бы выбрать государя, но никто не мудр и не осторожен так, как Борис Годунов; к тому же он привык к управлению, и поэтому он, а не кто иной, должен быть великим князем». Борис же, которому предложена была эта высокая честь, представился, точно он вовсе не намерен принять ее, так как она исполнена хлопот, беспокойства, недружелюбия и вражды; он сказал: «Ему приятнее нести клобук простого монаха, чем корону и скипетр», отправился в монастырь, но, тем не менее, повел интриги с некоторыми вельможами и добрыми друзьями, чтобы они не избрали кого-либо помимо него, а, напротив, — как бы он ни отказывался, — настоятельно упрашивали его, пока он, наконец, не согласится. Все и было сделано по его желанию и хотению. Когда русские узнали, что он отправился к сестре своей в монастырь, они, в больших толпах, направились к нему, упали с плачем на землю и умоляли, чтобы он не спешил с пострижением, так как они желают избрать его в великие князья. Наконец, их слезы и мольбы сестры смягчили его, и он принял корону, которой он давно уже домогался и которую ни за что не уступил бы другому. Таким путем Борис Годунов в 1597 г. по Р. Хр. избран в великие князья.

В правление его устроил возмущение русский монах, по имени Гришка Отрепьев, родившийся в Ярославле, в семье незнатных дворян, но отправленный в монастырь для обуздания дерзости и нахальства. Он выдал себя за Димитрия, сына тирана Ивана Васильевича, и достиг того, что его признали таковым и короновали великим князем. Дело это начато было им следующим образом. Будучи уже юношею на возрасте, притом доброго разума, он, по побуждению и научению старого коварного богатого монаха, тайно отправился в Литву, поступил в слуги к князю Адаму Вишневецкому и прилежною своею службою снискал себе расположение. Однажды, когда господин его, рассердившись из-за какого-то проступка, обозвал его обычным ругательством: «бл. н сын» и ударил по шее, Гришка начал горько плакать и сказал: «Господин, если бы ты знал, кто я, то ты не звал бы меня бл. иным сыном и не обращался бы так со мною!» Когда князь захотел узнать, кто же он такой, он отвечал: он родной сын великого князя Ивана Васильевича; Борис Годунов желал его убить, но, вместо него, велел умертвить священнического сына, бывшего одного с ним возраста и вида. Он же с помощью добрых людей был спасен и уведен в монастырь. При этом он показал золотой крест, осыпанный драгоценными камнями, и, по его словам, повешенный ему на шею при крещении. До сих пор, сказал он, он не желал открывать, кто он, из боязни перед Борисом Годуновым. Затем он пал на колени перед князем и жалобно упрашивал, чтобы тот принял его под свою защиту. Так как этот беглый монах оказался в состоянии рассказать все обстоятельства, в которых он был хорошо наставлен, и к тому же умел красиво согласовать свой рассказ с выражением лица своего, то он побудил господина своего поверить этой сказке, ему тотчас были подарены великолепные одежды и лошади, и оказана была честь, вполне достойная великокняжеского сына.

Мало-помалу в стране стало известно, что нашелся истинный наследник великокняжеского престола, чудесным образом спасенный Богом из рук врагов. Этому рассказу поверили тем более, что великий князь Борис, смущенный слухами, обещал много денег и имений тем, кто бы доставил ему в руки предполагаемого Димитрия. Димитрия этого, тем временем, чтобы доставить ему больше безопасности, отправили в Польшу, где он был хорошо принят воеводою сандомирским; здесь ему обещали помочь поскорее занять отцовский престол, если он, со своей стороны, пожелает, по возведении на этот престол, насадить в Москве католическую религию. Димитрий не только соглашается на все это, но даже сам втайне принимает римско-католическую религию и, кроме того, обещает взять в супруги дочь воеводы и сделать ее великой княгинею. Это предложение сильно понравилось воеводе. [Самозванца] представили к королевскому польскому двору, где, в убеждении, что он сын великого князя, его великолепно приняли и угощали. Частью в надежде на величие своего будущего зятя, частью из желания распространить свою религию, воевода положил на это дело все свои силы; совместно с другими польскими вельможами он поставил на ноги большое войско, с которым Гришка явился в Россию и повел против великого князя открытую, весьма кровопролитную войну. Действовал он при этом успешно, занимал один дом и город за другим, приобрел много приверженцев, причем и некоторые военачальники, которых Борис высылал против него, перешли на его сторону. Все это так поразило великого князя, что 13 апреля 1606 г. по Р. Хр. он умер неожиданною, внезапною смертью.

Феодор Борисович

Вельможи в Москве, правда, избрали теперь [в цари] сына покойного великого князя Бориса — Феодора Борисовича, государя еще весьма молодого. Когда они, однако, увидали, что с течением времени могущество Димитрия становится все большим, они усмотрели в этом плохое для себя предзнаменование, собрались на совет и пришли к мысли, что здесь они имеют дело с истинным Димитрием, которого раньше считали убитым в Угличе. Отсюда они вывели, что у них нет оснований бороться с [истинным] государем страны. Когда общине эти рассуждения были сообщены, то [москвичи], как народ переменчивого нрава, легко склонились к этому мнению и громко стали кричать: «Бог да подаст счастья Димитрию, истинному наследнику страны, и да искоренит Он всех его врагов!» После этого они бегут к Кремлю, хватают только что избранного молодого великого князя и садят его в тюрьму; затем грабят и ссылают всех, кто еще оставались в живых из рода Бориса Годунова. Они посылают к Димитрию, просят, чтобы он явился занять престол отца своего и простил им долгое их сопротивление, вызванное частью незнанием, частью подстрекательством Годуновых. Они сообщают при этом, что уже расчистили ему путь: Феодор Борисович с матерью и сестрою в плену, и они собираются передать их со всем их родом в его власть. Такого известия лже-Димитрий ждал уже давно. Еще до отправления своего в город Москву и в столицу, он отправил вперед дьяка или писца Ивана Богданова, который должен был умертвить молодого великого князя вместе с его матерью и сообщить, будто они сами отравились ядом. Вследствие этого молодой великий князь Феодор Борисович и был удавлен веревкою во второй месяц своего правления, а именно 10 июня 1605 г.

Лжедимитрий

16 июня Лжедимитрий со всей своею силою наконец подступил к городу Москве. Тут московиты высокого и низкого звания вышли ему навстречу, неся великолепные подарки и желая счастья по случаю въезда. 29 июля его с большою пышностью короновали. После этого, чтобы обман был тем менее заметен и чтобы его тем скорее сочли за истинного Димитрия, он велел вновь доставить в Москву мать истинного Димитрия, которую Борис Годунов велел посадить в далекий от Москвы монастырь, — вышел к ней навстречу, с великолепною свитою, любезно принял ее под городом, устроил ей царский стол в Кремле, ежедневно посещал ее и оказывал ей такой высокий почет, какой лишь сын может оказывать родной своей матери. Эта добрая женщина, которая, правда, знала, что ее родной сын был, действительно, убит и что настоящий не может считаться ее собственным, тем не менее дала всему этому совершиться — частью из страха, частью из желания, после столь долго испытанных горя и печали, насладиться подобным почетом и увеселениями; она не противоречила ничему.

Однако Димитрий начал устраивать и соблюдать придворный порядок и строй правительства, обычаи и обыкновения не в том роде, как другие русские и [прежние] великие князья. Он женился на польской, католического исповедания, девице, а именно на дочери воеводы сандомирского; взял большое количество денег и средств из казны и послал их, для великолепного снаряжения невесты, в Польшу; справил брак скорее по-польски, чем по-московитски, а молодая великая княгиня сейчас же, на другой день после брака, должна была снять московитские одеяния и надеть польские. Сам он велел поварам своим готовить телятину и другие кушанья, которых русские не едят, считая их мерзостью. За все время брака он ни разу не сходил в баню, хотя она и готовилась для него ежедневно. Немытый ходил он в церковь, сопровождаемый многими собаками, чем осквернял их святыню. Недостаточно низко кланялся он их святым [иконам] и вообще совершал еще многое другое, причинявшее русским сердечные страдания, так что им пришли иные мысли и они поняли, что обмануты. Среди знатнейших князей страны был Василий Иванович Шуйский, который втайне вел об этом разговоры с другими вельможами и попами и указывал им на великую опасность, которой подвергается, ради этого великого князя, их религия, их страна и люди. «По-видимому, — [говорили они], — он не великокняжеский сын по происхождению и не верный отец отечества, а изменник перед родиною». Поэтому они согласились тайно устранить Димитрия. Однако тайный заговор этот стал известен великому князю, который велел многих русских засечь до смерти, а Шуйского, главу заговора, подвергнуть пытке, сечь кнутом и приговорить к смерти. Когда, однако, его привели к месту казни, и топор уже касался его шеи, великий князь велел объявить ему милость и на этот раз простил его за такой crimen laesae maiestatis, т. е. вину оскорбленного величества, полагая, что, в этом случае, он выказал себя, смотря по обстоятельствам дела, и строгим и справедливым государем, что подданным своим он внушил страх к подобным заговорам и приобрел, в то же время, любовь их к себе.

Русские некоторое время после этого были смирны и покорны ему и, таким образом, внушили своему великому князю чувство полной безопасности, вплоть до дня брака, который совершен был в 1606 г. 8 мая. Когда в это время, вместе с невестою, в город вступили многие поляки и другие иностранцы, большею частью в полном вооружении, то это русским вновь открыло глаза. Князь Василий Шуйский опять призвал знатнейших в городе тайно во двор свой, повторил о великой опасности, которой подвергается их отечество при настоящем великом князе, и говорил, что дальнейшее оставление управления в его руках привело бы, несомненно, к их окончательной гибели. [Он сказал: ] лично сам он уже однажды жертвовал жизнью ради греческой религии и благополучия отечества; готов он и впредь делать то же и изыскивать средства для предупреждения несчастия, если только и они готовы помогать ему. Остальные, не долго думая, обещали и клялись пожертвовать, заодно с ним, имуществом и кровью, только бы он начал то, чего желал.

Это решение держали в тайне и стали ждать случая, который и нашелся в последние дни брачных празднеств. 17 мая, в 9 день брака, ночью, когда великий князь и его приближенные находились в опьянении и сне, — русские поднялись, велели бить в набат во все колокола и быстро вооружили весь город. Прежде всего пошли на Кремль, перебили польскую стражу у ворот, открыли ворота, ворвались в великокняжеские покои, все разграбили и расхитили; великий князь, который думал спастись через окно на площадь среди оставшейся стражи, был схвачен, избит и со многими насмешками вновь отведен в покои. Когда его предполагаемая мать это узнала и, с крестным целованием, спрошена была Шуйским, истинный ли это ее сын, она тотчас ответила: «Нет; она родила лишь одного сына, который в ранней молодости вероломно был умерщвлен». После этого Лжедимитрия застрелили из пистолета. Затем слуги, свадебные гости и другие иноземцы, в том числе многие ювелиры с великолепными драгоценностями, в общей сложности 1700 человек, были немилосердно перебиты. Великую княгиню с ее отцом, воеводою, с братом, равно как и королевских польских послов, отправленных на торжество бракосочетания, захватили в плен и обошлись с ними столь дурно, что, например, благородных женщин насильно валили наземь и бесчестили. Тело Димитрия раздели донага, потащили на площадь перед Кремлем и оставили в течение трех дней лежать нагим, на столе, так что каждый мог видеть и проклинать обманщика. После этого его, правда, закопали в землю, но вскоре вновь выкопали и сожгли.

Князь Василий Иванович Шуйский

Так как все это дело удалось вполне по мысли русских, то они вожака своего, князя Василия Ивановича Шуйского, сделали великим князем и короновали его 1 июня 1606 г. Едва только он вступил в управление, как вновь поднялся новый обманщик, по имени князь Григорий Шаховской, вздумавший воспользоваться хитросплетением бывшего Димитрия. Во время сумятицы в Кремле он достал печать великого князя, отправился вместе с нею, в сопровождении двух поляков, в Польшу, распространяя по дороге, во всех постоялых дворах, слух, будто он Димитрий, и якобы в свалке хитростью спасся от русских: «Так как дело происходило ночью, то они другое лицо приняли за него и убили на его месте; теперь же он желает в Польше собрать новое войско и отомстить московитам за испытанные позор и убытки». Везде он раздавал при этом хозяевам (постоялых дворов] щедрые подарки. Не бывшие в Москве верили этому и сообщали в Москву. Слухи эти опять вызвали не малую смуту. Русским пришлось вести теперь большие войны против этого обманщика, и еще другого, стало быть — уже третьего самозванца. Последний называл себя также Димитрием, родным сыном Ивана Васильевича, но, на самом деле, был сначала в Москве простым писцом. Будучи очень остроумен и красноречив, он приобрел достаточное количество сторонников не только из беглого люда, но и среди больших городов. Сюда присоединялись еще польские вельможи, немало помогавшие ему с тем, чтобы отомстить московитам за испытанный позор. Так как русские зачастую сильно страдали при этом, то они стали винить великого князя Шуйского, полагая, что он несчастлив в правлении своем, так как победа как бы бежит его и склоняется в сторону врагов. «Кровопролития в России, — [думали они], — не прекратятся, пока власть принадлежит ему». Поэтому они, подстрекаемые тремя московитскими господами, а именно: Захарием Ляпуновым, Михаилом Молчановым и Иваном Ржевским [147], в третий год правления его, отняли у него скипетр и корону, отправили в монастырь и здесь, против его воли, постригли в монахи. После этого решили уже не брать из собственной своей среды государя, а иметь великим князем иностранного высокого монарха, рожденного от королевских или великокняжеских родителей. Со стороны величия, близости по языку, нравам и одежде и по другим причинам они не знали более удобного кандидата, как польского королевича Владислава. Поэтому они сделали соответствующее предложение королю польскому, который, на известных условиях, его и принял. Случилось это в 1610 г. по Р. X.

Тут русские опять извлекли своего великого князя Василия Шуйского из монастыря и послали его, вместе с братом его Димитрием Шуйским, русским полководцем, а также еще с третьим братом и несколькими другими русскими господами из рода Шуйских, в плен, к Смоленску, к королю польскому. Под властью короля польского и умер в заточении великий князь и, как говорят, похоронен, близ дороги, между Варшавой и Торном.

Владислав, сын Сигизмунда, короля польского

Король польский дал своему полководцу Станиславу Жолкевскому, стоявшему в это время с войском, с враждебным намерением, перед Москвою, приказание, чтобы, по заключении перемирия, он принял, именем королевича, присягу, стал править делами и оставался в Москве до тех пор, пока Владислав не прибудет лично. Русские согласились на это, присягнули полководцу на имя Владислава и в свою очередь взяли с него присягу, ввели Жолковского с 1000 человек в великокняжеский столичный дворец и оказали ему прием со всякого рода роскошными подарками и угощением. Польское войско, тем временем, мирно стояло вне города, между московитами и польским лагерями была большая дружба, ежедневно обе стороны сходились, и происходил торг. Тем временем поляки поодиночке стали входить в город, ища у горожан пристанища; в конце концов, до 6000 человек оказалось в Кремле и вокруг него; они стали весьма в тягость русским в домах, церквах и на улицах, и горожане предпочитали лучше не иметь никаких дел с поляками, тем более что время приезда нового великого князя, несколько замешкавшегося, показалось им слишком далеким, да и все дело начало казаться подозрительным. Поэтому московиты собрались 20 января 1611 г. на площади перед Кремлем в числе нескольких тысяч, стали сильно жаловаться на большие насилия и распутные действия солдат, совершавшиеся ежедневно по отношению к дочерям, женам и в особенности к святым их; в [иконы] этих последних поляки стреляли из пистолетов. Кроме того, ежедневное содержание 6000 человек в городе стоило больших денег. Они жаловались также, что испытывают помеху во всех своих делах и крайне истощаются поборами; не знают они, далее, что и думать о причинах неприезда вновь избранного великого князя; поэтому они не в состоянии долее выдержать, должны сами позаботиться о своем благополучии и прибегнуть к другим средствам.

Хотя [польский] полководец добрыми словами и старался примирить их с собою и даже назначил суровые наказания некоторым преступникам из числа своих солдат, все-таки русские не удовольствовались этим. Опасаясь всеобщего восстания, поляки расставили сильную стражу, заняли все улицы и ворота и запретили русским попадаться со смертоносным орудием в руках. Это еще более ожесточило русских; они собрались толпами в разных частях города с тем, чтобы полякам пришлось разделиться для борьбы с ними. Поляки же зажгли в разных местах город, так что русские должны были бежать, чтобы не дать погибнуть в пламени своим женам, детям и всему, что им было дорого. Отсюда возник столь сильный пожар и такое кровопролитие, что в течение двух дней обращен был в пепел весь обширный город Москва за исключением лишь Кремля и каменных церквей; погибло более 200000 московитов, а остальные принуждены были бежать из города. После этого Кремль, великокняжеская казна, церкви и монастыри были начисто ограблены, и невероятные богатства в золоте, серебре, жемчуге, драгоценных камнях и иных дорогих вещах были захвачены и отосланы в Польшу. Как рассказывает Петрей, солдаты, из озорства, крупными одиночными жемчужинами заряжали свои ружья и стреляли на воздух. Еще по сию пору русские жалуются на это громадное хищение и, между прочим, на пропажу большого единорога [148], украшенного крупными алмазами и другими драгоценными камнями.

Через 14 дней после этой сумятицы Захарий Ляпунов (перед тем, с двумя соучастниками, добившийся того, что Шуйский был изгнан, а королевич польский избран в великие князья) с несколькими тысячами человек, собранными им в стране, явился под Москву, осадил поляков в Кремле, и, так как они в сражении также были заметно ослаблены, то он нанес им сильный ущерб и добился того, что поляки должны были просить мира, сдать Кремль и снова уйти из страны.

Михаил Феодорович

Когда русские вновь стали хозяевами в стране, они избрали и короновали великим князем Михаила Феодоровича. Случилось это в 1613 г. Отец его был Феодор Никитич, родственник тирана Ивана Васильевича. Когда он оставил брак и вступил в духовное звание, его избрали в патриархи, причем он изменил имя и стал называться Филаретом Никитичем. Сын его, подобно ему, по природе своей был очень благочестив и богобоязнен; отцу своему он, в течение всей его жизни, оказывал великий почет и сыновнее послушание. Когда перед его царским величеством должны были являться послы иностранных государей, отец, по его желанию, со своими клириками, во время публичной аудиенции, сидел по правую руку его. Этот патриарх скончался в 1633 г., незадолго до приезда нашего в Москву.

Великий князь Михаил Феодорович застал, при вступлении своем на престол, в стране большие беспорядки. Он постарался поскорее заключить мир с соседними государями, правил кротко и относился милостиво к иностранцам и туземцам; все говорили, что в стране, в противность тому, к чему русские привыкли, за целые сто лет не было столь благочестивого государя. Он скоропостижно скончался в 1645 г. 12 июля, после правления, продолжавшегося 33 года, 49 лет от роду. Восемью днями позже скончалась и супруга его, великая княгиня. Ему наследовал в правлении сын его [великий] князь Алексей Михайлович, правящий поныне.

Ранее чем продолжать описывать царствование этого великого князя и наблюдавшееся до сих пор состояние России, я хочу упомянуть о новом обманщике, который, при кончине предыдущего и вступлении на престол нынешнего великого князя, не постеснялся прибегнуть к обману вроде прежнего Лжедимитрия и выдавал себя за законного наследника великокняжеского престола.