Глава 8

Глава 8

Ночной ветер стонал над перевалами, капли воды шипели в маленьком костре. Хворост почти догорел, угли излучали тускло-красный свет и разгорались ярче, когда их касался ветер. Дождь прекратился, но крупные капли время от времени скатывались с листьев.

Порой я просыпался, осматривался по сторонам и опять засыпал. Со мной всегда так — не помню ночи, чтобы я проспал много часов подряд. Обычно я открывал глаза и прислушивался, а иногда вставал и обходил лагерь.

Дождь прекратился, и вороной вышел из-под дерева пощипать густую траву. Выше в горах трава была скудной и мало пригодной на корм, здесь она была густой и сочной.

Знаете, как это бывает, когда долго слышишь какой-то звук, но не придаешь ему значения? Вот и сейчас я не сразу сообразил, что приближаются всадники. Скорее всего я даже слышал не звук, а лишь намек, может, шестое чувство предупредило меня об опасности — потому что они двигались в темноте подобно призракам или волкам, вышедшим на охоту. Сильные, уверенные в том, что добыча от них не уйдет.

Они, должно быть, были озадачены и обеспокоены, поскольку я выбрал Тропу Древних, по которой давно никто не ездил. Это была тропа духов, и им не очень-то хотелось их тревожить, особенно ночью. Их лошади выросли в горах, знали все тропки и, наверное, помнили эту долину, потому что здесь росла сочная трава.

Эти всадники наверняка последними выехали со стоянки и по дороге наткнулись на следы апачей, преследовавших моих товарищей. Увидев же следы одинокого всадника, они последовали за ним, уверенные в легкой добыче.

Костер почти не дымил, так что его почти невозможно было учуять, а красный отсвет тлеющих углей скрывался за стеной. И все же они обнаружили меня. Наверное, услышали фырканье вороного.

В лагере было тихо. В костер, зашипев, в очередной раз упала капля. Вороной перестал щипать траву и вскинул голову, слегка всхрапывая. Я сразу же проснулся.

Мгновение лежал, прислушиваясь, затем перекатился и рывком бросился в темноту, услышав свист стрелы. Оглянувшись, заметил, что стрела, пробив одеяло, вонзилась в землю.

Индейцы кинулись на меня не раздумывая. Я ударил прикладом первого попавшегося, промахнулся, и тут же винтовку выбили у меня из рук.

У нас дома, в теннессийских холмах, дерутся довольно часто, особенно на танцах. Девушки ходят на такие сборища, чтобы потанцевать и покрасоваться перед парнями, а парни — чтобы подраться и покрасоваться перед девушками.

Лицом я не вышел, красоваться мне было не перед кем, поэтому оставалось больше времени на драки. А потом в армии, на речных пароходах и… ну, словом, я в свое время дрался достаточно, и когда потерял винтовку, вроде как освободил руки.

Еще один индеец ткнулся в меня, я саданул его по лицу, потом коленом в пах, и он буквально взвился в воздух и упал, я поднял его, отшвырнул в сторону и размашистым ударом влепил в голову надвигающейся на меня тени. Сверкнул нож, мой кулак попал кому-то в лицо, и я услышал, как хрустнула кость.

Я наносил удары обеими руками, боковые и прямые. Апачи боролись неплохо, но к кулачным боям были непривычны, и это давало мне определенное преимущество. Какой-то коренастый индеец схватил меня за руку и за пояс одновременно, намереваясь бросить на землю, но я нажал сапогом ему на ногу чуть повыше пальцев, там где подъем, и он скорчился от боли, отпустил меня, а я съездил ему локтем в ухо.

Оживление в лагере продолжалось несколько минут. Индейцев было несколько, но я был крупнее и сильнее. Один из них прыгнул мне на спину и попытался повалить, но я, схватив его за руку, перебросил через голову и изо всех сил стукнул о каменную стену. Он тяжело упал на камень, завизжал, и в этот момент прозвучал выстрел.

Он раздался неожиданно для всех, откуда-то со стороны, и я увидел, как один индеец упал, а остальные растворились в темноте, волоча за собой и того, которого я швырнул на стену. Индейцы пропадали, словно капли на поверхности лужи. Только что были здесь, а в следующую же секунду словно сквозь землю провалились.

Убитый лежал возле костра, а Гарри, укрывшись шкурой, забился от страха в угол.

— Эй, в лагере, — послышался тихий голос.

— Заходите, коли есть желание, — сказал я, и тотчас же моему взору явилась самая симпатичная девушка из всех, которых мне когда-либо доводилось видеть.

Она была чуть больше пяти футов ростом, быстрой в движениях и носила замшевую охотничью юбку, которая на ней сидела лучше, чем на любой другой женщине. Она вела в поводу маленькую, почти игрушечную лошадку, но винчестер в ее руке был отнюдь не игрушечный, что мог бы подтвердить и труп индейца у костра.

— Меня зовут Дорсет Бинни, — сказала девушка, протягивая мне руку. — Надеюсь, вы простите мой вид.

— Мэм, — с готовностью ответил я. — Вы подоспели так кстати и выстрелили так метко! Для меня совершенно не важно, как вы одеваетесь. — И добавил: — Меня зовут Уильям Телль Сэкетт, а этого мальчика — Гарри Брук, мы его недавно спасли от апачей.

Мы отступили в темноту и прислушались. По-моему, эта банда была сыта мной по горло, но она была не единственной в округе, поэтому следовало поторапливаться.

— Вы освободили и других детей, верно?

— Да, двух мальчиков и девочку.

— Девочка — моя сестра. Собственно, потому я и здесь.

Последних ее слов я не расслышал, потому что уже седлал вороного. В этот момент я был озабочен только тем, чтобы как можно быстрее уйти отсюда. Через несколько часов в окрестные горы нагрянут полчища апачей, и они станут похожи на муравейник.

Девушка отправилась с нами. В течение часа мы ехали по Тропе Древних на север, затем свернули к западу, на тропу, где я не обнаружил никаких следов. Время от времени сквозь разрывы в облаках проглядывали звезды. Черные стены каньона придвинулись ближе, порой нам приходилось объезжать громадные валуны. Места, по которым мы проезжали, показались мне на редкость неприглядными, да еще при такой погоде. И мне не нужно было всматриваться в стены каньона, чтобы определить, как высоко поднимается вода после дождя. Я и без того знал, что после хорошего ливня здесь на час-два образуется поток глубиной футов в тридцать. Сейчас вода уже сошла, но не дай Бог снова хлынет дождь.

У тех, кто проложил эту тропу, не было лошадей, они ходили в мокасинах. Скоро нам пришлось спешиться и вести коней в поводу, потому что проехать верхом было невозможно. Но я все-таки оставил Гарри в седле.

Больше всего в тот момент мне хотелось выбраться на равнину и, если повезет, набрести на какое-нибудь ранчо. Но высказывать свои мысли девушке я не спешил.

Тоненькая, казавшаяся крохотной, она, видимо, была отважной до безрассудства, поскольку отправилась одна на поиски маленькой сестренки. У нас не было возможности разговаривать, потому что ехали мы след в след и не останавливаясь. Мы ехали по незнакомой тропе — как знать, куда она заведет? Может, в самое логово апачей, и в этом случае мой скальп будет висеть в вигваме какого-нибудь воина… если он им прельстится. Вообще-то апачи любили снимать скальпы.

На вершине длинного пологого спуска мы дали лошадям передохнуть, и я оглянулся на Дорсет. Она не отставала, хотя ее лошадка успевала сделать два шага там, где вороной ступал только раз. Гарри Брук за все время не проронил ни слова.

Мы немного постояли, и она сказала:

— Небо светлеет.

Оно действительно окрасилось в серый цвет: скоро рассвет. Мы молча сидели в седлах — в разговорах нужды не было, потому что мы без слов понимали друг друга и, казалось, физически ощущали и темноту ночи, и таящуюся в ней опасность, и прохладную сырость каньона после дождя. Мы ощущали смолистый запах сосен… и кое-что еще.

Мы почувствовали запах дыма.

У меня просто волосы встали дыбом. В этих краях друзей у нас нет. Я был уверен, что мои друзья ускакали на север, значит, это не кто иной, как апачи. А костер дымил впереди, уже совсем рядом.

Мы не решались повернуть назад и не могли выбраться из каньона. Я вытащил из чехла винчестер, девушка последовала моему примеру.

— Идем тихо, лошадей ведем в поводу, — прошептал я. — Если сможем обойти их — хорошо, если нет — вскакиваем в седла и мчимся прочь. Вы с мальчиком садитесь на одну лошадь и в случае чего гоните без оглядки.

— А вы?

Я улыбнулся.

— Леди, перед вами совсем не герой. Я сделаю пару выстрелов и кинусь вам вслед сломя голову. Так что не останавливайтесь, иначе отдавлю вам пятки.

Мы двинулись вперед. Свет уже разливался по небу, когда мы увидели, что каньон расширяется. Потом я заметил следы мокасин, кусочки коры, несколько сухих веток: кто-то собирал здесь хворост. И вдруг мы услышали крики индейцев, и я знал, почему они кричат.

— Может, мы и сумеем проскочить, — сказал я. — Индейцы сейчас слишком заняты.

Она живо взглянула на меня.

— Чем апачи могут быть так заняты, что мы сможем проскочить незамеченными?

Нельзя было глядеть в эти серые глаза и врать. Да она и так догадается.

— Они поймали пленника, — сказал я, — и хотят выяснить, насколько его хватит. Если он выдержит все пытки и умрет с честью, они будут считать себя достойными людьми, поскольку поймали достойного человека.

Мы пошли дальше, уговаривая лошадей, чтобы они вели себя тихо, и они понимали, потому что лошади, как и собаки, очень хорошо чувствуют настроение хозяина. Их инстинктивное чувство опасности усугубляется настороженностью всадника. Именно поэтому человек, живущий на Западе, обычно полагается на интуицию своего коня, его слух и зрение. Он делит с ним воду, а если понадобится, то и пищу.

Вскоре мы увидели лагерь индейцев, который они разбили на берегу ручья, поросшем деревьями и кустарником. Ручей был не более четырех футов в ширину и четырех-пяти дюймов в глубину.

Я шел впереди с винтовкой наготове, краем глаза наблюдая за апачами.

Здесь сухое русло растянулось футов на пятьдесят, большая часть его была покрыта белым песком с темными крапинами камней. По берегам густо разросся ивовый кустарник.

Утро было прохладным, но я чувствовал, как у меня по спине между лопатками стекают капли пота. Я боялся, что лошади могут стукнуть копытом о камень. Мы продолжали осторожно двигаться впереди, к лагерю апачей, и наконец поравнялись с ним.

Индейцы были заняты своим пленником: они стреляли в него из луков. Стрелы пролетали в долях дюйма от его тела, касаясь рубашки и чуть ли не вороша волосы. Когда пленник поднял голову, я увидел у него на лбу струйки крови. А потом я услышал его голос, перекрывавший вопли апачей. Он пел.

Это был Испанец Мерфи.

Индейцы привязали Испанца к стволу тополя на полянке и стреляли в него из луков, разжигая себя, предвкушая еще более изощренные развлечения… А он пел!

В этот момент апачи ненавидели его, но и любили тоже, насколько я знаю индейцев. Потому что их пленник оказался настоящим мужчиной и смеялся им в лицо. Но я понимал, что пение просто помогает Мерфи поддерживать боевой дух.

Они убьют его, это точно. Апачи были сущими дьяволами, когда дело касалось пыток и смерти. Они постараются как можно дольше продлить его мучения, придумывая все более жестокие пытки.

Испанец любил петь, особенно старинные деревенские песни. В тот момент он пел «Зебра Дан», а когда, подняв голову, Увидал нас в просвете кустов, то сменил мелодию на «Джона Харди».

«Джон Харди, отчаянный парень,

носит два револьвера с собой.

Он убил человека по дороге в Виргинию,

но Телль Сэкетт должен бежать.

Я хочу, чтоб Телль Сэкетт бежал!»

Он предупреждал меня! Испанец попал в жуткую переделку, но при этом думал прежде всего о нашем спасении. А я не осмеливался остановиться, потому что считал себя ответственным за судьбу девушки и маленького мальчика. Но я хорошо уяснил ситуацию. Индейцев было человек девять или десять, все воины.

Мы продолжали осторожно двигаться вперед, по коже у меня бегали мурашки от страха за судьбу Испанца и свою собственную. Мы уже отошли на некоторое расстояние от индейского лагеря, но в любую минуту можно было ожидать грозного окрика и топота преследователей. Нам повезло, что индейцы не обнаружили нашего присутствия.

Через пятьдесят ярдов каньон повернул в сторону, и мы с облегчением вздохнули.

Похоже, скоро апачи примутся за Испанца всерьез. Я понимал, что обязан выручить его, и, главное, выручить прежде, чем апачи отделают его настолько, что он не сможет скакать верхом.

Проехав еще немного, я натянул поводья.

— Дальше вам придется ехать одним, — сказал я Дорсет Бинни. — Вы знаете Сонору?

— Нет.

— К северу от этих мест апачи разогнали большинство ранчеро, а те, кто остался, не станут вам помогать. Лучше поезжайте прямо на запад и ищите тропу. Если набредете на ранчо, попросите укрыть вас.

Она замешкалась, и я спросил:

— Почему все-таки вы здесь?

— Больше некому было спасать сестру. Я не хотела, чтобы она выросла индианкой. — Дорсет помолчала. — Честно говоря, мы и сами живем не лучше индейцев. После смерти папы я пыталась разводить скот, но у меня не очень-то получилось.

— Поезжайте на запад, — повторил я. — Нет нужды предупреждать вас об опасности, иначе вы не добрались бы до Сьерра-Мадре.

Я развернул коня и отсалютовал ей, поднеся руку к полям шляпы.

— Прощайте, Дорсет.

— Прощайте, Уильям Телль, — сказала она и направила лошадь по каньону, а я пустился в обратный путь.

Я понятия не имел, что стану делать. Как вырвать пленника из лап кровожадных апачей? Я не мог просто открыть по ним огонь. Индейцы моментально рассредоточатся и через пару минут возьмут меня в кольцо. К тому же не исключено, что они тут же прикончат Испанца.

Меня все время не покидала мысль о том, что индейцы, насколько известно, в девяноста девяти случаях из ста не трогают человека, явившегося к ним в лагерь по собственной воле.

Риск, конечно, был достаточно велик, поскольку нам уже доводилось стрелять друг в друга. К тому же апачи, скорее всего, знают меня в лицо, однако другого способа помочь Мерфи в голову не приходило. И что же я должен предпринять, оказавшись в их лагере? Как вызволить Испанца?

Я мог объясняться с апачами. Не так легко, как Тампико Рокка, но мог.

Испанец Мерфи попал в беду, потому что вызвался ехать со мной в Мексику, и мой долг — выручить его или умереть вместе с ним.

Оружия у меня хватало. Винчестер был полностью заряжен, револьвер, с которым я, говорят, обращаюсь удивительно ловко, покоился в кобуре. Второй был заткнут за пояс.

Не долго думая я двинулся вдоль сухого русла к индейцам.

Сказать, что они были ошарашены — значит, ничего не сказать. Это были апачи нетдахи — «воины-убийцы» — безжалостно убивавшие своих врагов.

Как я уже говорил, индейцы — удивительные люди. Их с детства учили воевать, а среди апачей нетдахи были самыми свирепыми, искусными и беспощадными воинами. Они ценили отвагу, и к тому же им было любопытно, зачем я пожаловал. Может, именно поэтому никто из них даже пальцем не шевельнул, пока я подъезжал.

Обежав глазами индейцев, я наметил тех, в кого нужно стрелять в первую очередь. Если завяжется схватка, у меня не будет времени выискивать цели, но если удастся уложить главных…

— Приветствую вас. Я приехал за своим другом, — сказал я на наречии апачей.