ГЛАВА 40

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА 40

Надежде судьба отвечала когда бы,

А сердце бы жило в покое,

То горя не ведала я никогда бы

Наступит ли время такое?

Первое шевеление плода у Марии было отмечено 28 ноября церемонией благодарения в соборе Святого Павла. Темой для проповеди священник выбрал слова ангела, обращенные к Деве Марии: «Не страшись, Мария, ибо ты обрела благодать у Бога». Вокруг собора был устроен крестный ход с пением «Salve, festa dies»[53] так, как это бывает в день религиозного праздника, а во время каждой мессы отныне произносились особые молитвы за рождение принца. «Даруй, Боже, рабам твоим Филиппу, королю, и Марии, нашей королеве, потомка мальчика, — говорилось в одной из молитв, — который сможет взойти на престол Твоего королевства. Сделай его в теле благопристойным и красивым, умом изобретательным и выдающимся, благочестивым, как Авраам, радушным, как Лот, сильным и мужественным, как Самсон».

Чтобы уговорить Бога сотворить чудо благополучного разрешения королевы от бремени, были привлечены все существующие библейские параллели. Если бесплодная Елисавета, с которой сравнивала себя Мария, и девяностолетняя Сара смогли родить сыновей, то сможет и тридцатидевятилетпяя королева. Господь, который «благополучно извлек из чрева кита пророка Иону», определенно сможет сделать так, чтобы Мария благополучно произвела на свет сына. Молитва, енная настоятелем Вестминстерского собора для детей королевской школы латинской грамматики, была посвящена не личности королевского наследника, а направлена на облегчение родов. «О Господь Всемогущий, — молились дети по утрам и вечерам, — который за грех первой женщины наложил на всех женщин суровое и неотвратимое проклятие, повелев им зачинать во грехе, а затем, после зачатия, подвергнуться многим и горестным мукам и, наконец, родить с опасностью для жизни, мы молим Тебя… смягчить на время свой гнев». Протестанты, которых вовсе не радовала перспектива рождения на свет наследника-католика, молились кратко: «Господи, отврати свое сердце от Марии и сократи ее дни».

Было известно, что предмет этих искренних молитв пребывает в добром здравии. «Королева уже три месяца как с ребенком и прекрасно себя чувствует», — писал в середине ноября один испанец. — Она пополнела и имеет лучший цвет лица, чем когда выходила замуж, — знак того, что стала счастливее. И действительно, она сама говорила, что очень счастлива». Живот Марии уже заметно увеличился, так что ни один из нарядов ей больше не подходил. Когда королева появилась на открытии сессии парламента, «ее живот выдавался вперед, и все могли видеть, что она носит ребенка». При дворе царила радостная атмосфера примирения. В день празднования первого шевеления плода во дворце было устроено представление, в одной из сцен которого «из моря вышли шесть Геркулесов-воителей». Они исполнили замысловатый танец вместе с державшими факелы матросами. На головах «Геркулесов» были шлемы в виде голов грифонов, декорированные фигурами трехглавого Цербера. Спину и грудь каждого украшали обильно позолоченные и посеребренные львиные морды.

Представление было поставлено за счет королевы, но Филипп не остался в долгу и с большим размахом организовал при дворе испанские «игры с лозой». Планировалось устроить что-то вроде атлетических игрищ Генриха VIII с более чем шестьюдесятью рыцарями на поле. Каждый в костюме из зеленого, голубого и желтого шелка, отделанного серебром и золотом. Филипп подарил дамам Марии для новых нарядов десятки ярдов малинового и пурпурного бархата, а также золотой и серебряной парчи. Сама Мария, в великолепном одеянии и драгоценностях, сидела улыбаясь, окруженная свитой, держа в руках призы, которыми собиралась наградить победителей. Филипп, выступавший с группой дона Диего де Кордова, был одет в отделанный серебром костюм из пурпурного бархата. Все поединки они провели с честью, хотя триумф группы победителей слегка подпортили дождь и насмешки англичан. Много месяцев спустя некая темная личность по имени Льюкиер, поставлявший двору карты и кости, рассказал королевским дознавателям, что во время «игр с лозой» только случайность спасла жизнь Филиппа и его окружения. По словам Лыокиера, на Марию и испанцев готовилось покушение. Во время третьего круга «игр с лозой» по специальному сигналу на турнирную арену должны были ворваться примерно триста английских гвардейцев. План заговорщиков сорвал начавшийся сильный дождь, из-за которого третий круг был отменен.

Реджинальд Поул сообщал папе, что Филипп теперь относится к Марии как почтительный сын. Это было верно, однако его запасы любезности начинали истощаться. Он прилагал все усилия, чтобы угодить каждому, включая королеву, опровергая слухи о высокомерии испанцев. Он выполнил свою первейшую обязанность — королева ждала наследника. Почему же в таком случае он не является коронованным монархом? По английским феодальным законам после рождения первого ребенка муж становится собственником земель жены. Мария была беременна, и Филипп не видел причин, почему надо откладывать коронацию.

И народ, конечно, был на его стороне. Когда Филипп и Мария ехали на сессию парламента — он верхом на коне, она в открытом паланкине, «демонстрируя себя для обозрения подданным», — отовсюду слышались возгласы одобрения: «О, как красив король! Как почтительно и с любовью он относится к королеве!»

Посол Савойи слышал эти возгласы и записал их вместе с красноречивым монологом пожилой женщины, которая наблюдала, как король и королева выходят из собора после мессы, предваряющей заседание парламента.

«Пусть умрут злой смертью те предатели, которые говорили, что наш король урод! — воскликнула женщина. — Посмотрите на него! Он красив как ангел! И я слышала, что он добрый, праведный и набожный. Господь, храни его и помилуй нас!»

Многие советники склонялись к тому, что, даже и не коронованный, Филипп должен непременно возглавить правительство. В ноябре, во время пребывания в Брюсселе, Пэджет в беседе с императором изложил свою точку зрения на роль Филиппа. В Совете сейчас царит такая анархия, что страна «больше похожа на республику», чем на монархию. Филиппу следует выбрать полдюжины лучших советников (под которыми Пэджет имел в виду себя и своих сторонников, но пи в коем случае не Гардинера) и позволить им править, пока он не «возьмет в руки меч и закалится в пламени и холоде военных сражений», преуспев в деле «наведения ужаса на своих недругов». По сценарию Пэджета власть Марии существенно, если не полностью, ослаблялась, поскольку Совет переходил в формальное подчинение отсутствующему на поле брани королю. Император согласился с Пэджетом, заметив, что, «собственно, это и было целью брака» — чтобы Филипп принял на себя правление. Но он считал, что у Марии должна сохраниться видимость власти.

«Филиппу следует принимать решения по своему усмотрению, — сказал Карл, — но должно казаться, что инициатива всегда исходит от королевы и ее Совета».

Вряд ли кто-нибудь радовался беременности королевы больше, чем Карл V. Его сын возглавил английское правительство, папский легат воссоединяет страну с церковью, и в довершение всего королева скоро подарит миру наследника-католика! Когда английский посол Мейсон получил в ноябре аудиенцию у императора, он нашел его в необыкновенно добром здравии. Карл сидел за столом, весело поглядывая на посла. «Я давно не видел Его Величество в таком прекрасном настроении, — писал позднее Мейсои. — Лицо императора, обычно бледное и одутловатое, теперь было румяным и стало тверже в очертаниях? а его члены казались не такими вялыми. И это несмотря па недавний сильный приступ подагры».

Карл подался вперед и спросил посла, рассказывающего последние новости английского двора: «Растет ли у моей дочери живот?» «Сир, — ответил Мейсои, — лично я этого у королевы не видел и могу лишь догадываться по ее лицу. Однако от фрейлин Ее Величества слышал, к моей огромной радости и успокоению, что одежды королеве становятся очень тесными».

«Я никогда не сомневался, — отозвался император, — что Господь, сотворивший для нее столько чудес, сотворит и еще одно, чтобы помочь природе в ее доброй и самой желанной работе. И поскольку все зависит от Господа, то он, несомненно, сделает так, чтобы пол ребенка был соответствующим. — Затем, немного помолчав, Карл добавил: — Ручаюсь, что дитя будет мужского пола».

«Пусть дитя будет мальчиком или девочкой, — рассудительно заметил посол, — лишь бы оно появилось на свет, чтобы мы смогли наконец увидеть, кого избрал Господь, чтобы тот получил в наследство наше государство. Пока королева остается бездетной, — добавил Мейсоп, — тревога не утихнет. Все добрые люди трепещут от мысли, что Ее Королевское Величество могут умереть, не оставив наследников. Как бы при этом не погибло с ней и наше государство!»

Но император был полон оптимизма и не видел причин для тревоги ни по этому, ни по любому другому поводу. «Не сомневаюсь, что Господь окажется к ней милостив, — сказал он Мейсону, — и надеюсь, что народ вашего королевства преисполнится той же уверенности в хорошем исходе, что и я».

Столь же оптимистичным император был и когда неделей позже встретился с Пэджетом. «Добрые вести из Англии были для него столь приятны, — писал Пэджет в Совет, — что если бы он даже был полумертвым, то чтобы его оживить, этих новостей было бы достаточно».

В декабре и январе радостно воспринятая весть о беременности Марии сменилась тревогой за безопасность ее престола, все усиливавшейся по мере приближеиия родов. Филипп мысленно готовился к войне с французами, в которой собирался принять участие сразу же, как только кончатся зимние холода, и до родов Марии задерживаться в Англии не предполагал. Его письма отцу были полны военных планов. «Должен признаться, что уже несколько лет я жажду военной кампании, — писал Филипп отцу, — и желал бы, чтобы это наступило по возможности скорее. Это будет моя первая кампания, моя первая возможность завоевать или потерять престиж, и потому глаза всех будут устремлены на меня». Планы супруга тревожили Марию настолько, что в середине января она заболела. По ее предположению, роды должны были быть трудными, и она хотела видеть рядом супруга. В начале февраля королева пребывала в «сильной меланхолии». Ее страшила возможность мятежа в поддержку Елизаветы или Кортни, а также непрекращающееся противостояние протестантов. Она настолько пала духом, что советники стали подумывать, хотя очень редко выражали это вслух, что королева может не перенести беременность.

Наибольшее беспокойство вызывали протестанты. Они составляли меньшинство населения — вполне вероятно, даже небольшое меньшинство, — но были неистово преданны своим религиозным убеждениям. Недавнее официальное воссоединение Англии с Римом заставило протестантов действовать более решительно, а поскольку их религиозные разногласия с королевой были неизбежно связаны также и с политической оппозицией, то они становились очень опасными. При этом логически последовательными протестанты никогда не были, у них существовало великое множество сильно отличающихся друг от друга доктрин, поэтому эмигранты, образовавшие па континенте колонии, почти сразу же начали ожесточенно сражаться друг с другом. Для Марии и ее советников они представляли единственную организованную силу, угрожающую королевской и церковной власти. Их глумлению над существующим порядком в стране пора было положить конец.

Протестанты боролись с режимом различными способами. Небольшие конгрегации единомышленников встречались в подвалах, разрушенных церквах или на кладбищах, где, возглавляемые проповедником или духовным пастырем, совершали богослужения. Одиночки, такие, как Анна Боккас, которая называла себя «светочем веры», провозглашали себя религиозными лидерами и привлекали к себе сторонников. Таких безжалостно хватали и бросали в тюрьмы. Было немало и тех, кто подвергал нападкам своих соседей-католиков, священнослужителей и саму королеву и даже совершал против правоверных католиков акты насилия. Например, в деревне недалеко от Лондона слуга дворянина-протестанта, услышав, как один католик говорил что-то похвальное о Mecсе, подбежал к нему и дважды нанес удар кинжалом. В граф-t стве Эссекс ночью сожгли церковь, так что в ней невозможно стало служить, а в графстве Суффолк злоумышленники устроили пожар в церкви, «полной прихожан во время мессы».

С самого начала правления Марии каждый ее шаг по возвращению к старой вере встречался насмешками и саботажем. Весной 1554 года во многих приходах Лондона Пасху отпраздновали с полным восстановлением освященных временем традиций. На Страстную пятницу поклонялись кресту, на Вербное воскресенье несли вербы; изображенные па церковных хорах королевские гербы и библейские фразы были стерты и написаны заново. Святые дары были повешены над алтарями или возложены на них, а в соборе Святого Павла в соответствии со старинным обычаем во время вечерни па Страстную пятницу их уложили в саркофаг, где святые дары должны были находиться до утра Пасхи. На торжественной мессе в воскресенье их обычно извлекали из саркофага, и хор затягивал песню ангела у гробницы Иисуса «Он воскрес, его здесь нет». Однако после пятничной вечерни в собор проникли протестанты и выкрали из саркофага «тело Христово», поэтому когда наступил кульминационный момент, ко всеобщему смущению, радостные слова псалма оказались истинными — «тела Христова» действительно на месте не было. Возникла большая неловкость, а кое-кто даже вздумал посмеиваться, пока священник не принес другие святые дары. Как только эта история стала общеизвестна, тут же была сочинена баллада, размноженная во многих экземплярах, — о том, как паписты потеряли своего бога и положили на его место нового. Несмотря на обещанное большое вознаграждение, ни воров, ни автора баллады найти не удалось, зато трюк с похищением святых даров был в различных местах многократно повторен. В мае плотник по имени Джон Стрит во время службы на Смитфилд вообще попытался при скоплении народа вырвать «тело Христово» из рук священника, но вмешались прихожане, в результате чего Стрит оказался в тюрьме Ньюгейт. Хроникер пишет, что там «плотник начал прикидываться сумасшедшим».

Приезд Филиппа породил свежие слухи о предстоящих гонениях и соответственно новую волну протестантского сопротивления. В народе говорили, что возвращается папа, что будут заново построены монастыри, церковная собственность возвращена духовенству, а все обиженные Генрихом VIII и Эдуардом восстановлены в правах. Особенно тщательно муссировались слухи об «ожидаемой мести священников». Протестанты решили нанести превентивный удар, и потому участились случаи нападения на католическое духовенство и вообще па католиков. В Кенте одного священника подвергли унизительным наказаниям, а затем отрезали нос, а у собора Святого Павла злоумышленник выстрелил из небольшого ружья в проповедника, доктора Пендлтопа. Дробинка ударила в стену собора как раз позади лорд-мэра и затем упала на плечо прихожанина. Были немедленно обысканы все соседние дома, но преступника найти не удалось. Через шесть дней его каким-то образом обнаружили, но никаких доказательств для суда предъявлено не было. Еще один интересный случай произошел на Олдерсгейт-стрит, где слуга сэра Энтони Невилла уговорил молодую девушку по имени Элизабет Крофтс спрятаться за стену и отвечать на вопросы духовидцев. Ими стали сговорившиеся между собой приказчик, актер и ткач. У степы собралась большая толпа. Слуга говорил, что «голос в стене» — это ангельский дух, который может открыть всю правду. Девушка давала «подстрекательские к бунту» ответы. На вопрос «Что такое месса?» она ответила: «Идолопоклонство». На вопросы по поводу исповеди, брака королевы и появления в стране испанцев она ответила с осуждением, предав анафеме все католические установления, а также Марию и Филиппа. Когда приказчик выкрикнул: «Боже, Храни королеву Марию!», стена молчала, на возглас же «Боже, храпи королеву Елизавету!» стена отозвалась: «Да будет так». Свидетелями этого мошенничества были тысячи горожан, но на эшафот Элизабет Крофтс поволокли только через три месяца.

Если в Англии протестантов еще как-то удавалось утихомирить (хотя это доставляло Марии и ее Совету немало хлопот), то с ведущими ожесточенную пропаганду против католического правительства эмигрантами все было гораздо сложнее. Наиболее одиозных протестантских лидеров советники заставили уехать за границу еще в первые месяцы правления Марии: некоторых из них арестовывали и затем выпускали, чтобы те смогли сбежать, другим просто выдавали официальные паспорта. Среди покинувших родину были епископы Поп и Бейл, а также будущий исследователь жития мучеников Джон Фокс, уже начавший работу над историей религиозных преследований в Англии. Оказался в эмиграции и неистовый шотландец Джон Нокс.

Кроме известных людей, Англию покинули сотни фермеров, бакалейщиков, ювелиров, каменщиков и прочих, которые поселились в эмигрантских колониях в Швейцарии и Германии. Главными центрами протестантской оппозиции стали Женева, Франкфурт и Страсбург. Оттуда в графства Кент и Суффолк, а также в Лондон устремились потоки литературы, оскорбляющей королеву, советников и ее супруга-испанца. Выполнявшие заказы французские и германские печатники смысла текстов большей частью не понимали, и вообще подобная литература, пока попадала к англичанам, проходила через много рук. В апреле 1554 года магистрат Данцига прислал Марии письмо по поводу оскорбительной листовки, изданной в их городе. Печатник и его сын «признались, что сути написанного не знали, поскольку не ведали по-английски, а при наборе различали буквы только по форме». Заказ данцигскому печатнику принес англичанин, которому, в свою очередь, листовку передал английский моряк. Моряку же этот текст вручил еще один англичанин, третий, с поручением доставить готовый материал в Англию и передать нужным людям, которые должны были перевезти листовки в столицу. Здесь их следовало «разбросать на улицах и дорогах, чтобы прочитали люди».

Пои и Бейл быстро откликались на каждое новшество, вводимое Марией в религиозную жизнь Англии, обрушивая свой сарказм и язвительность особенно на «коварного епископа Винчестерского» и «разъяренного быка» Боннера, епископа Лондонского. Однако наиболее злобно атаковал Нокс, который накануне прибытия Филиппа в Англию написал в своем «Истинном наставлении исповедующим Божью правду в Англии», что Мария «предала интересы Англии, приведя в страну чужака и сделав его королем… и превратив тем самым всех простых людей в рабов гордого испанца». «Ее сообщники в этом предательстве, — писал Нокс, — в особенности Гар-дииер, эта помесь Каина и Иуды-предателя, должны быть убиты во имя справедливости и истинной веры». Брошюра была опубликована в день, когда корабли Филиппа причалили к берегу в Саутгемптоне.

Яростное поношение из-за рубежа, угроза волнений в юго-западных графствах, то есть в непосредственной близости от королевского дворца, в сочетании с приближающимися родами Марии заставили правительство изменить отношение к протестантским еретикам. Недавнее возрождение средневековых законодательных актов обеспечивало механизм, с помощью которого можно было казнить любого по обвинению в религиозном преступлении. Под рукой были также достаточно квалифицированные и решительные судьи. В Тауэре, тюрьме Флит и других местах содержались лица, нарушившие религиозные законы королевы, и некоторые в правительстве подняли крик, что сохранение жизни этим злонамеренным правонарушителям вдохновляет протестантов всех мастей на дальнейшее расшатывание государственной системы.

Среди этих правонарушителей был и Джон Хупер, епископ Вустерский, неутомимый критик католиков и консервативных протестантов, проповедующий «абсурдность» учения о том, что тело Христа физически присутствует в облатке, которую дают при причастии. Епископского сана Хупера лишили, во-первых, потому, что он был женат и не оставил жену, а во-вторых, из-за его взглядов на присутствие телесного в святых дарах. Первого сентября 1553 года он был заточен в тюрьму Флит, и его продержали там больше семнадцати месяцев. Вначале Хуперу было позволено самому выбрать тюрьму, но через неделю доверенный Гардинера по имени Бабингтоп перевел его из Тауэра в камеру тюрьмы Флит и «начал обращаться с ним в высшей степени жестоко». Хупер описал условия своего содержания в заключении, рассказав, как Бабингтон и его жена вначале непрерывно к нему придирались, а затем перевели из камеры для особых узников к обычным преступникам. Непосредственно рядом с ним располагались «порочные мужчина и женщина», а в качестве постели ему была дана «всего лишь небольшая соломенная подстилка и прогнившая тряпка с несколькими перьями внутри, чтобы укрыться». Позднее сердобольные друзья прислали ему лучшую постель, но изменить «мерзкую и зловонную камеру», в которой он помещался, было нельзя. По одной ее стороне проходила «сточная клоака с тюремными нечистотами», а по другой — крбщая городская канализация. От зловония и грязи он заболел и, лежа в собственных нечистотах, стеная в мучениях, звал на помощь, но надзиратель приказал никого к нему в камеру не пускать. Так продолжалось шесть недель, и он уже приготовился к смерти. Окрестные нищие умоляли стражников сжалиться над Хупером и облегчить ему последние часы, но Бабингтон, руководствуясь приказом епископа, не позволял никому приближаться к узнику, говоря, что «все равно скоро от этого еретика придет избавление».

В конце января 1555 года Хупер предстал перед Гардине-ром и несколькими епископами. Ему предложили отказаться от своей «злой и безнравственной доктрины» и перейти в лоно святой католической церкви, став верным сыном папы. Лорд-канцлер заверил Хупера, что за это ему будет даровано помилование королевы. Хупер не согласился, сказав, что римская церковь — не церковь Христа, а папа — не глава его последователей. Что же касается помилования королевы, то он бы с радостью это принял, «если бы милость согласовывалась с его совестью и не гневила Бога».

Хупера вывели на сожжение 9 февраля, в «хмурое холодное утро». Он стоял на высоком табурете и смотрел на собравшуюся толпу, в которой «редко кто не плакал и не горевал», а затем углубился в молитву. Его занятие прервал палач, попросивший прощения. Хупер ответил, что не видит, за ним никакой вины. «О, сэр! — сказал палач. — Я назначен разжечь огонь». «Так делай же свое дело, — сказал Хупер, — и Бог простит тебе твои грехи. А я буду за тебя молиться».

Палач взял две вязанки свежеиарубленпого хвороста и обложил ими табурет чуть пониже ног проповедника, добавив еще тростника. Хупер поднял несколько стеблей тростника, прижал к груди, поцеловал и, сунув их себе иод мышки, принялся указывать палачу, как лучше разместить хворост. Наконец палач поднес к хворосту факел, но сырые прутья отказывались гореть, тростник тоже. Только спустя некоторое время слабое пламя коснулось ног Хупера, «но ветер в этом месте имел такую силу, что задул огонь». Он лишь слегка лизнул ступни и лодыжки протестантского проповедника. Принесли еще хвороста (тростника больше не оказалось), и палач попытался разжечь костер снова, но вновь налетел сильный ветер, и небо обложили тяжелые тучи. В результате у Хупера обгорели волосы и немного кожа.

«О Иисус, сын Давида, — взмолился он, — смилуйся и прими мою душу! — Огонь охватил его ноги, но вскоре погас, не добравшись до тела. — Ради Бога, добрые люди, — продолжил взывать проповедник, — дайте мне больше огня!»

Костер принялись разжигать в третий раз, подсыпав тлеющих древесных углей. На этот раз пламя оказалось достаточно сильным и достигло двух мешочков с порохом, привязанных к коленям страдальца. Взрыв пороха должен был убить его (своеобразный акт милосердия), чтобы избавить от страданий, но как только перегорели веревки, ветер сдул пороховые мешочки, и они взорвались в воздухе, «принеся мало пользы». А Хупер все повторял «довольно громким голосом»: «Господь Иисус, сжалься надо мной! Господь Иисус, сжалься надо мной! Господь Иисус, прими мой дух!»

Его губы продолжали двигаться уже после того, как обгорело горло. Несчастный проповедник не мог больше издать ни звука, даже застонать, но наблюдавшие заметили, что после того «как рот у пего стал совсем черный и распух язык, губы продолжали шевелиться, пока их не съел огонь». Единственное, чем мог еще управлять Хупер, были руки, и он стучал ими в грудь, как бы каясь перед Богом, а затем одна упала вниз, а вторая быстро барабанила по тому, что осталось от груди, хотя с пальцев «капали жир, вода и кровь». Только спустя некоторое время его голова безвольно опустилась вниз, и он умер.

Хупер сгорал заживо почти три четверти часа. «С покорностью агнца он вынес высшую степень мучений, — записал исследователь преследований протестантов Фокс, прочтя присланное ему описание последних минут Хупера, — он не дергался — пи вперед, ни назад, ни в какую сторону. Вся его нижняя часть была объята огнем, из живота выпадали кишки, но он умер тихо, как младенец в постели. И вот теперь сей благословенный мученик царствует, обласканный Господом, на небесах, угот-ованиых верным Христу еще до основания мира. И мы, христиане, должны славить Бога за то, что он ниспослал нам таких верных праведников, как Хупер».