Социальные процессы
В социальной области «долгий XIX век» прошел под знаком двух процессов: во-первых, порожденной промышленной революцией урбанизации, которая охватила к концу столетия, хотя с разной глубиной и скоростью, все континенты; во-вторых, демократизации социальных структур, запущенной Великой французской революцией. Значение наследственной иерархии падало как в области социально-политической, так и социально-экономической; на смену подданным, делившимся на сословия с разными правами и обязанностями, каждое из которых, по мысли философов и юристов, должно было выполнять свою функцию в возведении величественного государственного здания, приходили граждане. Будучи равноправными юридически и политически (хотя путь к обретению всеобщего избирательного права оказался долгим), они имели разный доступ к общественным благам. К 1914 г. на смену пережившим расцвет в конце XVIII — первой половине XIX в. разнообразным формам принудительного труда (рабство, крепостничество) почти повсеместно пришел труд свободный, т. е. основанный на вольном найме, что, впрочем, далеко не обязательно обеспечивало более высокий уровень жизни работников. Проистекавшее из социально-экономических критериев (в первую очередь имеется в виду место в производственных отношениях) классовое деление признавали и государства (в статистическом учете), а главное — сами представители этих классов, с разной скоростью обретавшие классовое сознание. Само понятие «класс» было впервые использовано в его современном значении во французском языке в 1805 г.
Из сказанного выше существует два важнейших исключения. Во-первых, это Китай, где вхождение в круг правящей бюрократии — шэньши — вплоть до 1905 г. зависело исключительно от сдачи экзаменов, основанных на знании конфуцианского наследия (система была разработана еще к 650 г. н. э.): в 1850 г. на 350 млн населения приходилось 850 тыс. шэньши. Во-вторых, это Индия, где традиционное кастовое деление даже укрепилось под британской властью в первой половине XIX в.
Если в Средневековье и раннее Новое время города служили средоточием торговли, ремесла, власти, то с промышленной революцией многие города становятся также индустриальными центрами, привлекая массы крестьян из перенаселенной «мировой деревни». В 1800 г. около 5,1 % населения (50 из 978 млн человек) проживало в городах с населением свыше 10 тыс. человек — 3–4 % в Китае, 12 % в Японии и на Ближнем Востоке, 8–9 % в Европе, 6 % в Индии, от 3 до 7 % в Новом Свете. Наиболее урбанизированным регионом мира были Великобритания (Англия и Уэльс — 22,3 %, Шотландия — 23,9 %) и та издавна экономически развитая часть Западной Европы, что примерно совпадает с землями, доставшимися внуку Карла Великого Лотарю по Верденскому договору 843 г.: Нидерланды (по разным оценкам, от 28,6 до 37 %); Фландрия (16,6 %); некоторые области Франции (на 1806 г., Эльзас: Нижний Рейн — 29,6 % и Верхний Рейн — 22,9 %; Прованс: Буш-дю-Рон благодаря Марселю — 67,8 %, Воклюз — 47,4 %, Вар — 39,5 %, тогда как в целом доля жителей французских городов с населением выше 5 тыс. человек составляла в 1800 г. 12,2 %); Италия, впрочем, не только Северная (14,2 %), но и Южная (благодаря Неаполю — 21 %). За пределами этих территорий степень урбанизации была высока в европейских владениях Османской империи (благодаря Стамбулу 12,8 %) и Испании (14,7 %).
В 1800 г. в число крупнейших городов мира входили Пекин (1,1 млн жителей), Лондон (около 950 тыс.), Кантон (Гуанчжоу, 800 тыс.), Стамбул (570 тыс.), Париж (550 тыс.), Ханчжоу (387–500 тыс.), Эдо (Токио, 492–685 тыс.), Неаполь (430 тыс.), Сучжоу (392 тыс.) и Осака (380 тыс.). Среди европейских крупных городов были Москва и Лиссабон (около 238 тыс.), Вена (231 тыс.), Санкт-Петербург и Амстердам (около 220 тыс.). В целом картина не сильно отличалась от позднесредневековой. Коренные перемены начались уже в середине столетия.
К 1870 г. число европейских городов с населением свыше 10 тыс. человек возросло с 585 до 1299, а доля жителей этих городов составляла 15,2 %. К 1900 г. в городах проживали уже 25–30 % европейцев, в мире — 13–15 % (нижний и верхний показатели — города с населением свыше 10 и 5 тыс. жителей соответственно). В 1914 г. 43 % населения Англии и Уэльса проживало в городах с населением свыше 10 тыс. жителей, в целом же доля жителей городов с населением свыше 5 тыс. человек в 1880 г. в Великобритании составляла 56,2 %, впервые в мире превысив половину. Вторым таким государством стала Бельгия (52,3 % в 1900 г.), третьим — Нидерланды (50,5 % в 1910 г.). Если в 1850 г. в США было шесть городов с населением свыше 100 тыс. жителей (5 % населения страны), то в 1900 г. таких городов было 38 и в них проживали уже 18,8 % американцев. Рост мегаполисов питала не только иммиграция — в 1865–1920 гг. в город из деревни переехали И млн американцев. В США городское население превысит сельское по переписи 1920 г., во Франции — в 1931 г. Во всем мире это произошло в конце 2008 г., в Китае — в конце 2011 г.
В 1850 г. в Европе только Лондон и Париж насчитывали более 1 млн человек, а в 1913 г. таких городов было уже 13 — список дополнили Берлин, Санкт-Петербург, Вена, Москва, Манчестер, Бирмингем, Глазго, Стамбул, Гамбург, Будапешт и Ливерпуль. К 1900 г. список городов-миллионников изменился, отразив рост места Европы и нового гиганта — США — в мире: Лондон (6,480 млн), Нью-Йорк (3,437 млн), Париж (3,33 млн), Берлин (2,707 млн), Чикаго (1,717 млн), Вена (1,698 млн), Токио (1,497 млн), Санкт-Петербург (1,439 млн), Манчестер (1,435 млн), Филадельфия (1,418 млн).
Общемировая тенденция роста городов укреплялась постепенно, и до начала промышленного переворота деурбанизация не была редкостью. Так, в России в 1797–1856 гг. городское население увеличилось на 48 %, доля городского православного населения с 1740-х по 1860-е годы снизилась с 11 до 7 %: естественный прирост на селе был выше, крепостное право сдерживало миграцию в города, которым еще не были нужны рабочие руки. В 1790-е годы только 5 % городов России были промышленными по основной хозяйственной функции. В 1850-е годы лишь 22 % городов оставались аграрными, торговыми стали 10 %, промышленными-43 %. В 1857–1910 гг. городское население выросло на 210 %, а к 1914 г. уровень урбанизации составил 15,3 %.
В Японии доля городского населения на время сократилась после революции Мэйдзи, когда от самураев перестали требовать жить в городах — старых политических центрах княжеств. Так, к 1875 г. из более чем миллионного населения в Токио оставалось 860 тыс. человек. Деурбанизация Балкан была связана с независимостью от Османской империи и упадком традиционно мусульманских городских ремесел. За столетие доля городского населения не выросла в Индии.
В начале XIX столетия трудно было различить «богатые» и «бедные» страны, а к началу Первой мировой войны такое различие уже было очевидно. Урбанизация также проходила неравномерно, затронув прежде всего Европу и Северную Америку. В конечном итоге урбанизация и промышленный переворот привели к росту уровня жизни большинства населения промышленно развитых стран. Современные исследователи говорят о «парадоксе раннего роста»: индустриальное экономическое развитие (с 1820-х годов) лишь через несколько десятилетий привело к росту реальной заработной платы как промышленных, так и сельскохозяйственных рабочих, а первоначально уровень жизни пролетариев падал — плоды доставались промышленникам и купцам. Неравенство росло именно в наиболее развитых регионах Северо-Запада Европы, особенно в английских городах, что так ярко показано в романах Чарльза Диккенса, в исследовании молодого Фридриха Энгельса «Положение рабочего класса в Англии» (1844–1845).
Быстрый рост численности населения крупных европейских городов, традиционно уступавших в гигиеническом отношении городам исламского мира, сопровождался антисанитарией и ростом смертности. Развитие промышленности вело к ухудшению окружающей среды. В 1800 г. в Темзе ловили лосося, а в июне 1858 г. английский парламент вынужден был приостановить заседания из-за шедших с реки запахов. В 1866 г., несмотря на уже проложенные 1300 миль канализации, Лондон пережил последнюю эпидемию холеры. Закон о здравоохранении — первый шаг на пути борьбы с антисанитарией и инфекциями (в то время в мире уже начинали понимать роль микроорганизмов) — был принят в Великобритании только в 1875 г. В 1840-е годы 20 % (40 тыс. человек) жителей одного из мировых текстильных центров — Ливерпуля обитали в подвалах, в 1880 г. в таких же условиях жили менее 10 % (более 100 тыс.) берлинцев. По сравнению с Великобританией положение простого народа оказалось лучше во Франции, где по итогам Французской революции крестьянам досталась земля (соответственно, в условиях сравнительно невысокой рождаемости аграрное перенаселение не выталкивало их в город), промышленная революция развивалась с запозданием, города росли не столь быстро.
Положение в крупных городах начало меняться с середины XIX столетия. Начинается строительство водопровода, а потом и канализации, мостятся улицы, налаживается общественный транспорт, для освещения используется электричество. В Берлине строить водопровод начинают в 1853 г., а к 1873 г. им было оснащено уже около половины зданий. В целом в Германии в это время водопровод был в 15 % городов с населением больше 25 тыс. жителей. В Лондоне около половины зданий были подключены к водопроводу в 1890-е годы. В Москве передовой для своего времени Мытищинский водопровод был выстроен еще в 1779–1804 гг. и неоднократно реконструировался в XIX в. Первый водопровод в Шанхае открылся в 1883 г., несмотря на протесты водоносов.
На смену конкам (изобретены в США в 1832 г., активно использовались с 1860-х до 1910-х годов) с 1880-х годов приходят трамваи. В 1863 г. в Лондоне открывается первый в мире метрополитен, затем он появляется в Бостоне (1895), Будапеште и Глазго (1896), Париже (1900), Нью-Йорке (1904), наконец, в Буэнос-Айресе (1913), чье население стремительно выросло с 93 тыс. человек в 1855 г. до почти 1,583 млн в 1914 г. Своего рода визитными карточками городов становятся огромные и богато украшенные железнодорожные вокзалы. Инфраструктура нового динамичного транспорта уравнивала путешественников: вагоны были разных классов, но садились-то в них пассажиры с одного перрона. Развитие общественного транспорта породило загородные дачи, а затем и уютные спальные пригороды, откуда жители ежедневно ездили на работу.
Крупные города включают в себя соседние поселения, растут плотность и этажность застройки. Так, в Берлине, чье население увеличилось с 1861 до 1890 г. с более чем 545 тыс. до 1,579 млн человек, число обитателей на один дом выросло в эти годы с 48 до 73 человек.
Если идеальные города Возрождения оставались в рисунках, подробно разработанный проект г. Шо (1773) Клода-Николя Леду (1706–1806) также существовал только на бумаге, то в XIX столетии в целом ряде городов — от Бостона до Каира при хедиве Исмаиле (1863–1879) — предпринимаются, наряду со строительством промышленных кварталов, серьезные попытки радикально рационально изменить городскую ткань. Повсеместно на месте средневековых городских стен разбивают сады и бульвары. Наиболее знаменита перестройка Парижа бароном Жоржем Эженом Османом, управлявшим городом в 1853–1870 гг. Барон Осман снес 18 тыс. домов (60 % от их общего числа), перекроил уличную сеть и создал эффектный новый Париж, так хорошо знакомый нам по полотнам импрессионистов. С середины 1880-х годов в Чикаго, а затем Нью-Йорке возводят первые в мире небоскребы, ставшие символом устремленного в будущее молодого государства — Соединенных Штатов Америки. Соответственно времени меняется облик и ритм жизни таких городов, как Париж, Лондон, Санкт-Петербург, Вена, Прага, затем Берлин, Нью-Йорк, Буэнос-Айрес.
Муниципалитеты крупных городов, исполненные веры в прогресс, не жалели денег на строительство публичных библиотек, музеев, оперных и драматических театров. Разбиваются для публики сады и парки, где горожане проводят досуг, — можно вспомнить московские Воробьевы горы, берлинский Тиргартен, парижский Булонский и Венсенский лес, лондонский Гайд-парк, нью-йоркские Центральный парк и Кони-Айленд.
Предприниматели строили гранд-отели и огромные универсальные магазины с твердыми ценниками — навыки торговаться с продавцом постепенно уходили в прошлое. На рубеже XIX–XX вв. открываются новые здания парижских «Galeries Lafayette», лондонского «Harrod’s», берлинского «Kaufhaus des Westens», нью-йоркского «Macy’s», московских Верхних торговых рядов (ныне ГУМ) и магазина Мюра и Мерилиза (ныне ЦУМ), петербургского Пассажа на Невском проспекте. Символом динамичной современности стали газеты, под издательства которых отводятся огромные представительные здания, прославившие эти издания не меньше, чем их знаменитые репортеры, такие, как москвич Владимир Алексеевич Гиляровский (1855–1935) и немецкоязычный пражанин Эгон Эрвин Киш (1885–1948).
Соразмерная человеку застройка XIX столетия привлекает наших современников больше, чем застройка века XX, даже задуманная с самыми лучшими целями, — вот чем, скажем, барон Осман отличается от градостоителей-вандалов второй половины XX — начала XXI в. И в наши дни именно инженерно безупречные доходные дома XIX — начала XX в., пусть не всегда, в сравнении с аристократическими палладианскими усадьбами, являющимися архитектурными шедеврами, не находят себе равных с точки зрения удобства для обитателей.
Впрочем, не все ценили новое жилье: композитор Сергей Иванович Танеев, переезжая в 1891 г. в московский особняк на Сивцевом Вражке, выбрал, по словам современника, «возможно более старомодную берлогу и по возможности без всяких культурных удобств, вроде водопровода, канализации, а тем более отопления (электричества тогда еще не было)… “Я терпеть не могу зависеть от чего-то мне неизвестного, — мотивировал он свой перманентный отказ от благ цивилизации, — а вдруг водопровод испортится? То ли дело водовоз — я ему дам на чай, и он мне всегда привезет воды”».
Помимо промышленных городов возникают города — узловые железнодорожные пункты; к концу столетия расширилось число городов-курортов, в основном приморских. Особый мир представляли собой шахтерские города центральных графств Англии, Рура, Лотарингии, Силезии, Моравской Остравы, Донецкого бассейна, Аппалачских гор.
В ряде городов к началу XIX в. уже существовала культура городских низов — достаточно вспомнить неаполитанских лаццарони, парижских санкюлотов, лондонских кокни, но в основном новые мегаполисы заселяли вчерашние крестьяне, подобные чеховскому Ваньке Жукову. Приезжавшие на заработки крестьяне не всегда брали с собой семьи: так, в 1902 г. 56,1 % населения Москвы (более 1,092 млн человек) составляли мужчины. Новым горожанам, привыкшим дома работать на земле самостоятельно, было тяжело приучаться к регламентированному фабричному труду на хозяина в строго определенные рабочие часы. С нарушениями дисциплины жестоко боролись системой штрафов. Основной прием пищи передвигался с полудня на вечер (в том числе поэтому английское и французское dinner, когда-то означавшее «обед», стало «ужином»).
В России в 1910 г. в среднем по величине городе проживали 25 тыс. человек, примерно по 9-10 человек в доме, было 12 церквей, 13 учебных и одно благотворительное заведение, 35–36 трактиров и 18–19 питейных заведений. Улицы 87 % городов вечером освещались, в каждом пятом городе имелся водопровод, каждом двадцатом — канализация. В 60 % городов были типографии, в 26,7 % был проведен телефон. В каждом втором городе существовала публичная библиотека, в каждом третьем — театр. В эмиграции уроженец Елизаветграда (ныне Кировограда) Херсонской губернии, писатель Дон-Аминадо (1888–1957) с ностальгией вспоминал: «Есть блаженное слово — провинция, есть чудесное слово — уезд… в Царствие небесное будут допущены только те, кто не стыдился невольно набежавших слез, когда под окном играла шарманка, а в лиловом бреду изнемогала сирень, а любимейший автор — его читали запоем — был не Жан-Поль Сартр, а Всеволод Гаршин».
Деревня пришла в город, но и город пришел в деревню: в России на смену «аграрному» городу приходит «промышленная» деревня. Еще во второй половине XVIII в. в нечерноземной средней полосе в близких к торговым путям малоземельных деревнях начинают развиваться кустарные промыслы, затем строятся мануфактуры, вокруг которых возникают рабочие поселки. В 1897 г. в промышленных губерниях вокруг Москвы (Центральный промышленный район) таких фабричных поселений насчитывалось уже 650. В 1813–1814 гг. 54 % рабочих жили в городах, а 46 % — в уездах, то и в 1868 г., и в 1902 г. в городах проживали только 39 % рабочих. В 1797 г. местный крепостной крестьянин-старообрядец Савва Васильевич Морозов (1770–1862) основал в Зуеве первую ткацкую фабрику. В 1859 г. в соседнем Орехове жили 77 человек, в 1897 г. — 7219, а в 1914 г. — 21 593 человека. Всего вокруг орехово-зуевских фабрик в 1897 г. жили более 43 тыс. человек, в 1914 г. — почти 82 тыс. В 1886 г. журналист писал: «…ни Никольское, ни Зуево, ни Орехово ровно ничем не походят на то, что обыкновенно подразумевается под селом. Поселения почти слились и образовали город с таким населением, числу которого позавидовал бы не один губернский городишко. Внешним своим характером этот город напоминает Москву. Те же двухэтажные каменные небольшие дома, то же множество дешевых трактиров… те же мелочные лавки… те же церкви и, наконец, те же многоэтажные и длинные, как крепостная стена, фабричные корпуса». Орехово-Зуево стало родиной русского футбола — игру привезли нанятые в Ланкашире управляющие Гарри и Клемент Чарноки. Другой пример подобного поселения — получивший все же в 1871 г. городской статус «русский Манчестер» Иваново-Вознесенск — во время революции 1905 г. родина первого совета рабочих депутатов.
В целом становление индустриальной экономики в XIX в. (подробнее см. «Экономический рост, демографические сдвиги и массовые миграции») изменило степень урбанизации — сначала в Европе, а затем и во всем мире. Если в 1800 г. доля жителей городов с населением свыше 5 тыс. человек в Европе лишь незначительно превышала среднемировое значение, то к 1900 г. образовался уже двукратный разрыв. Примерно равными были показатели Европы и Америки, в то время как в Азии и Африке они оказались в 3–6 раз меньше (см. табл.)
Уровень урбанизации в 1800–1900 годах, %[11]
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/458318_tableXX.png)
Как обозначить тех, кто управлял новой экономикой и получал от нее наибольшую выгоду? Первоначальное название городского сословия — буржуазия — получило в XIX столетии новый смысл: «класс капиталистов, хозяев промышленных и коммерческих предприятий, в противоположность классу наемных рабочих, пролетариату» (определение словаря Брокгауза и Ефрона). Итак, в одну рубрику попадают и богатейшие семьи промышленников и финансистов (к примеру, Ротшильды, Круппы, Эндрю Карнеги, Генри Форд), и владельцы небольших лавок и мастерских, в которых помимо семьи хозяев работали еще несколько человек. Во Франции, Нидерландах, Бельгии, Швейцарии, США именно буржуазия, а не дворянство, о судьбах которого речь пойдет ниже, приобрела в обществе символическую власть, говоря словами Пьера Бурдье (1930–2002).
Жизнь части мелкой буржуазии — ремесленников — изменилась, особенно в германских государствах, где к началу XIX в. еще сохранялись унаследованные из средневековья цехи с мастерами и подмастерьями. Удар по цехам нанесло наполеоновское вторжение и Кодекс Наполеона. Окончательно в единой Германии отмена цехов была оформлена в 1869 г. В империи Габсбургов это произошло в 1859 г. 17–18 сентября 1899 г. в Антверпене при поддержке бельгийского кабинета министров был даже проведен первый и, правда, единственный Международный конгресс мелкой буржуазии, где, впрочем, кроме бельгийцев присутствовало лишь небольшое число французов и немцев.
С развертыванием промышленного производства по-настоящему разбогатеть удалось тем, кто уловил новую потребность в массовом выпуске стандартных товаров, доступных и необходимых. К концу столетия никто в мире не мог сравниться по объему состояния с американскими миллионерами (кстати, слово «миллионер» появилось в США уже около 1840 г.), которые в то время уже начали собирать выдающиеся коллекции европейского искусства. В 1899 г. американский социолог Торстейн Веблен (1857–1929) ярко сформулировал правила показного потребления «новых богатых» в «Теории праздного класса».
Видимо, представителей буржуазии объединяла вера в репутацию, респектабельность и социальную мобильность — те черты, что так превосходно изображены в «Будденброках» (1896–1900) Томаса Манна, «Ругон-Маккарах» (1871–1893) Эмиля Золя, «Саге о Форсайтах» (1906–1933) Джона Голсуорси, даже — несмотря на силу русской антибуржуазности — в романах забытого П.Д. Боборыкина и вошедшего в отечественный литературный канон Д.Н. Мамина-Сибиряка.
Происхождение крупной буржуазии XIX в. изучено еще не так хорошо, как происхождение торгово-ремесленной верхушки эпохи генезиса европейского капитализма XVI–XVII вв. Здесь нельзя забывать о новой востребованности этнических групп, традиционно занимавшихся торговлей, — евреев (в первую очередь в Европе и Америке), греков, армян и арабов-христиан в Причерноморье, Закавказье и Леванте, парсов в Индии, китайцев диаспоры (хуацяо) в Восточной Азии. В разные десятилетия и в разных обществах различался уровень вертикальной социальной мобильности. Так, в Российской империи, где сословное деление формально сохранялось вплоть до революции 1917 г., во второй половине XIX в. эта мобильность была весьма высока — достаточно вспомнить крестьянские корни богатейших дореволюционных семей. В США представление о равенстве времен «джексоновской демократии» 1830-1840-х годов не выдержало проверки историками: с ростом капиталистической экономики имущественное расслоение либо не сокращалось, либо увеличивалось, а пробиться наверх, особенно в городах со сложившейся социальной структурой (Бостон, Филадельфия, Нью-Йорк, Бруклин, Балтимор), было почти невозможно: среди городских верхов лишь около 2 % происходили из бедных семей, около 6 % — из семей среднего состояния. Подлинной «страной возможностей» Соединенные Штаты стали уже после Гражданской войны, в эпоху, известную как «позолоченный век».
Садовники замка Вентворт. 1897 г.
Все большее место в обществе занимали хорошо оплачиваемые образованные профессионалы — чиновники и клерки крупных предприятий, учителя и университетские преподаватели, инженеры, врачи, юристы (кстати, именно в то время в обиход вошло определение «лица свободных профессий») — те, кого за неимением лучшего термина принято, следуя англосаксонской традиции, называть средним классом, хотя доходы его представителей явно превышали как средний, так и медианный уровень. Высшее образование обеспечивало по-настоящему зажиточный образ жизни: обширные особняки и квартиры, прислугу, путешествия.
Впрочем, при избытке рабочих рук прислуга не была редкостью и в не самых обеспеченных семьях. В 1882 г. в Москве 39 % хозяйств содержали прислугу, в Берлине — 20 %. В переписи по Англии и Уэльсу 1911 г. работа в качестве домашней прислуги была наиболее распространенным видом занятости (почти 2,122 млн человек, в том числе почти 119 тыс. легендарных английских садовников). Для сравнения, на текстильных фабриках трудились более 1,126 млн человек, на шахтах — более 1,007 млн, в строительстве были заняты более 946 тыс., а общая численность населения достигала чуть более 36 млн человек.
Демократический импульс Великой французской и других революций по обе стороны Атлантики в совокупности с промышленным переворотом, казалось бы, бросавшим вызов землевладению как основе хозяйства, и наряду с переменами в военном деле (ростом численности армий и ослаблением роли кавалерии) должны были уничтожить фундамент власти старого господствующего класса — дворянства. Тем не менее, за исключением Франции и молодых американских государств, дворянство повсюду сохранило ту или иную степень своего влияния вплоть до катастрофы Первой мировой войны, обычно найдя умелый ответ на вызовы времени, в том числе ликвидацию юридических привилегий знати. Впрочем, если в России патримониальные права дворянства исчезли в 1861 г. с отменой крепостничества, в Пруссии держатель «рыцарских прав» (Rittergut) сохранял неограниченную судебную и полицейскую власть в своем поместье вплоть до 1872 г. и дисциплинарную власть (Gesindeordnung) над неженатыми работниками вплоть до 1918 г. Доля знати в разных обществах обычно составляла менее или чуть более одного процента. Исключение составляли испанские, польские, венгерские, грузинские дворяне, а также японские самураи, которых насчитывалось от 5 до 10 % населения.
Власть знати основывалась как на традиции и опыте управления, так и на земельных правах. В первой половине XIX в. крупное землевладение сохраняло устойчивость не только в Великобритании, где на его защите твердо стояло майоратное наследование, но и в России, где нераздельные имения были редкостью. Более того, вплоть до середины столетия в колыбели индустриальной революции — Англии — ни один промышленник еще не обладал средствами, чтобы, к примеру, приобрести поместье, которое поставило бы его в ряд с 15–20 наиболее богатыми из титулованных пэров. Так же и в США вплоть до Гражданской войны плантаторы-южане были богаче промышленников Севера. Плантаторы, любившие подражать быту аристократии Старого Света, создали действенную систему эксплуатации рабов, которая приносила огромные прибыли, и внимательно следили за малейшими колебаниями цен на Ливерпульской хлопковой бирже.
В 1873 г. в Соединенном Королевстве насчитывалось более 1 млн землевладельцев, однако 4/5 земель принадлежали всего семи тысячам человек, четверть всех земель — 363 собственникам (более 10 тыс. акров, или 4,05 тыс. га). 90 % земли обрабатывали арендаторы. Если в Российской империи помещичье землевладение практически отсутствовало на Русском Севере, в Вятке и Сибири, то в Великобритании крупное землевладение было равномерно распределено по всей стране. В 1820-1840-е годы перед отменой «хлебных законов» в Соединенном Королевстве и в Германии в эпоху аграрного кризиса 1873–1896 гг. дворяне-землевладельцы стали основной силой, отстаивавшей протекционистский курс.
Вызванный началом поставок зерновых из России и Нового Света аграрный кризис означал снижение цен на сельскохозяйственную продукцию, но цена труда не падала. В Великобритании это вызвало крах арендной системы. Удача сопутствовала лишь тем собственникам, чьи земли оказались на территории угольных месторождений. Тем не менее британская знать, как и аристократы России и Австро-Венгрии, умело вкладывала средства в промышленность, а также на протяжении всего XIX столетия сохраняла контроль над значительной частью приносившей огромные доходы недвижимости Лондона и других крупных городов. В 1883 г. 9 из 17 пэров с доходом более 100 тыс. ф. ст. в год получали основную часть прибыли от городской собственности. В России, где только в 1801 г. не дворяне получили право покупать незаселенные земли, в 1813 г. дворянам принадлежало 64 % шахт, 78 % суконных и 60 % бумагоделательных фабрик, 66 % стекольных заводов. Нельзя забывать и о дворянской монополии на винокурение.
В 1858 г., незадолго до отмены крепостного права, из 888,8 тыс. российских (без Польши и Финляндии) дворян (из них 276,8 тыс. — личные) 1382 владели более чем тысячью крепостных крестьян (127 — более чем тремя тысячами). 1,4 % крупных помещиков владели 15,9 % крепостных, а 41,6 % мелкопоместных дворян — 3,2 %. Богатейшим русским землевладельцем был сын Прасковьи Жемчуговой и отец выдающегося историка и коллекционера Дмитрия Николаевича Шереметева (1844–1918), владелец петербургского Фонтанного дома и подмосковных Кускова и Останкина Сергей Дмитриевич Шереметев (1803–1871), которому принадлежали 146 853 крепостных. Только Шереметевы, Демидовы, Юсуповы могли сравниться по богатству с 15–20 богатейшими английскими аристократами.
В 1859 г., по расчетам чиновников российского Министерства финансов, дворянство и купечество обеспечивали поступление в казну 17 % доходов (главным образом за счет косвенных налогов), остальные сословия — 76 %, 7 % приносило государственное имущество. В 1887 г., по расчету экономиста Н.П. Яснопольского (1846–1920), эти показатели составили 37,9 %, 55,1 % и 7,0 % с учетом потери привилегированным сословием налоговых льгот. В Великобритании это соотношение равнялось 52:40:8, во Франции — 49:30:21, в Пруссии — 30:29:41.
В 1897 г. дворянское сословие в России насчитывало 1372,7 млн человек (487,0 тыс. имели личное дворянство). В 1900 г. 87 семейств владели более чем 50 тыс. десятин, причем 25 из них в 1800 г. не принадлежали к высшему дворянству. В Англии в списке 67 богатейших землевладельцев появилось только одно такое новое имя. В 1905 г. в губерниях Центрального промышленного района только 13,7 % земли принадлежало дворянам. После отмены крепостного права у дворян осталось 87,2 млн десятин земли, а к 1914 г. — 41,1 млн десятин. В 1914 г. 78 % зерна на рынок поставляли крестьяне, хотя в руках крупных землевладельцев оставались заготовки леса, производство сахара (здесь выдвинулись выходцы из сумских казаков и крестьян Терещенки и Харитоненки, евреи Бродские), животноводство. Многие дворяне преуспели в частном предпринимательстве и на службе в крупных компаниях, как, например, Николай Егорович Врангель (1847–1923), отец братьев Петра, «черного барона», последнего руководителя Белого движения, и Николая, выдающегося искусствоведа.
Все же в начале XX столетия уже ни один представитель старой знати Российской империи не мог соперничать с выходцами из крестьян-старообрядцев Московской и Калужской губерний Морозовыми и Рябушинскими, сыном разбогатевшего в Сибири костромского мещанина Николаем Александровичем Второвым, евреями Поляковыми. Москвичи-старожилы видели, как меняются владельцы едва ли не всех усадеб «дворянского гнезда» — Пречистенки; например, владение последовательно Архаровых, Нарышкиных, Гагариных было куплено в 1865 г. серпуховским текстильным магнатом Иваном Николаевичем Коншиным (1828–1898, по ст. ст. 1899) на имя своей супруги Александры Ивановны (1833–1914), роскошно перестроившей здание в 1910 г. (ныне Дом ученых Российской академии наук).
Германская владетельная знать в целом выгодно вложила выплаченные ей в 1830-1840-е годы компенсации за потерю земель в ходе медиатизации[12] 1803–1806 гг., а германские помещики умело использовали средства от крестьянских выкупов 1820-1860-х годов, однако буржуазия все же потеснила дворянство на денежном Олимпе. В 1912 г. среди 64 прусских миллионеров было 40 дворян (из них — 12 титулованных) и 24 представителя буржуазии. Примечательно, впрочем, что все 28 нетитулованных держателей дворянства получили этот статус только в XIX в., причем 13 из них были евреями (пример терпимости германской власти), а вот среди 24 не дворян не было ни одного еврея.
Даже потеряв существенную долю экономической власти, дворяне с трудом уступали власть политическую. В Японии, где, как и в Китае, не было огромных личных состояний, успех революции Мэйдзи был обусловлен верностью основной части самураев микадо (императору) и компромиссом, достигнутым внутри правящего слоя после короткой гражданской войны 1868–1869 гг. и восстания 1877 г. В объединенной Германии католическая знать играла важную роль в оппозиционной Партии центра, а прусские юнкеры (мелкие и средние помещики-лютеране) считались идеологической основой нового государства. Из бранденбургских юнкеров вышел и сам Отто фон Бисмарк. Состав последнего кабинета лорда Солсбери (1895–1902) даже современникам казался поразительным примером сохранения Старого порядка в Британской империи.
Массовый рабочий класс зародился в первой индустриальной стране мира — Великобритании и оттуда с расширением нового хозяйственного уклада распространился по миру вплоть до Осаки — текстильной и судостроительной столицы Восточной Азии, составив относительное большинство занятых лишь в нескольких промышленно развитых странах Северо-Западной Европы. Упомянутое выше падение жизненного уровня трудящихся в странах, переживавших в первой половине XIX в. начальную стадию промышленного переворота, породило классовое рабочее сознание и рабочее движение.
Первым рабочим движением Нового времени стали луддиты на мануфактурах Средней (Мидлендс) и Северной Англии. В эпоху вызванного Наполеоновскими войнами и континентальной блокадой экономического кризиса ткачи начали собираться вместе, обсуждать сложившееся положение, в некоторых случаях даже они уничтожали прялки и чулочновязальные машины, лишавшие их работы. Пик движения пришелся на 1811–1813 гг. Если по закону 1788 г. выведение из строя текстильного оборудования каралась 7-14 годами каторги, то 20 марта 1812 г. парламент Соединенного Королевства принял временный акт, согласно которому за это преступление полагалась смертная казнь. В разгар движения в промышленных районах Англии было сосредоточено 12 тыс. солдат — больше, чем в то время воевало с Наполеоном на Иберийском полуострове. Около 30 луддитов были повешены.
Социалист и промышленник из Уэльса Роберт Оуэн (1771–1858) в 1810 г. не только выдвинул лозунг 10-часового рабочего дня, но и реализовал его на своей фабрике в Нью-Ланарке близ Глазго. В 1817 г. Оуэн поставил новую цель, тогда казавшуюся утопией, — восьмичасовой рабочий день: «Восемь часов труда, восемь часов отдыха, восемь часов сна».
16 августа 1819 г. на манчестерской площади Св. Петра собрались 60–70 тыс. горожан с требованиями избирательной реформы и отмены протекционистских «хлебных законов». Городские власти разогнали митинг с помощью кавалерии, погибли 15 человек. Эти события вошли в историю Англии как «Петерлоо».
В конце 1831 г. второй по величине город Франции Лион две недели был охвачен движением рабочих шелкоткацких мануфактур, выступивших за повышение расценок на свой труд и против нового налога. Восстание было кроваво подавлено войсками, но налог был отменен. 14 февраля 1834 г. лионские ткачи объявили всеобщую стачку с требованием повышения заработной платы. 9 апреля в накаленной обстановке суда над рядом участников забастовки началось вооруженное восстание, жестоко подавленное к 15 апреля.
В 1838 г. в промышленных районах Великобритании начинается движение чартистов, выступавших за всеобщее активное избирательное право для мужчин. К июню 1839 г. петицию чартистов подписали 1,3 млн человек. К маю 1842 г. новая петиция собрала уже 3,5 млн подписей. После отказа парламента принять ее по всей Великобритании началась всеобщая стачка с требованием 10-часового рабочего дня. Третья петиция была представлена в Вестминстер уже в обстановке европейских революций 1848 г. В районы, где чартисты были наиболее деятельны, в 1839 и 1842 гг. было послано свыше 10 тыс. британских солдат, а в 1848 г. для возможной борьбы с движением по всей стране было привлечено 170 тыс. добровольцев (так называемых специальных констеблей).
В 1830 г. манчестерский прядильщик Джон Догерти (1898–1854) создает Национальную ассоциацию защиты труда, распавшуюся уже в 1832 г.; в 1841 г. была основана Ассоциация горняков, организовавшая в 1844 г. неудачную забастовку. Из неудач были извлечены уроки, и в 1868 г. в Манчестере создается существующий по сей день Конгресс тред-юнионов — объединение различных профессиональных союзов. В 1871–1875 г. их деятельность была, наконец, окончательно легализована парламентом. К тому времени в цели профсоюзов входили борьба за восьмичасовой рабочий день, коллективный договор с работодателем, право на забастовку.
Первым крупным объединением рабочих США стал Орден рыцарей труда (с 1869 г., открытое членство с 1878 г.), объединявший в 1886 г. 703 тыс. членов, в том числе 60 тыс. негров, но затем быстро потерявший влияние. В 1886 г. создается Американская федерация труда (АФТ), во главе которой стал еврей-эмигрант из Лондона, рабочий-сигарщик Сэмюель Гомперс (1850–1924), позднее герой разоблачительного стихотворения В.В. Маяковского. Хотя до середины 1890-х годов Гомперс еще разделял идеи уничтожения капиталистической системы наемного труда, затем он открыто размежевался с социалистами и предложил лозунг «чистого и простого» профсоюзного движения, которое должно ограничиваться борьбой за социально-экономические права рабочих и не выдвигать политических требований. Суды, впрочем, твердо стояли на защите корпораций, так что зачастую забастовки жестоко разгонялись полицией, а подчас и федеральными войсками. Предприниматели использовали против бастующих наемных сыщиков-провокаторов и охранников. В июне 1905 г. в противовес АФТ была основана сравнительно небольшая, но чрезвычайно активная леворадикальная организация под названием «Индустриальные рабочие мира» (IWW, wobblies). К этому времени доля членов профсоюзов выросла примерно до 10 % городской рабочей силы.
В 1864–1876 гг. действовало Международное товарищество рабочих (Первый интернационал), обе крупнейшие фракции которого, бакунинская и марксова, ставили открыто революционные цели. В 1863 г. в Германии Фердинанд Лассаль (1825–1864) создает Всеобщий германский союз рабочих. В 1869 г. была основана Социал-демократическая рабочая партия Германии. В 1875 г. организации объединяются в единую партию, которая после отмены в 1890 г. бисмарковских «законов против социалистов» получает свое современное название Социал-демократической партии Германии (СДПГ). В 1912 г. СДПГ сформировала крупнейшую фракцию в рейхстаге. С 1889 г. действовало международное объединение рабочих партий — II Интернационал. 1 марта 1898 г. в Минске была учреждена Российская социал-демократическая рабочая партия, поначалу невлиятельное объединение марксистов, которому впоследствии суждено было определить судьбу страны. В 1900 г. в Лондоне создается лейбористская партия (партия труда) — первоначально политическое крыло профсоюзного движения. На состоявшихся в том же году парламентских выборах лейбористы получили два места в парламенте, в 1906 г. — 29, в 1910 г. — 42, а в 1924 г. впервые сформировали правительство, с тех пор став одной из двух ключевых британских партий.
1 мая 1886 г. в США началась всеобщая стачка за восьмичасовой рабочий день — по всей стране бастовало, по разным оценкам, от 300 до 500 тыс. человек; 3–4 мая в ходе забастовки в Чикаго пролилась кровь. С 1890 г. в память о чикагской трагедии 1 мая по решению II Интернационала стал отмечаться как Международный день солидарности рабочих. Когда после экономического спада 1893 г. были снижены заработки на заводе спальных вагонов Джорджа Пульмана (1831–1897) в Чикаго, а цены на аренду жилья в построенных предпринимателем домах для рабочих не изменились, не входивший в АФТ профсоюз рабочих-железнодорожников объявил о всеобщей стачке, которая началась летом 1894 г. Уже через неделю бастующие в Чикаго были жестоко разогнаны. В тюрьме организатор стачки, в прошлом кочегар Юджин Дебс (1855–1926) впервые изучил труды Карла Маркса и в 1898 г. стал одним из основателей Социал-демократической (с 1901 г. — Социалистической) партии Америки. В США, впрочем, социалистические идеи не получили широкого распространения. И коренные американцы, и иммигранты разделяли глубоко укорененную веру в возможность самому стать хозяином своего дела, прийти к процветанию, может быть, даже такому, какого добился бедный шотландский эмигрант, Эндрю Карнеги (1835–1919), ставший сталелитейным магнатом.
К началу XX в. после смерти Карла Маркса и Фридриха Энгельса в мировом социалистическом и рабочем движении наметилось два ключевых пути: революционный и реформистский (ревизионистский). У истоков реформизма стоял Эдуард Бернштейн (1850–1932), признавшийся в январе 1898 г., что «конечная цель социализма» для него «ничто», но вот движение к ней-«все». В июне 1899 г. француз Александр Мильеран (1859–1943) стал первым социалистом, согласившимся войти в «буржуазное» правительство (вплоть до 1902 г. он занимал посты министра торговли, промышленности, почт и телеграфов). «Казус Мильерана» едва не расколол европейских социалистов. Бернштейн и его сторонники, в частности русские «легальные марксисты», такие, как П.Б. Струве (1870–1944) и М.И. Туган-Барановский (1865–1919), пророчески увидели в современной им жизни возможность мирной эволюции капитализма, его грядущую «социализацию».
Действительно, с 1860-х годов жизнь трудящихся становится лучше, причем не только в наиболее экономически сильных странах. Относительно Великобритании это признал в 1892 г. сам Фридрих Энгельс в предисловии к переизданию книги Карла Маркса «Положение рабочего класса в Англии». В Соединенных Штатах, ставших в середине 1890-х годов мировым индустриальным лидером, с 1865 по 1900 г. средняя реальная заработная плата в промышленности выросла на 40–50 %, хотя условия жизни рабочих, особенно иммигрантов, оставаясь в целом лучше, чем в европейских странах, часто были неудовлетворительными; серьезной была угроза безработицы, которая в 1900–1914 гг. в городах в среднем превышала 10 %. В России в 1861–1913 гг. национальный доход на душу населения увеличился в 1,63 раза, реальная заработная плата рабочих — в 1,4 раза.
Уже с 1840 г. плотники новозеландского Веллингтона, в условиях дефицита рабочей силы, добиваются восьмичасового рабочего дня, в 1858 г. этой цели достигают австралийские строители. В самой метрополии в 1878 г. был окончательно введен 10-часовой рабочий день для женщин и запрещен труд детей до 10 лет. В Пруссии труд до 12 лет был запрещен еще в 1853 г., в объединенной Германии в 1878 г. женщинам запретили работать в шахтах и предоставили 3 недели отпуска после рождения ребенка. В 1891 г. отпуск был продлен до 6 недель, а женский труд был ограничен 11 часами. Во Франции в 1892 г. для женщин был введен 11-часовой рабочий день, а в 1900 г. под влиянием Мильерана эта норма была распространена и на мужчин. В 1905 г. труд французских шахтеров был ограничен восемью часами. В России указ от 1 июня 1882 г. (действовал с 1 мая 1884 г.) запрещал труд детей до 12 лет, а для подростков до 15 лет вводил восьмичасовой рабочий день и запрещал работу по ночам и выходным дням. С 1 октября 1885 г. «в виде опыта» в ряде отраслей запрещался ночной труд несовершеннолетних и женщин на фабриках, заводах и мануфактурах. 2 июня 1897 г., после долгих обсуждений, рабочий день на фабриках и заводах был ограничен 11,5 часа, а ночью, в субботу и перед праздниками — 10 часами. В США к 1900 г. обычным стал 10-часовой рабочий день. С мая 1902 г. на шахтах Пенсильвании бастовали около 140 тыс. шахтеров, грозя оставить без угля восток страны. В октябре президент Теодор Рузвельт (1901–1909) впервые собрал в Белом доме за одним столом предпринимателей и профсоюзных активистов. В середине марта 1903 г. было принято арбитражное решение: заработок шахтеров был увеличен на 10 %, для них был введен 8-9-часовой рабочий день.
Не только в буржуазных, но и отчасти в рабочих семьях (особенно в Соединенном Королевстве и его доминионах, а также в США) был распространен идеал матери, отдающей все силы воспитанию детей. По одной, возможно, несколько заниженной оценке, в 1901 г. работали только 10 % замужних британок, но (здесь как раз оценка завышена) вплоть до 40 % замужних француженок. В Вене в 1880-1910-е годы примерно 40 % жен рабочих трудились полный рабочий день (однако надо помнить про частые перерывы в работе, связанные с беременностями) и только около 20 % не работали вообще. Исследование венских рабочих семей 1912–1914 гг. показывает, что вклад замужних работниц в семейный бюджет составлял лишь чуть более 10 %, детей-подростков — 19,8 %.
В 1889 г. в Германии впервые в мире были введены пенсии по старости. Затем подобные законы принимаются в Исландии (1890), Дании (1891), Новой Зеландии (1898), Австралии, Великобритании (1908). В США социальное обеспечение ограничивалось заботой о ветеранах-северянах Гражданской войны.
Несмотря на урбанизацию и индустриализацию, сельское хозяйство и к началу XX в. оставалось важнейшей отраслью хозяйства. В 1900 г. только в Великобритании, Германии, Бельгии, Нидерландах, Швейцарии число занятых в промышленности превосходило число сельскохозяйственных работников. К примеру, в США в 1880 г. число занятых в сельском хозяйстве более чем вдвое превышало число рабочих. В то время селькохозяйственный характер экономики еще не означал ее отсталости: в начале XX в. в списке самых богатых стран мира в расчете на душу населения рядом с индустриальной Великобританией стоят аграрные страны — переселенческие колонии: Австралия, Новая Зеландия, Канада, Аргентина, Уругвай. Новым промышленным центрам нужно было продовольствие, и под влиянием транспортной революции первой половины XIX в. даже самые далекие области подключаются к мировому рынку, натуральная природа хозяйства ослабевает или исчезает, растет аграрная специализация. Рынок вел к имущественному расслоению крестьянства, которое, к примеру, в России все с большим трудом сдерживала крестьянская община. На это, в частности, обратил внимание В.И. Ленин в работе «Развитие капитализма в России» (1899).
Становление региональных и мирового аграрного рынков снизило, но не уничтожило угрозу голода, тем более, что рост урожайности (интенсификация) сельского хозяйства затронул лишь немногие страны, а аграрное перенаселение все острее чувствовалось по всему миру. Оценить потери от голода зачастую нелегко, так как основной рост смертности был итогом не собственно голода, а инфекционных болезней, особенно тифа, к которым оказывался восприимчив ослабевший от недоедания организм. В Британской Индии голодом были затронута Агра(1837–1838), Бенгалия в 1869–1870 гг. и 1874 г., Декан и южные области — в 1876–1878 гг. (тогда умерли ок. 5,25 млн человек), а также центр страны — в 1896–1897 гг. и 1900–1902 гг. Северный Китай пережил особенно тяжелый голод в 1876–1879 гг. (число жертв составило от 9 до 13 млн человек при общем населении северных провинций в 108 млн) и в 1896–1897 гг. В 1887–1889 гг. голод был вызван наводнением Хуанхэ. В ходе страшного голода из-за засухи в Персии 1869–1872 гг. умерли не менее полутора миллиона человек. Голод в Ирландии 1845–1849 гг. был вызван болезнью картофеля — основной культуры, которую возделывали крестьяне-католики на своих крошечных наделах. Британское правительство не оказало практически никакой помощи голодающим ирландцам, более того, в самый разгар трагедии крупные землевладельцы (англичане-протестанты) не останавливали вывоз зерна, говядины и других продуктов с «зеленого острова». От голода умерли около 1 млн из 8,5 млн жителей Ирландии, началась массовая эмиграция в США. Дождливое холодное лето вызвало неурожай в Финляндии и Северной Швеции, что привело к голоду и сверхсмертности 1866–1868 гг. Близким к голоду в Финляндии был вызванный бесснежной зимой и засухой голод в Черноземье и Среднем Поволжье России 1891–1892 гг., когда основной причиной смерти стала эпидемия тифа. События в Финляндии и России послужили толчком к созданию государственной системы предотвращения голода, так что впоследствии неурожай не вел к трагическим последствиям.
После пугачевского бунта 1773–1775 гг. и вплоть до движения ихэтуаней («боксеров») в Китае 1899–1901 гг. и Мексиканской революции 1910–1917 гг. мир не знал мощных крестьянских восстаний. Карл Маркс, не любивший деревню, подобно многим революционерам конца XVIII — первой половины XX в., в работе «18 брюмера Луи Бонапарта» (1852) разочарованно отмечал, что между французскими крестьянами «существует лишь местная связь, поскольку тождество их интересов не создает между ними никакой общности, никакой национальной связи, никакой политической организации, — они не образуют класса… Они не могут представлять себя, их должны представлять другие» (другое марксово определение из «Нищеты философии» (1847) — «класс в себе», а не «класс для себя»).
Действительно, масштабная самоорганизация крестьянства затруднена самой природой сельского труда. Тем не менее крестьяне не оставались пассивными: так, в США в 1867 г. была основана первая мощная фермерская организация — Грейндж, стремительно выросшая в западных и южных штатах во время кризиса 1873–1875 гг. и насчитывавшая к 1875 г. 750–800 тыс. членов. В том же году Грейндж распался и был восстановлен уже в 1880-е годы как организация зажиточных фермеров Северо-Востока. Грейнджу удалось добиться принятия во многих штатах особых «грейнджерских» законов против дискриминации мелкого аграрного производителя тарифами железнодорожных перевозок. В 1872 г. был создан первый крупный английский профсоюз сельскохозяйственных рабочих.
Великобритания стала родиной кооперативного движения, которое, часто при поддержке государства, активно развивалось в Германии, Скандинавии, а затем стремительными темпами в России, где к 1917 г. было до 55 тыс. кооперативов (80 % — крестьянские), в том числе 11,5 тыс. сельскохозяйственных артелей с 14 млн пайщиков. Кооператив предлагал разрозненным крестьянам-производителям демократический путь объединения усилий.
Во второй половине XVIII в. в Великобритании, Нидерландах, Фландрии и Валлонии появляются сельскохозяйственные новшества (некоторые исследователи даже говорят об «аграрной революции»): четырехпольный севооборот (например, норфолкский: пшеница, турнепс, ячмень, клевер), железный плуг. Средняя урожайность пшеницы в Великобритании в 1800–1849 гг. была выше, чем в 1700–1749 гг., на 68 %, ржи — на 32 %, ячменя — на 72 %, овса — в 2,3 раза. В 1830-е годы в США появился стальной плуг. На первой всемирной выставке в Лондоне 1851 г. демонстрировалась сеялка Сайреса Мак-Кормика (1809–1884) и дренажный плуг Джона Фоулера (1826–1864). Отцом современной агрохимии стал профессор Гиссенского и Мюнхенского университетов Юстус Либих (1803–1873). В годы Гражданской войны в США 1861–1865 гг. были сделаны первые шаги на пути механизации сельского хозяйства — в жизнь вошли сеялки, косилки, жатки, молотилки. Во второй половине столетия на новых началах умело перестраивалось сельское хозяйство Германии. В целом же по крайней мере вплоть до середины XIX в. почти во всем мире еще царило аграрное «долгое средневековье».
«Бабье лето» принудительного труда (определение английского историка К. Бэйли) в XIX столетии сменилось его почти повсеместным запретом, причем именно из политических (и в конечном итоге гуманистических) соображений, поскольку и рабовладельческие плантации Нового Света, и русские крепостные поместья до конца своего существования продолжали оставаться экономически выгодными. Несмотря на существование приписанных к заводам русских крепостных на Урале, на отработку повинности — миты андскими индейцами в шахтах, принудительный труд был в первую очередь сельским. В 1701–1800 гг. из Африки в Северную и Южную Америку было перевезено 6,133 млн рабов, в 1801–1900 гг., несмотря на запрет работорговли Соединенными Штатами и Британской империей в 1807 г., — 3,3 млн рабов. В 1833 г. рабство отменяется в Британской империи (в Индии — с 1848 г.). Франция, несмотря на идеалы Кодекса Наполеона, отменяет рабство в колониях только в 1848 г. (в обеих империях рабовладельцам, в отличие от США и Бразилии, были выплачены компенсации), Нидерланды — в 1863 г. (реально — к 1873 г.). Бразилия покончила с рабством в 1888 г., Испания на Кубе — в 1886 г. Несмотря на постепенную отмену работорговли во время реформ танзимата, рабство, пусть и в ограниченном виде, сохранялось в Османской империи вплоть до младотурецкой революции, в первую очередь в арабских вилайетах. В княжествах Молдавии и Валахии (с 1866 г. — Румынии) рабы-цыгане (около 7 % населения) стали свободными в 1855 г. и 1856 г. В Иране рабство отменили только в 1928 г. В Индии, Китае, Японии принудительный труд не играл существенной роли, в Корее рабство было отменено в 1894 г., в Сиаме — на протяжении 1873–1908 гг.
В Британской империи (и не только) оставался широко распространен найм так называемых «законтрактованных рабочих» (indentured servants): бедняков вербовали на заработки в заморских владениях, оплачивая им проезд, который те должны были отработать. С 1830-х годов до 1912 г. более 4 млн индийцев, сингальцев, малайцев, китайцев и японцев были перевезены в основном для труда на плантациях стран Карибского бассейна, Южной Африки, Индийского океана и Полинезии. Из индийской диаспоры Кариб вышел нобелевский лауреат по литературе 2001 г., уроженец Тринидада В.С. Найпол.
Вплоть до революции 1910–1917 гг. важнейшим источником труда в мексиканских латифундиях были пеоны, чья зависимость от помещика-асьендадо была связана с унаследованным долгом.
Отмена крепостного права, распространенного в Европе к востоку от Эльбы, началась в Габсбургской империи с отмены личной зависимости указами Иосифа II 1781 г. и 1785 г. (Leibeigenschaft), но шла противоречиво, сложно и с многочисленными отступлениями. Окончательно крепостное право в Трансильвании, Закарпатье, Галиции и Буковине было отменено в революционном 1848 г. В Пруссии отмена крепостного права началась под воздействием наполеоновских войн в 1807–1810 гг., а в целом в германских государствах основные этапы реформ были завершены к 1830-м годам. Тяжелые условия освобождения крестьян вызвали массовую эмиграцию крестьян в США, в первую очередь из Баварии, Вюртемберга, Мекленбурга. В Российской империи крестьяне получили свободу без земли в прибалтийских (остзейских) губерниях в 1816–1819 гг., а в остальных губерниях, за исключением сложно устроенного Кавказа и Бессарабии, где зависимые крестьяне, впрочем, составляли лишь 1,7 % сельского населения, — в 1861 г., с землей, за которую сверх «дарового надела» нужно было выплатить выкуп, окончательно отмененный в 1906 г. В Румынии крепостная зависимость отменена в 1864 г.
Отсутствие крепостной зависимости необязательно означало триумф мелкой собственности. С 1861 по 1895 г. доля крупного землевладения в Германии сократилась ненамного, составив 44,2 % в Пруссии, 38,4 % в Бранденбурге, 28,2 % в Саксонии; поместья не дробились на наделы, а обрабатывались наемными сельскохозяйственными рабочими. В Южной Америке больше распространилась аренда. Самой тяжелой ее формой оставалась издольщина, работа за часть урожая (она была также распространена на юге Италии и на юге США после Гражданской войны). Мечта рабов о «сорока акрах и муле», которые якобы получат каждый освобожденный, не сбылась. В 1900 г. в Миссисипи издольщиками были 85 % чернокожих крестьян и 36 % белых. Схожим образом после объединения Италии несправедливость земельных отношений не исчезла: она выталкивала южан на север страны и в Новый Свет.
Общинная собственность на землю сохранялась к середине столетия в некоторых районах Германии, Голландии и Бельгии, а в Испании и отчасти Португалии, отдельных кантонах Швейцарии, итальянских Марке и Умбрии существовали даже островки передельной общины. С индейской общиной с переменным успехом боролись в Новом Свете. В Мексике к концу долгого правления Порфирио Диаса (1876–1911) ее почти уничтожили, а вот, к примеру, в Боливии в 1900 г. в общинах жили 32 % крестьян.
Наиболее интересна история русской передельной общины, которую вестфальский барон Август Гакстгаузен (1792–1866) в своем исследовании 1847 г. счел спасением от революции: «В русской общине есть органическая связь, в ней лежит столь крепкая общественная сила, что в этой стране нет и не может образоваться пролетариата, пока существует община. Последнюю поэтому следует хранить от разрушения, устраняя лишь те неудобства, которые вызываются ею в технике земледелия». Славянофилы видели в общине основу справедливого народного самоуправления, А.И. Герцен, разочарованный европейскими революциями 1848–1849 гг., а потом и народники усматривали в ней зерно социализма. Парадоксальным образом власть, как и оппозиция, поддерживала этот институт: после киселевской реформы государственных крестьян (1837–1841) и отмены крепостного права в 1861 г. община (сельское общество) стала основой крестьянского административно-хозяйственного самоуправления, а попытки ее ослабить и даже разрушить будут предприняты уже в 1900-е годы, в первую очередь (но не исключительно) премьер-министром П.А. Столыпиным.
Свободный мелкий собственник был главным сельскохозяйственным производителем во Франции, Скандинавии, британских переселенческих колониях и Соединенных Штатах Америки, Китае, играл важную роль в Германии. Самым радикальным демократическим решением аграрного вопроса стал североамериканский акт о гомстедах (1862), согласно которому любой человек мог бесплатно получить в собственность 160 акров обрабатываемой им свободной земли (64,8 га). Всего за несколько десятилетий огромные просторы, где до этого столетиями жили разрозненные небольшие группы индейцев-охотников, были заселены и распаханы. Развитию земледелия способствовали стальной плуг и механизированная техника, скотоводства — применение колючей проволоки для огораживания пастбищ (с 1870-х годов). Возможность легко получить большой надел в собственность привлекала и эмигрантов, особенно из Германии и Скандинавии, — сбывалась вековая мечта европейского крестьянства о земле. Всего за время действия закона в 1862–1934 гг. государство выдало права собственности на 1,6 млн гомстедов. Вплоть до 1890-х годов, пока оставались незанятые государственные земли, возможность стать самостоятельным фермером-гомстедером играла, как писал в 1893 г. историк Фредерик Джексон Тернер (1861–1932), роль «предохранительного клапана», снимая социальное напряжение. При этом фермеры, не покидая своих хозяйств, могли приобщиться к городскому, «модному» образу жизни, заказывая товары по каталогу.
Помимо Нового Света и британских доминионов пахотные площади расширялись в России, Юго-Восточной Азии. В 1860–1910 гг. общий объем пашни в мире вырос в 1,7 раза. В 1870–1900 г. в США площадь обрабатываемых земель увеличилась благодаря гомстедам в 2,2 раза, поголовье скота — вдвое, производство пшеницы — в 3,5 раза. В 1900 г. 60 % американского экспорта составляли продукты сельского хозяйства, в первую очередь пшеница. Удивительный пример: с 1880-х годов крестьяне-старообрядцы и без того огромной Енисейской губернии (ныне Красноярский край) деятельно осваивали принадлежавшие Цинской империи земли Урянхая (Тувы). В 1870–1913 гг. сельскохозяйственный импорт в Западную Европу вырос в 3,5 раза, объем сельскохозяйственного производства России в 2,5 раза (2,24 % ежегодного роста — европейский рекорд). В 1886–1913 гг. количество зерна, которое российские крестьяне оставляли для собственного потребления, увеличилось на 34 %, реальная заработная плата сельскохозяйственных рабочих выросла в 3,8 раза. Популярные в русской публицистике начала XX в. утверждения о «голодном экспорте» не выдержали проверки современными исследователями.
Яркий пример интенсификации сельского хозяйства представляет Германия: урожай зерновых в Германии вырос в 1845–1914 гг. в 3,7 раза (во Франции за эти годы — в 1,2 раза). Во второй половине XIX столетия в объединенной Германии, несмотря на рост сельского населения, умножилось число середняков, немного сократилось количество гроссбауэров (кулаков), а количество малоземельных собственников выросло за счет огородов, которые покупали промышленные рабочие для разведения овощей. Государство помогало селу государственным финансированием ипотеки. В трудные для сельского хозяйства 1880-е годы немецкие социал-демократы критиковали кабинет Бисмарка за протекционизм и доказывали бедственное положение трудящихся. На самом деле максимальное снижение потребления хлеба в первой половине 1880-х годов составило 8 %, но, главное, с первой половины 1850-х годов до конца столетия среднедушевое потребление мяса в Германии выросло с 21,1 до 44,6 кг в год, молока — с 270,3 до 345,8 л, сахара — в пять раз.
К началу Первой мировой войны мир, включая даже его наиболее экономически развитые районы, вошел в новую эпоху по-настоящему многоукладным, сложно сочетая Старый порядок и современность. Могли ли общества без потрясений двигаться к большему социальному равенству, несмотря на нараставшую капиталистическую конкуренцию, или революции на периферии мировой капиталистической системы или в ее сердце были неизбежны? Синьхайская революция (1911) и Первая мировая война (1914–1918) и порожденная ею революционная стихия приведут к радикальному упрощению социальной структуры в большинстве стран, а подчас — и к большей справедливости в распределении общественных благ. Но в значительной степени именно уничтожение наследия Старого порядка, насильственный слом его структур вызовут трагедии и катастрофы десятилетий после 1914 г.