Первые «пути»

«… Первый раз к Ростову я пошел, сквозь вятичей послал меня отец, а сам пошел к Курску», — писал Владимир Мономах в автобиографической части своего «Поучения»^{42}. Так как здесь же он уточнял, что участвовал в походах с тринадцатилетнего возраста, еще в XIX в. возникла дискуссия о том, к кому году следует отнести этот поход: например, М.П. Погодин, взяв за точку отсчета летописную дату рождения Владимира, склонялся к мысли, что его следует датировать 1066 г., а С. М, Соловьёв связывал его с событиями 1068 г.^{43} Впоследствии одна часть исследователей приняла датировку Погодина^{44}, а другая — датировку Соловьёва^{45}.

Оригинальный вариант решения дилеммы, который, как кажется, способен сблизить две эти точки зрения, предложил С.В. Цыб; согласно его хронологическим реконструкциям, события, описанные в «Повести временных лет» под 1068 г., в первоначальном летописном тексте располагались под 1066 г., а затем, в процессе его редактирования, произошло смешение различных календарных стилей, вследствие чего киевские события были перенесены из 1066 под 1068 г.^{46}

Но не менее сложным является еще один вопрос: был ли Ростов первым «стольным городом» Владимира Мономаха, как можно прочесть в некоторых работах^{47}, или просто промежуточной остановкой между двумя военными походами? Сам по себе процитированный фрагмент не может дать ответа на этот вопрос, поэтому нам придется обратить внимание на события, упомянутые вслед за ним.

Далее в «Поучении» Мономаха говорится: «…и потом во второй раз пошел к Смоленску со Ставком, с Гордятичем, тот потом и отошел к Берестью с Изяславом, а меня послал к Смоленску, из Смоленска же я пошел к Владимиру». Таким образом, появляется новая «информация к размышлению», центральным пунктом в которой оказывается свидетельство о походе Изяслава Ярославича к Берестью — городу Туровской земли, примыкавшей к границе с Польшей.

Судя по данным летописи, оказаться в Берестье Изяслав мог либо осенью 1068 г. (во время первого бегства в Польшу), либо весной 1073 г. (во время второго бегства в Польшу). Но в 1073 г. бегство из Киева было вызвано выступлением Святослава и Всеволода против Изяслава, а в 1068 г. Изяслав и Всеволод, напротив, вместе бежали из Киева от восставших киевлян, поэтому тот факт, что сопровождавший Мономаха Ставко Гордятич (в котором еще Н.М. Ивакин в начале XX в. видел приближенного Всеволода Ярославича^{48}) в конце концов оказался спутником Изяслава Ярославича, сопровождавшим его к границе, выглядит вполне логично именно в контексте ситуации 1068 г. Не менее показательно и упоминание Мономаха о том, что целью второго его похода был именно Смоленск.

После того как на княжении в этом городе скончались два младших сына Ярослава — Вячеслав и Игорь (в 1057 и 1060 гг. соответственно), Смоленск не имел собственного князя и являлся лакомым куском для Всеслава Полоцкого, так как располагался на пересечении важных торговых путей. В 1068 г. полоцкий князь сидел в Киеве — как показали дальнейшие события, он не очень дорожил киевским столом, но вполне мог стремиться установить контроль над Смоленском, к которому проявлял интерес и позже.

Переворот в Киеве не привел к немедленному признанию власти Всеслава в других городских центрах Руси — это предположение позволяет объяснить причину как первого, так и второго похода Мономаха. Всеволод Ярославич мог отправить сына в Ростов для того, чтобы тот собрал войска для отпора Всеславу, ибо трудно представить, чтобы юный князь совершал праздную поездку по отцовским владениям, которую представил в автобиографии как начало «своих трудов», тем более что в действительности мероприятие было рискованным, так как путь Владимира пролегал «сквозь вятичей» — о столкновениях с их предводителями известно из его «Поучения». В Ростове Мономах, видимо, не задержался и двинулся в Смоленск. Текст «Поучения» позволяет предполагать, что Мономах руководил этой экспедицией вместе со Ставком Гордятичем[1], однако в пути планы несколько изменились: Ставко отправился вслед за князем Изяславом, а князь продолжил путь к Смоленску.

Впрочем, в Смоленске, как и затем во Владимире-Волынском, Мономах оставался недолго. В «Поучении» говорится, что «той же зимой послали меня к Берестью братья, на пожарище, где пожгли, и я поддерживал спокойствие в городе» (или, как написано в оригинале, «блюд город тих»)^{49}. Этот фрагмент вызывает не меньше вопросов, чем предшествующий: почему Берестье было сожжено и зачем «братье» — то есть «старшим» князьям — потребовалось направлять туда Мономаха?

В свое время И.М. Ивакин, относивший события, описанные в этом фрагменте, к 1073/74 г., попробовал разрешить дилемму с помощью предположения о том, что Берестье было сожжено поляками («ляхами»), которые таким образом отомстили за изгнание Изяслава Ярославича из Киева^{50}. Конъектура текста, предложенная Ивакиным, получила широкое распространение. Избыточность ее продемонстрировал А.А. Гиппиус, однако альтернативная трактовка событий, предложенная им и предполагающая, что город был сожжен самими князьями, которые затем «послали юного Мономаха охранять устроенное ими пожарище»^{51}, не кажется убедительной, равно как и предположение о том, что беспорядки в Берестье были спровоцированы известием о восстании в Киеве.

Киевское восстание стало следствием внешней угрозы и неспособности Изяслава Ярославича организовать оборону города от половцев, совершавших опустошения в «Русской земле». Пограничному Берестью вряд ли была опасна эта угроза, так как на западных рубежах следовало опасаться не половцев, а поляков, но поскольку представление о польской угрозе оказывается, по сути дела, историографическим мифом, то предположение о внешней угрозе, равно как и представление о «цепной реакции», спровоцировавшей вслед за Киевом выступления в других местах, не выдерживают критики.

По нашему мнению, причиной беспорядков в Берестье могло стать столкновение между княжеским окружением и местными жителями, которое и привело к пожару в городе. Так как Изяслав Ярославич спешил в Польшу, где правил его племянник князь Болеслав II Смелый (1058–1079), стабилизировать положение был призван находившийся в то время на Волыни Владимир Мономах. По всей видимости, это было первое место его княжения. Согласно «Поучению», оттуда он «пошел в Переяславль, к отцу, а после Великого дня — из Переяславля во Владимир, в Сутейске мир творить с поляками».

В данном случае, если речь идет о событиях весны 1069г., Владимир, вероятно, отправился к отцу в Переяславль на праздник Пасхи с докладом о положении дел в Берестье, после чего был отправлен во Владимир-Волынский. В это время к границам Руси приближалось польское войско во главе с Болеславом II, который сопровождал своего дядю Изяслава, и обстановка в мятежном Киеве, судя по рассказу летописца, помещенному под 1069 г., была весьма напряженной: «Пошел Изяслав с Болеславом на Всеслава; Всеслав же выступил навстречу. И пришел к Белгороду Всеслав, и с наступлением ночи тайно от киевлян бежал из Белгорода в Полоцк. Наутро же люди, увидев, что князь бежал, возвратились в Киев, и устроили вече, и обратились к Святославу и Всеволоду, говоря: “Мы уже дурное сделали, князя своего прогнав, а он ведет на нас Польскую землю: идите же в город отца своего; если не хотите, то поневоле придется поджечь город свой и уйти в Греческую землю”».

Угроза подействовала, и князья согласились выступить посредниками в переговорах мятежных горожан с Изяславом: «И сказал им Святослав: “Мы пошлем к брату своему; если пойдет с поляками погубить вас, то мы пойдем на него войною, ибо не дадим губить города отца своего; если же хочет идти с миром, то пусть придет с небольшой дружиной”». Младшие Ярославичи действительно послали к Изяславу со словами: «Всеслав бежал, не веди поляков на Киев, здесь ведь врагов у тебя нет; если хочешь дать волю гневу и погубить город, то знай, что нам жаль отцовского стола».

По предположению С.М. Соловьёва, это посольство мог возглавлять Владимир Мономах^{52}, который заключил с поляками договор в Сутейске, видимо регулировавший условия пребывания польского контингента в Русской земле. Однако усилия Святослава и Всеволода увенчались успехом лишь отчасти: по словам летописца, Изяслав пошел с Болеславом, взяв немного поляков, а впереди послал своего сына Мстислава; придя в Киев, Мстислав «перебил киевлян, освободивших Всеслава, числом 70 человек, а других ослепил, а иных без вины умертвил, без следствия». После того как оппозиция была разгромлена, Изяслав вступил в Киев и был принят киевлянами 2 мая 1069 г. Польские войска были расквартированы в русских городах, однако вскоре началось истребление поляков, и Болеслав II был вынужден вернуться в Польшу. Упрочив свое положение в Киеве, Изяслав выступил против Всеслава и изгнал его из Полоцка, на некоторое время установив контроль над городом через посредство своих сыновей-наместников — сначала Мстислава, а затем Святополка. Однако, несмотря на все усилия, положение Изяслава на Руси в геополитическом плане было уже не тем, что прежде,

В отсутствие Изяслава его брат Святослав сумел установить контроль над Новгородом, посадив на вакантный новгородский стол своего сына Глеба, который до этого княжил в Тмуторокани. Аналогичным путем, видимо, приумножил свои владения и Всеволод, так как в «Поучении» Мономах сообщает, что после заключения Сугейского договора вернулся «на лето» во Владимир. О принадлежности Владимира-Волынского с того момента, как в 1057 г. старшие братья «вывели» оттуда в Смоленск Игоря Ярославича, в источниках сведений нет, но, по общему мнению исследователей, до 1068 г. Волынь могла входить в состав владений Изяслава^{53}. Возможно, Изяслав передал Владимир под власть Всеволода, а Новгород под власть Святослава именно по Сутейскому «пакту», но подобное решение должно было резко сократить его политические возможности. С.М. Соловьёв и М.С. Грушевский полагали, что стратегический паритет поддерживался за счет оккупации Изяславом Полоцка^{54}, однако это приобретение оказалось недолговечным, поскольку уже в 1071 г. Полоцк вернул себе Всеслав Брячиславич.

Отношения между братьями постепенно ухудшались. После того как Изяслав дискредитировал себя неспособностью организовать сопротивление половцам, Святослав явно стал неформальным лидером в междукняжеском союзе Ярославичей, который исследователи называют «триумвиратом». Лидерству Святослава немало способствовало то, что осенью 1068 г. он с трехтысячным войском сумел организовать отпор 12-тысячной орде половцев у Сновска, а весной 1069 г. взял на себя роль посредника между Изяславом и киевлянами.

Как полагает А.В. Назаренко, черниговский князь заключил союз с германским королем Генрихом IV (1056–1106), направленный против Изяслава и его польского союзника, и около 1070 г. женился на его двоюродной племяннице Оде Штаденской, а затем подключил к этой коалиции младшего брата Всеволода, устроив через союзного Генриху IV датского короля Свена II брак между Владимиром Мономахом и жившей при датском дворе англосаксонской принцессой Гидой — дочерью короля Гарольда Годвинсона, погибшего в 1066 г. в битве при Гастингсе^{55}. Действительно, в «Книге о саксонской войне», составленной в 1080-х гг. и принадлежащей перу некоего Бруно, сообщается, что Генрих IV отправил одного из своих приближенных послом к «королю Руси», а «Саксонский анналист» середины XII столетия относит это событие к 1068 г., добавляя, что послом был пфальцграф Фридрих Саксонский — брат бременского архиепископа Адальберта^{56}, — однако до последнего времени считалось, что «русским королем», которому было отправлено это посольство, был не Святослав, а Изяслав Ярославич^{57}.

Информация о браке Владимира Мономаха и Гиды зафиксирована в «Деяниях данов» Саксона Грамматика, по свидетельству которого сыновья Гарольда вместе с сестрой переселились в Данию, где король Свен «…девушку за короля рутенов Вальдемара, который сам именуется своими Ярославом, замуж отдал»^{58}. Автор, как и составители большинства исландских «королевских» саг, где также приводится аналогичная информация, смешивает здесь Владимира Мономаха с его дедом Ярославом^{59}, также хорошо известным в скандинавских источниках, но его свидетельство не становится от этого менее ценным. Точная дата описанного события неизвестна: инициатор этого брака король Свен скончался между 1074 и 1076 г., но в 1076 г. у Мономаха и Гиды уже родился старший сын Мстислав, значит, брак между ними мог быть заключен в первой половине 1070-х гг. В конце 1060-х гг. произошли изменения и в семье Всеволода Ярославича: после смерти первой жены, матери Владимира Мономаха, он женился вторично — от этого брака в 1070 г. родился сын Ростислав, унаследовавший позднее Переяславское княжество. В том же году Всеволод основал под Киевом, в Выдубичах, монастырь Св. Михаила, где в начале XII в. игумен Сильвестр составил «Повесть временных лет».

В это же время киевский князь Изяслав изыскивал меры к тому, чтобы упрочить свое пошатнувшееся положение. В мае 1072 г. он стал инициатором перезахоронения в Вышгороде останков Бориса и Глеба — младших братьев Ярослава, погибших в ходе междукняжеской борьбы 1015–1019 гг. и впоследствии прославившихся как чудотворцы. По сохранившимся описаниям церемонии в ней принимали участие только представители старшего поколения князей, и об участии князей младших нам ничего не известно, хотя это не может быть полностью исключено, учитывая значение формирующегося борисоглебского культа для княжеского рода в целом и для Владимира Мономаха в частности. Составители летописи, «Чтения о житии и погублении Бориса и Глеба» и так называемого «Сказания чудес», рассказывая об этом событии, попытались создать иллюзию идиллии в отношениях между Ярославичами, однако уже через несколько месяцев она оказалась разрушенной.

Как сообщается в «Повести временных лет» под 1073 г., «воздвиг дьявол распрю в братии этой — в Ярославичах. И были в той распре Святослав со Всеволодом заодно против Изяслава. Ушел Изяслав из Киева, Святослав же и Всеволод вошли в Киев месяца марта 22-го и сели на столе в Берестовом, преступив отцовское завещание. Святослав же был виновником изгнания брата, так как стремился к еще большей власти; Всеволода же он прельстил, говоря, что “Изяслав сговорился со Всеславом, замышляя против нас; и если его не опередим, то нас прогонит”. И так восстановил Всеволода против Изяслава. Изяслав же ушел в Польшу со многим богатством, говоря, что “этим найду воинов”. Все это поляки отняли у него и выгнали его. А Святослав сел в Киеве, прогнав брата своего, преступив заповедь отца, а больше всего Божью»^{60}.

Упоминание «отцовского завещания», то есть «ряда Ярослава», указывает на то, что статья подверглась позднейшему редактированию, чтобы установить логическую связь с летописной статьей 1054 г., появление основного текста которой, вслед за Л.В. Черепниным, мы склонны связывать с «Начальным сводом». В статье 1073 г. говорится, что столкновение между Ярославичами было вызвано переговорами Изяслава со своим недавним противником Всеславом, в рамках которых якобы планировалось заключение династического брака между княжескими линиями Киева и Полоцка. Некоторые исследователи были склонны скептически относиться к этой информации^{61}, однако в Ипатьевской летописи под 6666 (1157/58) г. сохранилось свидетельство о том, что брак между Ефросиньей, дочерью Ярополка Изяславича (умершей 3 января 1158 г. в возрасте 84 лет), и сыном Всеслава Глебом (княжившим в Минске с 1101 по 1118 г.) все же состоялся^{62}, но, судя по возрасту Ефросиньи, он мог быть заключен не ранее 1090-х гг., что также приводит нас ко времени составления «Начального свода», в котором информация о переговорах между киевским и полоцким князьями могла быть ретроспективно зафиксирована под 1073 г.

Факт подобных переговоров, под каким бы предлогом они ни велись, мог представлять угрозу как раз для черниговского князя. Дело в том, что в октябре 1069 г. новгородский князь Глеб Святославич нанес под Вожином поражение войскам Всеслава, для которого одной из сфер экспансии являлись территории, подчинявшиеся Новгороду. В то время присутствие Глеба в Новгороде отвечало интересам Изяслава Ярославича, находившегося в состоянии войны с Всеславом, но предотвратить возвращение Всеслава в Полоцк не удалось, а усиление позиций Святослава могло заставить его налаживать контакт с недавним противником, тем более что прежнее «яблоко раздора», новгородские земли, находилось теперь под контролем черниговского князя. Реконструкция подобного рода позволяет объяснить, почему в летописной репрезентации событий 1073 г. ключевая роль отводится именно Святославу Ярославичу, в то время как Всеволод Ярославич представлен пассивным участником событий.

Вряд ли это можно объяснить только политической тенденциозностью летописцев, стремившихся «задним числом» обелить перед лицом потомства отца Владимира Мономаха^{63}. Если учесть, что существующая репрезентация событий 1073 г. могла появиться в «Начальном своде», то предположение о целенаправленном искажении роли Всеволода мало правдоподобно, учитывая то, что «Начальный свод» составлялся в княжение Святополка Изяславича. Зато все становится на свои места, если принять во внимание, что сближение Изяслава и Всеслава прежде всего угрожало интересам Святослава Ярославича в Новгороде и могло подтолкнуть его к активным действиям, которые летописец, с целью осуждения, квалифицировал как стремление к «большей власти».

Выступление Святослава и Всеволода, по всей видимости, не являлось неожиданностью для Изяслава, который сумел собрать свое имущество и беспрепятственно покинул город, не скрывая своего намерения обратиться за помощью к полякам. 22 марта 1073 г, Святослав и Всеволод заняли Киев. Исследователи не раз обращали внимание на то, что летопись упоминает об их совместном вокняжении «на столе в Берестове» (при том, что княжеский стол в то время считался неделимым). Д.М. Котышев полагает, что речь идет о совместной интронизации Святослава и Всеволода и распределении между ними прерогатив киевского князя. По мнению М.Б. Свердлова, во время переговоров в Берестове братья решили, что в Киеве будет править Святослав, поскольку традиции соправительства еще не сложилось^{64}, но в летописи никакого упоминания о переговорах между князьями нет.

Здесь следует обратить внимание на то, что в статье 1073 г. говорится сначала о вокняжении двух братьев в Берестове, а затем — о вокняжении в Киеве одного Святослава. Из этого можно сделать вывод, что, вокняжившись в Берестове, Святослав и Всеволод образовали нечто вроде «временного правительства», принявшего на себя управление городом, которое еще в конце XIX в. в работах М.С. Грушевского и В.Г. Ляскоронского получило название «дуумвират»^{65}. Видимо, в этот период власть могла находиться в руках двух князей одновременно, поскольку между уходом Изяслава из Киева и его окончательным изгнанием с территории Руси прошло некоторое время. Не исключено, что изначально Святослав и Всеволод добивались не изгнания Изяслава, а лишь разрыва его отношений с Всеславом Полоцким как гарантии сохранения политической стабильности.

Из «Жития» Феодосия Печерского, составленного Нестором после «Чтения о житии и погублении Бориса и Глеба», известно, что сначала братья изгнали Изяслава из стольного города, а затем и «из той области»^{66}, после чего, вероятно, и состоялось единоличное вокняжение Святослава в Киеве. Трудно сказать, существовали ли между младшими Ярославичами какие-нибудь договоренности, но, скорее всего, Святослав занял место Изяслава по праву сильнейшего, а Всеволод за свое участие в перевороте 1073 г., как полагают исследователи, получил от Святослава определенную территориальную компенсацию.

Вопрос о сущности этой компенсации является предметом споров. В.Н. Татищев во второй редакции «Истории Российской» утверждал, что Святослав уступил Всеволоду черниговскую волость, а место Всеволода в Переяславле занял переведенный из Новгорода Глеб, которого сменил на новгородском столе брат Давыд^{67}. В различных модификациях эта гипотеза получила развитие у целого ряда его последователей, начиная с С.М. Соловьёва^{68}, так как могла служить прекрасной иллюстрацией к положению о «лествичном восхождении» князей по иерархии стольных городов, которое являлось краеугольным камнем родовой теории.

Сторонники альтернативной гипотезы, восходящей к Н.М. Карамзину, напротив, предполагали, что черниговский стол остался за Святославом^{69}. С источниковедческой точки зрения ситуация такова: «Повесть временных лет», сообщая в конце статьи 1073 г. о том, что Святослав вокняжился в Киеве, ничего не говорит о судьбе черниговского стола; «Житие» Феодосия свидетельствует, что после мартовских событий 1073 г. Всеволод вернулся в «область свою» — то есть в Переяславль. Более того, в «Кйево-Печерском патерике» сообщается, что вскоре после вокняжения Святослава в Киеве Всеволод посетил Печерский монастырь, приехав вместе с Владимиром Мономахом из Переяславля^{70}. В пользу того, что Всеволод Ярославич остался на княжении в том городе, который был получен им от отца, говорит и летописная статья 1093 г., где в некрологе почившему князю говорится, что он княжил в Чернигове «лето» (имеется в виду 1077/78 г.)^{71}. Нет никаких данных для того, чтобы предполагать замену в Новгороде Глеба Святославича, якобы перешедшего в Переяславль, Давыдом Святославичем, который, согласно летописному списку «А се князи Великого Новагорода» в Новгородской I летописи младшего извода, занял новгородский стол лишь в середине 1090-х гг.^{72}

Таким образом, ни один из элементов гипотезы, предложенной В.Н. Татищевым, не только не подкреплен какими-либо документальными фактами, но и противоречит свидетельствам остальных источников. Все это свидетельствует в пользу того, что в 1073–1076 гг. существовала «уния» киевского и черниговского столов, воплотившаяся в лице Святослава, который, по всей видимости, продолжал управлять старой столицей через посадника. Но в таком случае с еще большей остротой возникает вопрос о том, какую выгоду от своего участия в перевороте 1073 г. мог получить Всеволод Ярославич?

Например, А.В. Назаренко, пытаясь решить эту задачу, предложил оригинальную гипотезу, предполагающую, что Всеволод мог получить от Святослава часть Черниговской земли без Чернигова, однако с источниковедческой точки зрения более аргументированным представляется другое предположение исследователя, допускающее, что Святослав мог передать под контроль Всеволода Туров^{73}, где в 1076 г. мы встречаем Владимира Мономаха. В автобиографической части «Поучения» Мономах рассказывает следующее: «…Послал меня Святослав в Польшу, ходил я за Глогов, до Чешского леса, ходил в земле их 4 месяца. И в тот же год родился мой старший сын, новгородский. Оттуда пошел я к Турову, а на весну — к Переяславлю, а потом к Турову»^{74}.

Трудно не согласиться с О.М. Раповым, что, «когда в “Поучении” Владимир Мономах говорит о походах на Волынь и в Туровскую землю, из текста невозможно понять, в каком качестве он там выступал: как временный владетель указанных областей или просто как участник (а возможно, и руководитель) военных предприятий»^{75}, но вряд ли на протяжении одной и той же весны Мономах стал бы совершать два похода к одному и тому же городу, если бы не имел в нем постоянного местопребывания: в 1069 г. такой резиденцией для него оказался Владимир-Волынский, а в 1076-м — Туров.

В то же время вряд ли можно принять точку зрения тех исследователей, которые на основании процитированного выше фрагмента полагают, что в 1076 г. Мономах мог быть некоторое время князем в Переяславле^{76}, так как здесь, вероятно, следует подразумевать поездку сына к отцу, аналогичную той, что была предпринята в промежутке между пребыванием Мономаха в Берестье и Владимире весной 1069 г. Иное дело Туров, который принадлежал Изяславу Ярославичу, а после его изгнания, видимо, был уступлен Всеволоду Святославом, в то время как Мономах вместе со своим двоюродным братом совершал поход в Польшу. По свидетельству «Повести временных лет» под 6584 (1076) г.: «Ходил Владимир, сын Всеволода, и Олег, сын Святослава, в помощь полякам против чехов»^{77}.

Так они стали участниками большой европейской политики, проводившейся в жизнь новым киевским князем, — он сумел не только отговорить своего польского родственника Болеслава II от поддержки Изяслава, но и заключить с ним стратегический союз, следствием которого стала экспедиция Владимира и Олега. Как раз в этот период Центральная Европа оказалась расколота в результате противостояния двух крупнейших политических сил — Священной Римской империи и папства — высших светской и церковной властей, оспаривавших право вмешательства в дела друг друга. В борьбе, которая в конце концов приведет Германию и Италию к гражданской войне, а весь католический мир к церковной схизме, Болеслав II поддерживал папу Григория VII и потому находился во вражде с вассалом германского короля Генриха IV — чешским князем Вратиславом II (1061–1092), против которого ему и потребовалась русская помощь.

Согласно хронологическим расчетам В.А. Кучкина, конкретизировавшим летописную датировку путем сопоставления летописного известия с данными «Поучения», поход Владимира и Олега должен был начаться примерно в сентябре 1075-го и закончиться к началу 1076 г., когда у Мономаха родился старший сын Мстислав, а так как он был назван в крещении Федором (как предполагается — в честь святого Федора Тирона, день памяти которого отмечается 17 февраля и в субботу первой недели Великого поста), по всей видимости, его рождение имело место ранней весной 1076 г. — то есть на исходе 6583 г. (мартовского), к которому, согласно «Поучению», и относился поход Мономаха^{78}.

Чуть ранее датирует начало этой кампании А.Б. Головко, предполагающий, что она могла начаться уже во второй половине июля или первой половине августа 1075 г., заставив Генриха IV отказаться от карательных мероприятий в мятежной Саксонии и уйти в Чехию^{79}. Между тем известие Ламперта Герсфельдского о том, что в разгар военной кампании против саксов Генрих IV под нажимом своих людей, испугавшихся столкновения с превосходящими силами противника, «столь быстро, сколь было можно, вернулся назад в Чехию, откуда пришел», на которое ссылается исследователь, относится к сентябрю 1075 г.^{80}, что свидетельствует скорее в пользу датировки В.А. Кучкина.

Участвовал ли русский «экспедиционный корпус» в военных действиях или выполнял иные стратегические задачи на польско-чешской границе, ни летописи, ни хроники не сообщают[2]. Однако с геополитической точки зрения подобная военная демонстрация оказалась весьма своевременной. Дело в том, что, не сумев разыграть «польскую карту», Изяслав Ярославич принял решение попытать счастья в имперском лагере.

Как рассказывает Ламперт Герсфельдский, в начале 1075 г. к германскому королю в Майнц явился «король Руси по имени Димитрий (крестильное имя Изяслава. — Д.Б.), привез ему неисчислимые сокровища — золотые и серебряные сосуды и чрезвычайно дорогие одежды, и просил помощи против своего брата, который силою изгнал его из королевства и сам, как свирепый тиран, завладел королевской властью. Для переговоров с тем о беззаконии, которое он совершил в отношении брата, и для того, чтобы убедить его впредь оставить незаконно захваченную власть, иначе ему вскоре придется испытать на себе власть и силу Германского королевства, король немедленно отправил Бурхарда, настоятеля Трирской церкви. Бурхард потому представлялся подходящим для такого посольства, что тот, к кому посылали, был женат на его сестре, да и сам Бурхард по этой причине настоятельнейшими просьбами добивался от короля пока не предпринимать в отношении того никакого более сурового решения»^{81}.

Эта дипломатическая миссия была зафиксирована не только хроникой Ламперта, но и «Повестью временных лет», в которой сообщается под 1075 г.: «В тот же год пришли послы от немцев к Святославу; Святослав же, гордясь, показал им богатство свое. Они же, увидев бесчисленное множество золота, серебра и шелковых тканей, сказали: “Это ничего не стоит, ведь это лежит мертво. Лучше этого воины. Ведь мужи добудут и больше того”»^{82}. Здесь следует обратить внимание на то, что факт прибытия посольства Генриха IV использован только для критики в адрес Святослава, тогда как о цели посольства летописец умалчивает, хотя она, несомненно, имела отношение к междукняжескому конфликту (что вряд ли было возможно в том случае, если бы весь текст принадлежал современнику события).

Впрочем, наличие исторической достоверности в летописном рассказе косвенно подтверждает Ламперт Герсфельдский, рассказывающий о том, что Бурхард летом 1075 г. привез королю Генриху из Руси «столько золота, серебра и драгоценных камней, что и не припомнить, чтобы такое множество когда либо прежде разом привозилось в Германское королевство» и что «такой ценой король Руси хотел купить одно — чтобы король не оказывал против него помощи его брату, изгнанному им из королевства», хотя, добавляет хронист, он вполне мог получить это и даром, ибо Генрих, «занятый внутренними домашними войнами, не имел возможности вести войны с народами столь далекими»^{83}. На рубеже XI–XII веков Сигеберт из Жамблу, несколько сгущая краски, писал, что «двое братьев, королей Руси, вступили в борьбу за королевство, один из них, лишенный участия в королевской власти, обратился к императору Генриху, которому [обещал] подчиниться сам и подчинить свое королевство, если с его помощью вновь станет королем», но все было напрасно, поскольку «тяжелейшая смута в Римской империи заставляла его больше заботиться о своем, чем добывать чужое», ибо жители Саксонии, «возмущенные многими великими несправедливостями и беззакониями со стороны императора, восстали против него»^{84}.

Вероятно, исход дипломатического демарша Генриха IV был еще не известен, когда сын Изяслава Ярополк, сопровождавший его в скитаниях по Европе, посетил «Вечный город», где нанес визит папе Григорию VII. Результатом этого посещения стало послание от 17 апреля 1075 г., адресованное «королю Руси» Димитрию и «королеве, его супруге» (Гертруде, дочери польского короля Мешко II и тетке Болеслава II), которое гласило: «Сын ваш, посетив гробницы апостолов, явился к нам со смиренными мольбами, желая получить названное королевство из наших рук в качестве дара св. Петра, и изъявив поименованному блаженному Петру, князю апостолов, надлежащую верность. Он уверил нас, что вы, без сомнения, согласитесь и одобрите эту его просьбу и не отмените ее, если дарение апостолической властью [обеспечит] вам благосклонность и защиту. В конце концов мы пошли навстречу этим обетам и просьбам, которые кажутся нам справедливыми, и, учитывая как ваше согласие, так и благочестие просившего, от имени блаженного Петра передали ему бразды правления вашим королевством, движимые тем намерением и милосердным желанием, дабы блаженный Петр охранил вас, ваше королевство и все ваше имение своим заступничеством перед Богом, сподобил вас мирно, всечестно и славно владеть названным королевством до конца вашей жизни…»^{85}.

Но, несмотря на громкие заявления, роль папы в разрешении междукняжеского конфликта на Руси была более чем скромной. Григорий VII, крупнейший представитель реформаторского крыла католической церкви во второй половине XI столетия, пытался претворить в жизнь концепцию примата церкви над светскими государями (нашедшую отражение в знаменитом «Диктате папы»), которая привела его к столкновению с Генрихом IV. Но, обладая огромным моральным авторитетом в качестве наместника св. Петра, Григорий VII даже для того, чтобы противостоять Генриху IV, был вынужден прибегать к помощи наемников-норманнов, а потому мог оказать изгнанному князю только дипломатическую поддержку. Эта поддержка нашла выражение в послании Григория VII к Болеславу II от 20 апреля 1075 г., где папа «просил и убеждал» польского князя «ради любви к Богу и святому Петру» вернуть деньги, отнятые «у короля Руси», поскольку «те, кто неправедно отнимают чужое добро, если не исправятся, когда могут исправиться, ни в коем случае, как мы веруем, не будут иметь части в Царствии Христовом и Божием»^{86}.

Масштабы экспроприации княжеского имущества, вероятно, были несколько преувеличены, если обратить внимание на то, что, прибыв из Польши ко двору Генриха IV, Изяслав, как сообщает Ламперт, привез ему «неисчислимые сокровища». Скорее всего, во время пребывания у поляков князь лишился не «всего имения», а лишь какой-то его части. Как считает А.В. Назаренко, едва ли подлежит сомнению, что сведения о «зарубежных мытарствах» Изяслава Ярославича, зафиксированные летописью, восходят к его собственным рассказам, в которых князь мог несколько сгущать краски, как и в том случае, когда «миф об отобранных сокровищах» был изложен его сыном на другом конце Европы папе Григорию VII^{87}. Трудно сказать, подействовали ли увещевания понтифика на Болеслава II, которому он угрожал такой карой, как утрата «Царствия Божия», ибо в сфере «реальной политики» как раз на этот период приходится сотрудничество польского князя со Святославом, где задействованы «младшие» князья.

По возвращении Мономаха из похода новым местом его княжения становится Туров — здесь он остается до тех пор, пока внезапная кончина киевского князя в результате неудачной операции («резанья желве») 27 декабря 1076 г. не приводит к новому перераспределению «стольных городов». 1 января 1077 г. Святослава, которого составитель одной из сохранившихся древнерусских книг — так называемого Изборника 1073 г. — писец Иоанн называл «великим в князьях», сменил куда менее энергичный Всеволод.

Для Мономаха наступает пора активной деятельности. В «Поучении» говорится: «И Святослав умер, а я потом пошел к Смоленску, а из Смоленска той же зимой — в Новгород, весной Глебу в помощь, а летом с отцом под Полоцк…»^{88}. Эта информация позволяет говорить о начале нового витка полоцко-киевского противостояния, обусловленного экспансией Всеслава Брячиславича, для отпора которому потребовалось присутствие Владимира Мономаха сначала в Смоленске, а затем в Новгороде, где Глеб Святославич, видимо, уже не мог в одиночку противостоять противнику.

Тем временем ситуация стремительно ухудшалась благодаря событиям, о которых Владимир Мономах в «Поучении» не упомянул. 4 мая 1077 г. власть в Чернигове захватил племянник Всеволода, молодой князь Борис Вячеславич, который после смерти отца был обделен волостью и жил в Чернигове (за такими представителями княжеского рода в исторической литературе закрепилось название «князей-изгоев»). Княжение Бориса продолжалось всего восемь дней, после чего он бежал в Тмуторокань, которая подчинялась Роману — одному из сыновей Святослава Ярославича.

Эта политическая интермедия, которая на первый взгляд закончилась безобидно, в действительности имела далеко идущие последствия. Прежде всего она продемонстрировала шаткость позиций Всеволода Ярославича, ставшую еще более очевидной после того, как на Русь летом 1077 г. в сопровождении польских войск вернулся Изяслав, которому Болеслав II, только что принявший королевский титул, вновь решил оказать поддержку после смерти Святослава.

«Повесть временных лет» сообщает об этих событиях весьма лаконично: Всеволод выступил против брата на Волынь, где они «сотворили мир», вследствие чего Изяслав «сел в Киеве, месяца июля в 15-й день». Ряд исследователей, начиная с В.И. Сергеевича, предполагали, что отношения между Изяславом и Всеволодом были урегулированы на основании договора^{89}, что представляется весьма вероятным, учитывая тот факт, что оба князя находились в шаге от открытия военных действий. Конечно, это был не первый случай междукняжеского соглашения на Руси, однако от предыдущего прецедента — Городецкого соглашения 1026 г. между Ярославом и его братом Мстиславом — он отличался тем, что был достигнут бескровным путем. Так что, по сути дела, это было уникальное явление политического компромисса, когда младший брат без сопротивления уступил место старшему, что привело к оформлению такого принципа, как приоритет «брата старейшего».

В историографии этот принцип по большей части связывается с последней волей Ярослава, с чем нельзя согласиться хотя бы потому, что воплощение в политической практике он получил почти через четверть века после его кончины, тем более — после того как эта пресловутая последняя воля была нарушена и Святославом, и Всеволодом. Поэтому вероятнее другое — а именно то, что представление о приоритете «брата старейшего» начало формироваться в Киево-Печерском монастыре уже после того, как в 1073 г. Изяслав был изгнан братьями. Из «Жития» Феодосия известно, что настоятель Печерского монастыря публично осуждал изгнание Изяслава и долго отказывался от контактов с его преемником Святославом, настаивая на том, чтобы он вернул киевский стол старшему брату. Известно, что Всеволод Ярославич также посещал в этот период Печерский монастырь, и весьма вероятно, что в конце концов монахи сумели повлиять на него в духе идей Феодосия, тем самым подготовив почву для мирного урегулирования отношений между братьями. К тому же у старшего и младшего Ярославичей в этот момент имелись общие стратегические интересы — борьба с неспокойным Всеславом Полоцким, о чем свидетельствует утверждение самого Мономаха о том, что он ходил на Полоцк летом 1077 г. с отцом и зимой 1077/78 г. с двоюродным братом Святополком Изяславичем, вместе с которым они «выжгли Полоцк». Все это, вне сомнения, способствовало тому, что Всеволод Ярославич в итоге принял решение добровольно сменить киевский стол на черниговский.

По крайней мере, после «Волынского компромисса» он сохранил в своем подчинении земли на левобережье Днепра, составлявшие единый территориальный комплекс (Северскую землю), раздробленный в 1054 г. решением Ярослава. За Владимиром Мономахом старшие Ярославичи, по-видимому, оставили Смоленск, где мы встречаем его весной 1078 г. после возвращения из похода на Полоцк. В Киевской земле фактически установилось двоевластие, так как Изяслав Ярославич посадил на княжение в Вышгороде своего сына Ярополка, но для упрочения своего положения и поддержания стратегического баланса сил киевскому князю было необходимо вернуть под свой контроль те городские центры, где на княжении находились его племянники Святославичи.

Вскоре после возвращения Изяслава в Киев подозрительную строптивость по отношению к своему князю Глебу Святославичу проявили новгородцы, которые, по свидетельству составителя списка «А се князи Великого Новагорода», выгнали его из города^{90}. Судя по «Повести временных лет», взаимоотношения его с новгородской общиной и до этого были достаточно сложными. Под 1071 г. в тексте летописи говорится, что в Новгороде объявился волхв и «говорил людям, притворяясь богом, и многих обманул, чуть не весь город, говорил ведь: “Предвижу все” и, хуля веру христианскую, уверял, что “перейду по Волхову перед всем народом”. И была смута в городе, и все поверили ему и хотели погубить епископа. Епископ же взял крест в руки и надел облачение, встал и сказал: “Кто хочет верить волхву, пусть идет за ним, кто же верует Богу, пусть ко кресту идет”. И разделились люди надвое: князь Глеб и дружина его пошли и стали около епископа, а люди все пошли к волхву. И началась смута великая между ними. Глеб же взял топор под плащ, подошел к волхву и спросил: “Знаешь ли, что завтра случится и что сегодня до вечера?” Тот ответил: “Знаю все”. И сказал Глеб: “А знаешь ли, что будет с тобою сегодня?” “Чудеса великие сотворю”, — сказал. Глеб же, вынув топор, разрубил волхва, и пал он мертв, и люди разошлись». Этот летописный рассказ весьма показателен для понимания того, сколь ненадежными были отношения князя с местным населением, которое легко мог увлечь за собою любой демагог. При жизни отца Глеб как-то справлялся со строптивостью горожан, но после его смерти положение ухудшилось. В довершение всего в 1077 г. от укуса собственного пса внезапно скончался епископ (Феодор)^{91}, которого князь спас от расправы, так что свергнуть неугодного новгородского правителя, лишенного серьезной поддержки, не составляло большого труда. Глеб бежал за Волок, где вскоре был убит, а новгородский стол оказался вакантным, видимо, уже в начале 1078 г., поскольку в «Поучении» Мономах сообщает, что после того, как они с двоюродным братом «выжгли Полоцк», Святополк пошел к Новгороду, «а я, с половцами воюя, на Одрск, а потом в Чернигов»^{92}. Судя по дальнейшему изложению событий, затем Мономах ненадолго отправился в Смоленск, откуда вновь вернулся в Чернигов.

Тем временем наступление Изяслава Ярославича на позиции клана Святославичей продолжалось: вслед за Глебом своей волости лишился его брат Олег — недавний соратник Мономаха, ставший крестным отцом его старших сыновей — Мстислава и Изяслава. Как справедливо отмечает Д. Оболенский, «отношения обоих князей были исполнены глубины и драматизма, иногда их объединяли родственные узы, но чаще династическое соперничество и непримиримые притязания делали их соперниками»^{93}. Впервые такая конфликтная ситуация возникла весной 1078 г., когда у Олега был отнят стол во Владимире-Волынском, а сам он оказался в Чернигове. 

Трудно сказать, получил ли Олег Волынь еще при жизни своего отца Святослава, как считают некоторые исследователи (при этом полагая, что подобное могло произойти уже в 1073 г., и совершенно не учитывая того обстоятельства, что по «Поучению» Мономах оставался во Владимире-Волынском примерно до середины 1075 г., так что сделаться князем Волынским Олег мог не раньше того, как вернулся из похода вместе с Мономахом^{94}), или эту волость дал ему Всеволод после того, как стал киевским князем в 1077 г. Сторонники первой точки зрения считают, что решение подобного рода могло быть мотивировано необходимостью контроля за действиями Изяслава. Но в это время Изяслав находился у Генриха IV, а не у Болеслава II, с которым Святослав Ярославич сумел установить союзнические отношения, и, следовательно, гипотеза о стремлении Святослава к установлению контроля над польской границей в связи с возможным выступлением Болеслава II в поддержку Изяслава отпадает. Если ситуация на западных рубежах была относительно стабильной, поскольку Болеслав был занят то войной с чехами, то подготовкой собственной коронации в качестве короля, которая состоялась в конце 1076 г., смысл передачи Волыни под контроль Олега Святославича не ясен. Поэтому нам ближе мнение М.С. Грушевского, который допускал, что Олег получил Владимир уже в 1077 г. от Всеволода Ярославича^{95}, так как оно позволяет объяснить хотя бы то, что оборона западных границ вновь стала актуальной после того, как Владимир Мономах оказался занят борьбой с Полоцком, а Болеслав II решил оказать военную поддержку Изяславу Ярославичу.

Таким образом, в первой половине 1077 г. эта волость внезапно приобрела стратегическое значение, так как встреча Всеволода с Изяславом летом того же года произошла именно на Волыни, которая при менее благоприятном развитии событий могла бы легко превратиться в театр военных действий. Некоторое время Олег мог княжить на Волыни и по возвращении Изяслава, пока весной 1078 г. не был «выведен» из Владимира в Чернигов.

Источники не сообщают, было ли это единоличное решение Изяслава, или оно было принято совместно с Всеволодом, — факт заключается в том, что это спровоцировало своеобразный «конфликт поколений» между «старшими» и «младшими» князьями. По мнению М.П. Погодина, Изяслав и Всеволод решили лишить Святославичей прав на владение волостями из-за выступления их отца против старшего брата в 1073 г.^{96} В любом случае дискриминационное отношение к Святославичам было налицо именно с 1078 г. Некоторые детали, предшествующие эскалации конфликта, известны нам из «Поучения» Мономаха, где сообщается: «…И потом пришел я из Смоленска к отцу в Чернигов, и пришел Олег, который из Владимира был выведен, и позвал я его к себе на обед с отцом в Чернигове, на Красном дворе, и дал отцу 300 гривен золота»^{97}. Под этой суммой обычно подразумевают дань, причитавшуюся Всеволоду Ярославичу, со Смоленской волости^{98}, хотя высказывалось предположение, что это могла быть и компенсация Олегу Святославичу за утраченный стол на Волыни^{99}; оно, однако, не кажется убедительным, поскольку сам Мономах уточняет, что эту сумму он передал отцу, а не двоюродному брату.

Не без умысла Мономах упомянул и об обеде на «Красном дворе» (по предположению И.М. Ивакина, он состоялся в день Пасхи 8 апреля 1078 г.^{100}), целью которого, как можно думать, являлись переговоры между Олегом и Всеволодом, где он, вероятно, выступал посредником, но, по всей видимости, это посредничество закончилось неудачей, поскольку в «Повести временных лет» имеется известие о том, что 10 апреля 1078 г. Олег бежал от Всеволода в Тмуторокань. Этот шаг означал окончательный разрыв отношений, последствия которого не замедлили сказаться уже через несколько месяцев. В Тмуторокани, где сформировалась междукняжеская коалиция, опиравшаяся на степных кочевников, Святославичи и их двоюродный брат Борис Вячеславич стали готовить ответный удар.

По свидетельству «Повести временных лет», в конце лета 1078 г. «привели Олег и Борис поганых на Русскую землю и пошли на Всеволода с половцами. Всеволод же вышел против них на Сожицу, и победили половцы русь, и многие убиты были тут: убит был Иван Жирославич и Тукы, Чудинов брат, и Порей, и иные многие, месяца августа в 25-й день. Олег же и Борис пришли в Чернигов, думая, что победили, а на самом деле земле Русской великое зло причинили»^{101}.

Об этом нашествии, которое, по всей видимости, было крупнейшим половецким вторжением на Русь с 1068 г., Мономах в «Поучении» пишет: «Из Смоленска придя, я прошел, сражаясь, сквозь половецкие полки, до Переяславля, и нашел отца, пришедшего из похода»^{102}. По всей видимости, это случилось уже после того, как русские войска были разгромлены в битве при Сожице, в которой дружина Мономаха не успела принять участие. Однако оба они вряд ли могли противостоять половцам, поэтому Всеволод обратился за помощью к Изяславу. В летописи подробно рассказывается, как Всеволод пришел к брату, они поздоровались и сели, после чего Всеволод стал рассказывать о своих злоключениях. «И сказал ему Изяслав: “Брат, не тужи. Видишь ли, сколько всего со мной приключилось: не выгнали ли меня сначала и не разграбили ли мое имущество? А затем, в чем провинился я во второй раз? Не был ли я изгнан вами, братьями моими? Не скитался ли я по чужим землям, лишенный имения, не сделав никакого зла? И ныне, брат, не будем тужить. Если будет нам удел в Русской земле, то обоим; если будем лишены его, то оба. Я сложу голову свою за тебя”. И, так сказав, утешил Всеволода, и повелел собирать воинов от мала до велика». Таким образом, сложилась коалиция соправителей «Русской земли» против «князей-изгоев» и «Изяслав с Ярополком, сыном своим, и Всеволод с Владимиром, сыном своим» устроили экспедицию против Чернигова.

Однако под стенами города «старших» князей ждала неудача: несмотря на отсутствие «возмутителей спокойствия» Олега и Бориса, горожане категорически отказались открыть ворота. Видимо, Всеволод Ярославич за четырнадцать месяцев своего княжения не сумел снискать симпатий местного населения, которое предпочло поддержать мятежного Олега Святославича. Этот инцидент был первым проявлением сепаратизма в «Русской земле», обусловленным политическими симпатиями городской общины, которая из-за этого даже вступает в конфликт с прежним правителем; князья не привыкли к такому развитию событий, и им ничего не оставалось делать, как подвергнуть город осаде. Поначалу осаждающим удалось добиться некоторых успехов: Владимир Мономах, захватив восточные ворота, сжег посад, заставив защитников укрыться во внутреннем городе, однако развить успех и довести до конца осаду не удалось, так как стало известно о приближении Олега и Бориса, которые, по-видимому, набрали войско на территории Черниговской земли, поэтому «старшие» князья были вынуждены выступить им навстречу.

По свидетельству летописи, перед началом сражения Олег Святославич предлагал начать мирные переговоры, говоря своему союзнику: «Не пойдем против них, не можем мы противостоять четырем князьям, но пошлем со смирением к дядьям своим», но Борис Вячеславич отверг это предложение со словами: «Смотри, я готов и стану против всех». В этом летописном фрагменте показательно стремление оправдать одного из мятежных князей и возложить всю ответственность за принятое решение на другого, хотя отношение к Олегу Святославичу в «Повести временных лет», как мы еще увидим, также неоднозначное, балансирующее на грани положительной и отрицательной характеристики. Тем не менее Олег Святославич в дальнейшем играл весьма заметную роль в междукняжеских отношениях и даже стал родоначальником целой княжеской ветви («Ольговичей»), тогда как Борис Вячеславич потомства не оставил; поэтому составителю или редактору летописного рассказа было удобнее возложить всю ответственность за дальнейшие события на этого князя-изгоя.

Немало размышлений порождает и вопрос о том, каков мог быть мотив столь бескомпромиссной позиции Бориса? Предполагается, что в отличие от других представителей рода Рюриковичей он не имел владетельных прав, поскольку мог появиться на свет после смерти своего отца (подобные лица стали допускаться к наследованию только в середине XIV в.), но, даже если это было не так и после смерти отца в 1057 г. Борис остался малолетним, это ненамного увеличивало его шансы на приобщение к власти. По всей видимости, Ярославичи не позаботились об этом, что и вынудило его захватить власть в Чернигове, где, как мы знаем, его княжение было рекордно коротким. Из этого следует, что Борис вряд ли пользовался поддержкой черниговцев и рассчитывал занять черниговский стол, наследственные («отчинные») права на который принадлежали Олегу Святославичу. Скорее всего, Борис Вячеславич был заинтересован в возвращении «отчинного» стола в Смоленске, который был занят Владимиром Мономахом, поэтому, если «младшие» князья в 1078 г. имели в виду реализацию именно своих «отчинных» прав, компромисс со «старшими» князьями вообще был вряд ли возможен.

Сражение произошло под Черниговом в урочище Нежатина Нива 3 октября 1078 г. Его жертвами стали двое князей. «Первым убили Бориса, сына Вячеслава, похвалившегося сильно. Когда же Изяслав стоял среди пеших воинов, неожиданно кто-то подъехал и ударил его копьем сзади в плечо. Так убит был Изяслав, сын Ярослава. Сеча продолжалась, и побежал Олег с небольшой дружиной, и едва спасся, убежав в Тмутаракань». Тот факт, что удар сзади всегда бывает подозрительным, навел П.П. Толочко на мысль о том, что гибель Изяслава Ярославича была не случайной и в ней могли быть повинны сторонники черниговских князей или окружение Всеволода Ярославича^{103}. Однако вряд ли в гибели киевского князя следует видеть какую-то криминальную подоплеку: если бы это было делом рук приверженцев восставших князей, вряд ли летописец пренебрег бы упоминанием об этом, потому как во все время правления Всеволода Ярославича Святославичи фактически были поставлены вне закона. Автору летописного рассказа в этом случае имело бы смысл не выгораживать кого-нибудь из них, а дискредитировать окончательно, чтобы лишить прав на принадлежавшие им «отчины». Еще меньше предпосылок к устранению Изяслава было у его брата Всеволода, учитывая то, что начатое в 1077 г. сотрудничество между ними продолжилось при сыновьях Изяслава, что в противном случае вряд ли бы произошло.

Достаточно обратить внимание на летописное описание похорон погибшего князя: «И взяли тело его, привезли его в ладье и поставили против Городца, и вышел навстречу ему весь город Киев, и, возложив тело на сани, повезли его; и с песнопениями понесли его попы и черноризцы в город. И нельзя было слышать пения из-за плача великого и вопля, ибо плакал о нем весь город Киев, Ярополк же шел за ним, плача с дружиною своею: “Отче, отче мой! Сколько пожил ты без печали на свете этом, много напастей приняв от людей и от братьи своей. И вот погиб не от брата, но за брата своего положил главу свою”». Таким образом, очевидно, что для современников гибель Изяслава Ярославича была чистой случайностью — по крайней мере, никаких «теорий заговора» к жизни она не вызвала.

Куда больше информации к размышлению дает летописный некролог Изяславу Ярославичу, помещенный под тем же 1078 г.: «Был же Изяслав муж красив видом и телом велик, незлобив нравом, ложь ненавидел, любя правду. Ибо не было в нем хитрости, но был прост умом, не воздавал злом за зло. Сколько ведь зла сотворили ему киевляне: самого выгнали, а дом его разграбили, — и не воздал им злом за зло. Если же кто скажет вам: “Воинов порубил”, то не он это сделал, а сын его. Наконец, братья прогнали его и ходил он по чужой земле, скитаясь. И когда вновь сидел на столе своем, а Всеволод побежденный пришел к нему, не сказал ему: “Сколько от вас натерпелся?”, не воздал злом на зло, но утешил, сказав: “Так как ты, брат мой, показал мне любовь свою, возвел меня на стол мой и нарек меня старейшим себя, то не припомню тебе прежнего зла: ты мне брат, а я тебе, и положу голову свою за тебя”, — как и было. Не сказал ведь ему: “Сколько зла сотворили мне, и вот теперь с тобою случилось то же”, не сказал: “Это не мое дело”, но взял на себя горе брата, показав любовь великую, следуя словам апостола: “Утешайте печальных”. Поистине, если и сотворил он на свете этом какое прегрешение, простится ему, потому что положил голову свою за брата своего, не стремясь ни к большему владению, ни к большему богатству, но за братню обиду»^{104}.

Понятно, что этот текст панегирического содержания был призван не только задним числом воздать хвалу погибшему князю, но и в определенной степени реабилитировать его, если не в глазах современников, то хотя бы в глазах потомков, сняв с него моральную ответственность за такие одиозные решения, как киевские казни 1069 г. В фактическом отношении текст панегирика, казалось бы, повторяет уже известную нам первую часть летописной статьи 1078 г., но если присмотреться к тексту внимательнее, то в нем можно обнаружить и принципиально новые элементы.

Если взять фразу, которая сказана Изяславом Всеволоду: «Так как ты, брат мой, показал мне любовь свою, возвел меня на стол мой и нарек меня старейшим себя, то не припомню тебе прежнего зла: ты мне брат, а я тебе, и положу голову свою за тебя», мы увидим, что в тексте представлена попытка представить отношения между братьями по иерархическому принципу — в соответствии с представлениями о приоритете «старейшинства», хотя ни в первой части статьи 1078 г., где помещен рассказ о переговорах Изяслава с Всеволодом в Киеве, ни в статье 1077 г., где рассказывается о заключении мира между братьями на Волыни, ни о чем подобном не говорится. Зато эта фраза как бы является иллюстрацией к уже знакомому нам «ряду Ярослава», что позволяет приурочить ее ко времени появления «Начального свода».

Считается, что работа над этим сводом началась вскоре после вокняжения в Киеве в 1093 г. сына Изяслава Святополка, старшего из оставшихся в живых внуков Ярослава; в его интересах было подчеркнуть свой приоритет перед остальными князьями, и прежде всего перед Владимиром Мономахом, для чего в качестве прецедента идеально подходил «Волынский компромисс» 1077 г., которому была придана определенная тенденция, несмотря на то что его интерпретация в летописи, как мы видели, первоначально была нейтральной. Впрочем, о взаимоотношениях Святополка и Мономаха речь еще впереди, пока же правителям «Русской земли» предстояло предупредить последствия произошедшей катастрофы, которая в «Поучении» Мономаха была описана весьма лаконично: «… Ходили мы в том же году с отцом и с Изяславом биться к Чернигову с Борисом и победили Бориса и Олега»^{105}.