Легенда о «Мономаховых дарах»: трансформация исторических представлений

Неудачная русско-византийская война 1116 г. послужила отправной точкой для одной из наиболее известных мистификаций в русском средневековом историописании. В «Слове о погибели Русской земли» — литературном памятнике, относимом к XIII в., но известном в двух поздних списках (XV и XVI вв.), — где воспевались военные достижения домонгольской Руси, говорилось, что «император царьградский Мануил» — то есть византийский император Мануил Комнин (правил в 1143–1180 гг.) — от страха «великие дары» посылал к Владимиру, чтобы тот «Царьград у него не взял»^{365}. Искусственность подобного построения, являющегося скорее риторическим приемом, в данном случае очевидна, поскольку во времена Владимира Мономаха византийским императором был дед Мануила Алексей Комнин, а затем его отец Иоанн Комнин.

В начале XVI в. представления об отношениях Мономаха с Византией претерпели еще более серьезную трансформацию в ряде памятников московской литературы, где исторические события, связанные с именем Владимира Мономаха, модифицированы в контексте формировавшихся тогда представлений о месте Руси во всемирно-историческом процессе. Среди этих памятников наиболее известны «Послание о дарах Мономаха» некоего Спиридона-Саввы (именовавшего себя «Спиридон зовомый, Савва глаголемый») и «Сказание о князьях Владимирских».

Проблема соотношения и датировки этих текстов остается дискуссионной, однако между ними есть определенное сходство. Для иллюстрации этого соотношения приведем два фрагмента из «Послания» Спиридона-Саввы (в переводе А.Ю. Карпова), начиная со слов о том, что Владимир «советовался с князьями своими, и с вельможами, и с боярами, говоря: “Разве я хуже прежде меня владычествовавших и правивших хоругвями скипетра великой России? Так вот князь великий Олег ходил и взял с Константинополя — нового Рима — дань по головам и во здравии возвратился восвояси; и потом князь великий Святослав Игоревич, по прозвищу Легкий, пошел в галеях, числом две тысячи семьсот, и взял с Константинова града еще более тяжелую дань, и возвратился в свое отечество, Киевскую землю, и окончил здесь свою жизнь. А мы наследники престола прародителей своих и отца моего Всеволода Ярославича и наследники той же чести от Бога. И совета ищу от вас, моей палаты князей, и бояр, и воевод, и от всего подвластного вам христолюбивого воинства. Да вознесется имя Живоначальной Троицы силою вашей храбрости Божией волей и нашим повелением; какой же совет дадите мне?” Отвечали же великому князю Владимиру Всеволодовичу князья, и бояре, и воеводы его, так говоря: “Сердце царево в руке Божьей, как написано; а мы в твоей, государя нашего, воле от Бога”. Великий же князь Владимир собирает воевод искусных и разумных и ставит начальников над различными воинскими отрядами — тысячников, и сотников, и пятидесятников; и собрал многие тысячи воинов, и послал их на Фракию, область Царьграда; и те успешно повоевали ее и возвратились восвояси со многим богатством в полном здравии. И об этом довольно. <…>

Боголюбивый же царь Константин Мономах собирает совет и снаряжает послов к великому князю Владимиру Всеволодовичу — Неофита, митрополита эфесского, от Асии, и с ним двух епископов: милитинского и митилинского, и стратега антиохийского, и августалия александрийского, и игемона иерусалимского Евстафия. И с шеи своей берет животворящий крест от самого Животворящего древа, на котором распят был владыка Христос. Снимает же с головы своей и венец царский и ставит его на блюдо золотое. Повелевает же принести и чашу сердоликовую, из которой Август, кесарь римский, пил с веселием, и ожерелье, которое на плечах своих носил, и кадильницу, искованную из аравийского золота, и смирну со многими благовониями, собранными в Индийской земле, и ливан от злата аравийского, трижды смешанный, и многие иные дары. И передает их митрополиту Неофиту с епископами и своим благородным военачальникам, и посылает их к великому князю Владимиру Всеволодовичу, [говоря]: “Прими от нас, о боголюбивый благоверный княже, сии честные дары от начала веков твоего рода во славу и честь и для венчания твоего вольного и самодержавного царства. Прими и то, о чем начнут молить тебя наши послы, и мы от твоего благолюбия просим мира [и] любви; да пребудут церкви Божий без мятежа, и все православие пребудет в покое под властью нашего царства и твоего вольного самодержавства Великой России. Да будешь с этого времени называться боговенчанным царем, увенчанный сим царским венцом рукою святейшего митрополита Неофита с епископами”. И с того времени великий князь Владимир Всеволодович стал именоваться Мономахом и царем Великой России. И с того часа тем царским венцом, который прислал великий царь греческий Константин Мономах, венчаются все великие князья владимирские, когда поставляются на великое княжение русское, как и этот вольный самодержец и царь Великой России Василий Иванович, двенадцатое колено от великого князя Владимира Мономаха, а от великого князя Рюрика 20-е колено, и братья его Ивановичи и Андреевичи»^{366}.

Теперь обратимся к соответствующим фрагментам «Сказания о князьях Владимирских» (в переводе Л.А. Дмитриева), в которых говорится, что когда Владимир Мономах сел на великое княжение в Киеве, «то начал советоваться с князьями своими, и с боярами, и с вельможами, так говоря: “Неужели я ничтожнее прежде меня царствовавших и управлявших знаменами царства великой Руси, таких как князь великий Олег, который ходил и взял с Царьграда большую дань для всех воинов своих и благополучно домой возвратился, или как Всеслав Игоревич, князь великий, который тоже ходил на Константин-град и еще более тяжелой данью его обложил. А мы, Божьей милостью, наследовали престол своих прародителей и отца своего великого князя Всеволода Ярославича, и наследники той же чести от Бога. Ныне жду совета от Вас, моего двора князей, бояр, и воевод, и от всего христолюбивого воинства; да прославится имя святой живоначальной Троицы силой вашей храбрости с Божьей помощью и нашим повелением; какой же вы мне совет дадите?” Так отвечали великому князю Владимиру Всеволодовичу его князья, и бояре, и воеводы: “Сердце царево в руке Божьей, а мы все в твоей власти”. Тогда великий князь Владимир собирает воевод умелых и мудрых и ставит начальников над воинскими отрядами — тысячников, сотников, пятидесятников; и, собрав многие тысячи воинов, отправляет их во Фракию, область Царьграда; и завоевали большую часть ее, и возвратились с богатой добычей. В то время правил в Царьграде благочестивый царь Константин Мономах и воевал он тогда с персами и латинянами. И принял он мудрое царское решение — отправил послов к великому князю Владимиру Всеволодовичу: Неофита, митрополита эфесского, и с ним двух епископов, милитинского и митилинского, и антиохийского стратига Антипа, иерусалимского наместника Евстафия и других своих знатных вельмож. С шеи своей снял он животворящий крест, сделанный из животворящего древа, на котором был распят сам владыка Христос. С головы же своей снял он венец царский и положил его на блюдо золотое. Повелел он принести сердоликовую чашу, из которой Август, царь римский, пил вино, и ожерелье, которое он на плечах своих носил, и цепь, скованную из аравийского золота, и много других даров царских. И передал он их митрополиту Неофиту с епископами и своим знатным посланником, и послал их к великому князю Владимиру Всеволодовичу, так говоря с мольбой: “Прими от нас, о боголюбивый и благоверный князь, во славу твою и честь эти честные дары, которые с самого начала твоего рода и твоих предков являются царским жребием, чтобы венчаться ими на престол твоего свободного и самодержавного царства. Прими и то, о чем будут тебя молить наши посланцы — мы от твоего величия просим мира и любви: тогда церковь Божия утвердится, и все православие в покое пребудет под властью нашего царства и твоего свободного самодержавства великой Руси, так что теперь будешь ты называться боговенчанным царем, увенчанный этим царским венцом рукою святейшего митрополита кир Неофита с епископами”. И с тех пор великий князь Владимир Всеволодович стал именоваться Мономахом, царем великой Руси. И пребывал после того во все время с царем Константином в мире и любви. С тех пор и доныне тем венцом царским, который прислал греческий царь Константин Мономах, венчаются великие князья владимирские, когда ставятся на великое княжение русское»^{367}.

Помимо вышеуказанных есть еще целый ряд вариантов этого предания (которое можно условно назвать легендой о «Мономаховых дарах»). Они получили широкое распространение и были повторены составителями или редакторами Воскресенской и Никоновской летописей^{368}, «Государева родословца», «Степенной книги», «Сказания о Вавилонском царстве» и других памятников XVI в. С разной степенью вероятности восприняли его и русские историки.

Так, В.Н. Татищев связал рассказ о передаче регалий с событиями, изложенными в «Повести временных лет», вследствие чего эти события были поставлены в зависимость от убийства «Леона Диогеновича»: «Владимир, желая отмстить грекам за смерть зятя своего Леона и удел его удержать оставшемуся младенцу, сыну его Василию, велел всем своим войскам готовиться, а также звал всех прочих князей в помощь. Наперед же к Дунаю послал воеводу Яна Вышатича, а сам хотел со всеми князями весною идти. Алексий же император, уведав о том, прислал ко Владимиру великое посольство, митрополита, епископов и вельмож знатных со многими дарами, среди них же знатнейшее: венец царский, хламида, пояс драгоценный, скипетр, чаша сердоликовая (яшмовая) с драгоценными камнями, и назвал его себе братом и царем, а при том просил о мире…»^{369}.

М.М. Щербатов, отметив фактические и хронологические недоразумения в рассказе о «мономаховых регалиях», равно как и тот факт, что упоминания о них присутствуют только в поздних памятниках и не находят подтверждения у древнерусских и византийских авторов, все же счел возможным утверждать, что эти регалии «суть действительные присланные из Греции, и во время Владимира Мономаха»^{370}.

Сходным образом поступил и Н.М. Карамзин, который, с одной стороны, отмечал: «Если верить новейшим повествователям, то Владимир ужасал и Греческую Империю. Они рассказывают, что Великий Князь, вспомнив знаменитые победы, одержанные его предками над Греками, со многочисленным войском отправил Мстислава к Адрианополю и завоевал Фракию; что устрашенный Алексий Комнин прислал в Киев дары: крест животворящего древа, чашу сердоликовую Августа Кесаря, венец, златую цепь и бармы Константина Мономаха, деда Владимирова; что Неофит, Митрополит Ефесский, вручил сии дары Великому Князю, склонил его к миру, венчал в Киевском Соборном храме Императорским венцем и возгласил Царем Российским». Однако, с другой стороны, автор «Истории государства Российского» проявлял признаки скептицизма, отмечая: «В Оружейной Московской Палате хранятся так называемая Мономахова златая щапка, или корона, цепь, держава, скипетр и древние бармы, коими украшаются Самодержцы наши в день своего торжественного венчания и которые действительно могли быть даром Императора Алексия. Мы знаем, что и в X веке Государи Российские часто требовали Царской утвари от Византийских Императоров; знаем также, что Великие Князья Московские XIV столетия отказывали в завещаниях наследнику трона некоторые из сих вещей, сделанных в Греции (как то свидетельствуют надписи оных и самая работа). Но завоевание Фракии кажется сомнительным…»^{371}.

С.М. Соловьёв, приведя версию «Повести временных лет» и версию позднейших летописей, осторожно заметил, что «царственное происхождение Мономаха по матери давало ему большое значение, особенно в глазах духовенства; в памятниках письменности XII века его называют царем, какую связь имело это название с вышеприведенным известием — было ли его причиною или следствием, решить трудно; заметим одно, что известие это не заключает в себе ничего невероятного; очень вероятно также, что в Киеве воспользовались этим случаем, чтоб дать любимому князю и детям его еще более прав на то значение, которое они приобрели в ущерб старшим линиям»^{372}.

Более конкретную точку зрения сформулировал В.О. Ключевский, писавший, что «Сказание было вызвано венчанием Ивана IV на царство в 1547 г., когда были торжественно приняты и введены как во внешние сношения, так и во внутреннее управление титулы царя и самодержца, появлявшиеся при Иване III как бы в виде пробы лишь в некоторых, преимущественно дипломатических, актах. Основная мысль сказания: значение московских государей как церковно-политических преемников византийских царей основано на установленном при Владимире Мономахе совместном властительстве греческих и русских царей-самодержцев над всем православным миром»^{373}.

Формирование подобного представления стало возможным потому, что в конце XIX в. было начато научное изучение легенды о «Мономаховых дарах». И.Н. Жданов установил фактическое сходство «Сказания о князьях Владимирских» с целым рядом литературных произведений XVI в., в том числе — с «Посланием» Спиридона-Саввы, которого отождествил со Спиридоном, митрополитом Киевским и Галицким, получившим посвящение от константинопольского патриарха в 1476 г., но не признанного Московской митрополией и окончившего свои дни в заточении в Белозерском Ферапонтовом монастыре. Проанализировав противоречия между текстом «Сказания» и рассказа «Повести временных лет» о войне 1116 г., И.Н. Жданов обосновал представление о «Сказании» как о публицистическом памятнике последних десятилетий XVв., авторство которого он приписал одному из крупнейших агиографов той эпохи Пахомию Логофету^{374}.

В середине 1950-х гг. Р.П. Дмитриева пересмотрела взгляды Жданова на проблему соотношения «Сказания» и «Послания», продемонстрировав приоритет «Послания» Спиридона-Саввы по отношению к «Сказанию», а также предложив новые их датировки (1511–1523 гг. для «Послания» и 1523–1533 гг. — для «Сказания»)^{375}.

Позднее А.А. Зимин попытался возвести «Послание» и «Сказание» к одной из редакций памятника, сохранившейся в так называемом Чудовском сборнике 1540-х гг., и высказал предположение, что появление легенды о «Мономаховых дарах» было приурочено к коронации в 1498 г. Дмитрия Ивановича, внука великого князя Московского Ивана III (1462–1505), чьим соправителем он числился на протяжении некоторого времени^{376}.

А.Л. Гольдберг вернулся к датировке первоначального варианта легенды концом 1510-х — началом 1520-х гг. и атрибутировал его известному русскому дипломату первой трети XVI столетия Дмитрию Герасимову, предположив, что затем эти сюжеты были повторены в «Послании» Спиридона-Саввы и «Сказании о князьях Владимирских»^{377}.

А.Ю. Карпов высказался в пользу соотношения текстов, установленного Р.П. Дмитриевой, однако отметил вторичность дошедшего до нас текста «Послания», датировав его 1533–1534 гг. и отнеся появление его протографа к самому началу XVI в. (до 1503)^{378}.

Вопрос о генезисе понятия «Шапка Мономаха», впервые появляющегося в поздних редакциях описания коронации («чина венчания») Дмитрия Ивановича в 1498 г., был рассмотрен Н.В. Синицыной, которая отметила, что данное определение впервые появляется в летописных текстах, восходящих к гипотетическому “Своду 1518 г.”, тогда как в ранних редакциях «чина венчания» «Шапка Мономаха» именовалась просто «Шапкой», но оплечья уже именовались «Мономаховыми бармами»^{379}.

Таким образом, в результате исследований, проводившихся с конца XIX в., стало очевидно, что легенда о «Мономаховых дарах» в своей основе является мистификацией первой трети XVI в., отвечавшей политическим интересам московских великих князей. Здесь присутствовала тенденция к усилению в действиях Владимира Мономаха экспансионистских мотивов, стремление поставить его в один ряд с русскими князьями, которые осмеливались поднять меч на Византию, — князем Олегом, по свидетельству «Повести временных лет», совершившим поход на Царьград в 907 г., и Святославом Игоревичем, воевавшим с византийцами в Болгарии в конце 60-х — начале 70-х гг. X в. Иначе говоря, Владимир Мономах представлен здесь как поборник и продолжатель «имперской идеи», истоки которой возводятся к X в.

Автор легенды, перед которым стояла задача дать достойное объяснение появлению на Руси регалий, употреблявшихся потомками Мономаха, московскими великими князьями, связал их появление с русско-византийской войной 1116 г., обросшей под его пером вымышленными подробностями типа вторжения во Фракию.

Рассказ о посольстве, направленном на Русь императором Константином Мономахом, призван не только объяснить появление на Руси самих регалий, но и проиллюстрировать идею о «перенесении» империи на Русь, которая нашла свое выражение в концепции «Москва — третий Рим»^{380}, сформировавшейся в первых десятилетиях XVI в. в послании псковского монаха Филофея к сыну Ивана III великому князю Василию III (1505–1533).

Филофей представлял Московское государство правопреемником Рима и Константинополя, после того как они утратили чистоту веры, «ибо старого Рима церковь пала по неверию ереси Аполлинария, второго же Рима, Константинова-града, церковные двери внуки агарян секирами и оскордами рассекли»^{381}. Надо сказать, что идеи об уклонении в «латинство» «первого Рима» присутствуют и в «Послании» Спиридона-Саввы, и в «Сказании о князьях Владимирских», которые, таким образом, также примыкают к этой концепции.

Идеологическими импульсами для ее формирования стали события предшествующих десятилетий: Ферраро-Флорентийский собор 1437–1439 гг., где была предпринята попытка заключения унии между католической и православной церквами, принятой тогдашним московским митрополитом Исидором (ставленником Византии) и отвергнутой великим князем Московским Василием II и русским духовенством; захват Константинополя («второго Рима») турками, положивший конец существованию Византийской империи в 1453 г., в результате чего роль крупнейшего центра православия перешла к Москве; заключение брака сына Василия, великого князя Ивана III, с племянницей последнего византийского императора Константина XI Софьей (Зоей) Палеолог в 1472 г., которое способствовало постепенному восприятию Москвой византийской «имперской идеи», получившей законченное выражение в правление старшего сына Ивана и Софьи Василия III в послании Филофея.

По всей видимости, именно под влиянием этой идеи в первой трети XVI в. были переосмыслены династические отношения киевских князей с византийскими императорами. Например, составитель «Ростовского свода 1534 г.», положенного в основу «Тверского сборника», который, как мы говорили выше, впервые назвал матерью Владимира Мономаха дочь Константина IX, заявил и о том, что наиболее почитаемые представители династии Рюриковичей — святые Борис и Глеб — также являлись сыновьями византийской царевны Анны, что органично вписалось в новую концепцию русско-византийских отношений, примерно в это же время получившую свое развитие в «Послании» Спиридона-Саввы и в «Сказании о князьях Владимирских», где факт родственной связи Владимира Мономаха с одним из византийских императоров, имевший документальные подтверждения в его собственном «Поучении» и в Послании митрополита Никифора, получил, однако, несколько иную интерпретацию вследствие того, что информация первоисточников составителями этих текстов была значительно модернизирована.

Помимо известий «Повести временных лет» о русско-византийской войне 1116 г. московским книжникам, несомненно, был известен апокрифический рассказ о дарах, присланных Владимиру Мономаху Мануилом Комнином, который мог дать импульс к развитию идеи о передаче из Византии на Русь «царских» регалий. В легенде о «Мономаховых дарах» имя Мануила Комнина было заменено именем Константина Мономаха, и, таким образом, место одного анахронизма занял другой, поскольку назвать Владимира Мономаха современником Константина Мономаха или Мануила Комнина можно лишь с большой натяжкой, так как Константин Мономах умер примерно через полтора года после рождения Владимира (11 января 1055 г.), а Мануил Комнин к моменту смерти Владимира Мономаха в 1125 г. был ребенком. Однако этот факт, по всей видимости, не смущал ни создателя легенды, ни лиц, модифицировавших его произведение, поскольку, как заметил еще В.О. Ключевский, «тогда мыслили не идеями, а образами, символами, обрядами, легендами» и к прошлому «обращались не для объяснения явлений настоящего, а для оправдания текущих интересов, подыскивали примеры для собственных притязаний»^{382}.

В результате произошла серьезная трансформация представлений о русско-византийской войне 1116 г., а само появление прозвища «Мономах» стало связываться не с тем обстоятельством, что оно было родовым именем матери Владимира, а с преданием о передаче киевскому князю царских регалий, под которыми подразумевались регалии московских князей, имеющие достаточно позднее происхождение.

Первые документальные свидетельства о «шапке золотой» и о бармах появляются лишь в 1339 г. в «духовной грамоте» (завещании) московского князя Ивана Калиты (1325–1340)^{383}. О «шляпе» и о бармах Мономаха написал в своих записках и немецкий посол Сигизмунд фон Герберштейн, посетивший Москву в 1517 и 1526 гг.: «Шляпа на их языке называется schapka; ее носил Владимир Мономах и оставил ее, украшенную драгоценными камнями и нарядно убранную золотыми бляшками, которые колыхались, извиваясь змейками».

Герберштейн воспроизвел официальную московскую версию происхождения шапки (хотя исследователи высказывают сомнения в аутентичности существующей «шапки Мономаха» и «шапки», описанной Герберштейном). О бармах немецкий дипломат написал следующее: «Бармы (Barmai) представляют собой своего рода широкое ошейное украшение (torques, Stollin) из грубого шелка; сверху оно нарядно отделано золотом и драгоценными камнями».

Также Герберштейн привел в своих записках версию их появления на Руси: «Владимир отнял их у некоего побежденного им генуэзца, начальника Каффы»^{384}. Эту версию появления барм в XVI в. повторил польский хронист Матей Стрыйковский, а в начале XVII в. шведский историк Пер Перссон (Петр Петрей).

Показательно и то, какую эволюцию в представлениях исследователей претерпела трактовка «шапки Мономаха»: если до конца XIX в. под влиянием легенды о «Мономаховых дарах» «шапку» рассматривали как памятник византийского искусства, то на рубеже ХIХ-ХХ вв. сложились предположения о том, что она является памятником культурного влияния Ближнего Востока или Средней Азии. В результате «шапка» стала рассматриваться как артефакт эпохи золотоордынского господства на Руси. Примечательно, что для согласования этой гипотезы с легендой о «Мономаховых дарах» на первых порах было выдвинуто предположение о том, что «оригинальная шапка», присланная Владимиру Мономаху из Константинополя, была утрачена и ее место заняла шапка, подаренная московским князьям одним из ханов Золотой орды.

Существуют комбинации этих подходов, которые позволяют подходить к рассмотрению шапки как продукту мультикультурного симбиоза. Но даже в том случае, если шапка рассматривается как артефакт византийской культуры, подобная точка зрения, как правило, сопровождается серьезными оговорками. Так, одна из современных точек зрения предполагает, что «происхождение ряда регалий, включая и золотую Шапку, имеет отношение к Кафе, где мог быть приобретен византийский “раритет”»^{385}, но в то же время подчеркивается, что никакие реалии облика шапки «нельзя связать с эпохой Х-ХП веков и свойственными ей головными уборами»^{386}.

Сложная техническая конструкция шапки говорит в пользу поэтапного формирования ее внешнего вида. Основа ее была сработана не раньше XIII в., а отдельные элементы (например, появление опушки) являются еще более поздними дополнениями. Так что главная регалия русских великих князей и царей — до появления в XVIII в. императорской короны — не может быть связана с древнерусским периодом.

Наконец, так называемый трон Мономаха в Успенском соборе Московского Кремля, украшенный сценами из «Сказания о князьях Владимирских», как показал известный историк московского быта И.Е. Забелин, был изготовлен в середине XVI в. при Иване Грозном^{387}.

Таким образом, соотнесение всех этих артефактов с именем Владимира Мономаха являлось лишь данью традиции, господствовавшей в Московском государстве, в которой киевский князь стал одним из действующих лиц политического мифа, имевшего мало общего с реалиями XII столетия.