Трудный путь к «триумвирату»

24 июля 1094 г. стало днем крушения дискриминационной политики Изяслава и Всеволода, осуществлявшейся с 1077 г. по отношению к сыновьям Святослава, с которыми их преемникам отныне пришлось считаться. Как отмечал Г.В. Вернадский, «в определенном смысле первоначальный триумвират сыновей Ярослава теперь восстанавливался его внуками», но «во втором триумвирате было еще меньше согласия, чем в первом»^{139}. В действительности, несмотря на то что свои права на владения волостями реализовали представители всех трех ветвей потомства Ярослава, стратегическое партнерство между ними установилось далеко не сразу и Мономаху со Святополком пришлось приложить немало усилий для того, чтобы ликвидировать нарушенное в 1070-х гг. единство княжеского рода, так что оформление нового «триумвирата» произошло несколько позже, а пока продолжалось противостояние двух междукняжеских коалиций.

Одновременно с Олегом активизировался и другой Святославич — Давыд, который каким-то образом оказался в Смоленске, где продолжал оставаться до тех пор, пока Владимир и Святополк, объединив свои силы, не выпроводили его на княжение в Новгород^{140}. Стремление киевского и переяславского князей убрать Давыда из Поднепровья можно объяснить необходимостью предотвращения консолидации Святославичей, в результате которой под их контролем могла оказаться вся верхняя часть бассейна Днепра, позволявшая им блокировать важнейший сегмент пути «из варяг в греки». Переведя Давыда в Новгород, а Мстислава в Ростов, Святополку и Мономаху удалось на некоторое время предотвратить подобное развитие событий.

Куда сложнее было восстановить спокойствие в «Русской земле». Под 6603 (1095/96 мартовским) г. в летописи сохранился рассказ о том, каким образом окружение Владимира Мономаха попыталось нейтрализовать половецкую угрозу: «…В тот же год пришли половцы, Итларь и Кытан, к Владимиру мириться. Пришел Итларь в город Переяславль, а Кытан стал между валами с воинами; и дал Владимир Кытану сына своего Святослава в заложники, а Итларь был в городе с лучшей дружиной. В то же время пришел Славята из Киева к Владимиру от Святополка по какому-то делу, и стала думать дружина Ратиборова с князем Владимиром о том, чтобы погубить Итлареву чадь, а Владимир не хотел этого делать, так отвечая им: “Как могу я сделать это, дав им клятву?”. И отвечала дружина Владимиру: “Княже! Нет тебе в том греха: они ведь всегда, дав тебе клятву, губят землю Русскую и кровь христианскую проливают непрестанно”. И послушал их Владимир, и в ту ночь послал Владимир Славяту с небольшой дружиной и с терками между валов. И, выкрав сперва Святослава, убили потом Кытана и дружину его перебили. Вечер был тогда субботний, а Итларь в ту ночь спал у Ратибора на дворе с дружиною своею и не знал, что сделали с Кытаном. Наутро же в воскресенье, в час заутрени, изготовил Ратибор отроков с оружием и приказал вытопить избу. И прислал Владимир отрока своего Бяндюка за Итларевой чадью, и сказал Бяндюк Итларю: “Зовет вас князь Владимир, а сказал так: «Обувшись в теплой избе и позавтракав у Ратибора, приходите ко мне»”. И сказал Итларь: “Пусть так”. И как вошли они в избу, так и заперли их. Забравшись на избу, прокопали крышу, и тогда Ольбер Ратиборич, взяв лук и наложив стрелу, попал Итларю в сердце, и дружину его всю перебили. И так страшно окончил жизнь свою Итларь, в неделю сыропустную, в часу первом дня, месяца февраля в 24-й день»^{141}.

Автор этого летописного рассказа стремится переложить ответственность за столь неблаговидный поступок с Владимира Мономаха на его дружину, применяя излюбленный прием древнерусских книжников, который обычно использовался для снятия ответственности с князей. Если верить летописному рассказу, сам акт, по сути дела, являлся рискованной и бессмысленной авантюрой, потому что ханы явились с мирными предложениями, которые, видимо, должны были положить конец затяжной войне русских с половцами; о трудностях этой войны Мономах сообщает в «Поучении»: «И сидел я в Переяславле три лета и три зимы и с дружиной своей, и многие беды приняли мы от войны и от голода. И ходили на воинов их за Римов и Бог нам помог, одних мы избили, а других взяли в плен. И потом Итлареву чадь перебили и вежи их взяли, пойдя за Голтав»^{142}.

Судя по всему, сам Мономах не слишком жалел о содеянном, если принимать во внимание тот безразличный тон, каким он описывает это событие. Но гораздо важнее то, что этот поход вскрыл глубинные противоречия между соправителями «Русской земли»: «Святополк же и Владимир послали к Олегу, веля ему идти на половцев с ними. Олег же, обещав и выйдя, не пошел с ними в общий поход. Святополк же и Владимир пошли на вежи, и взяли вежи, и захватили скот и коней, верблюдов и челядь, и привели их в землю свою. И стали гнев держать на Олега, что не пошел с ними на поганых. И послали Святополк и Владимир к Олегу, говоря так: “Вот ты не пошел с нами на поганых, которые губили землю Русскую, а держишь у себя Итларевича — либо убей, либо дай его нам. Он враг нам и Русской земле”. Олег же не послушал того, и была между ними вражда»^{143}.

Этот рассказ до некоторой степени может объяснить, почему столь вероломный поступок был совершен в отношении Итларя и Кытана. По-видимому, Итларь был союзником Олега Святославича, в заложники которому отдал своего сына. Превентивный удар по Итларю, разработанный приближенным Владимира Мономаха Ратибором (возможно, бывшим посадником в Тмуторокани) и приближенным Святопол-ка Изяславича Славятой, в этом случае мог быть ударом и по Олегу Святославичу, который, проигнорировав требование двоюродных братьев, ясно продемонстрировал свои стратегические приоритеты. Ответом на столь вызывающий поступок могло быть только объявление войны.

В «Поучении» Мономах пишет: «И ходили мы к Стародубу на Олега, потому что он был близок к половцам», однако в летописи под 6604 (1096/97) г. дан более подробный рассказ об этих событиях: «Святополк и Владимир послали к Олегу, говоря так: “Приди в Киев, да заключим договор о Русской земле перед епископами, и перед игуменами, и перед мужами отцов наших, и перед людьми городскими, чтобы оборонили мы Русскую землю от поганых”. Олег же, исполнившись дерзких намерений и высокомерных слов, сказал так: “Не пристойно судить меня епископу, или игуменам, или смердам”. И не захотел идти к братьям своим, послушав злых советников».

Отказ Олега после всех его действий на Руси в союзе с половцами в целом понять можно. Поскольку это междукняжеское соглашение должно было носить публичный характер, черниговский князь имел основания опасаться, как бы переговоры в Киеве при таком количестве участников не переросли в показательный процесс против него. Но решение, выраженное в столь категоричной форме, было равносильно окончательному разрыву отношений между братьями.

Святополк и Владимир сказали ему: «“Так как ты не идешь на поганых, ни на совет к нам, то, значит, ты злоумышляешь против нас и поганым хочешь помогать, — так пусть Бог рассудит нас”. И пошли Святополк и Владимир на Олега к Чернигову. Олег же выбежал из Чернигова месяца мая в 3-й день, в субботу. Святополк же и Владимир гнались за ним. Олег же вбежал в Стародуб и там затворился; Святополк же и Владимир осадили его в городе, и бились крепко осажденные из города, а те ходили приступом на город, и раненых было много с обеих сторон. И была между ними брань лютая, и стояли около города дней тридцать и три, и изнемогали люди в городе. И вышел Олег из города, прося мира, и дали ему мир, говоря так: “Иди к брату своему Давыду, и приходите в Киев на стол отцов наших и дедов наших, ибо то старейший город в земле во всей, Киев; там достойно нам сойтись на совещание и договор заключить”. Олег же обещал это сделать, и на том целовали крест».

Однако проблемы Мономаха и Святополка на этом не кончились. Пока они воевали с Олегом Святославичем на территории Черниговской земли, в окрестностях Киева появился половецкий хан Боняк, разоривший резиденцию киевских князей в Берестове, а окрестности Переяславля за последнюю неделю мая 1096 г. половцы подвергали опустошению дважды: сначала это сделал хан Куря (24 мая), а затем Тугоркан, который осадил город (31 мая). По всей видимости, столь мощный всплеск половецкой агрессии являлся ответом на убийство Итларя и Кытана несколькими месяцами ранее, так что союзникам следовало принять решительные меры.

Чтобы разблокировать Переяславль, Святополк и Владимир пошли на Тугоркана по правой стороне Днепра, затем переправились через брод у Заруба и затем двинулись к городу; «горожане же, увидев, рады были и вышли к ним, а половцы стояли на той стороне Трубежа, тоже исполчившись. Святополк же и Владимир пошли вброд через рубеж к половцам, Владимир же хотел выстроить полк, они же не послушались, но поскакали на конях на врага. Увидев это, половцы побежали, а наши погнались вслед воинам, рубя врагов. И содеял Господь в тот день спасение великое: месяца июля в 19-й день побеждены были иноплеменники, и князя их убили Тугоркана, и сына его, и иных князей; и многие враги наши тут пали. Наутро же нашли Тугоркана мертвого, и взял его Святополк как тестя своего и врага, и, привезя его к Киеву, похоронили его на Берестовом, между путем, идущим на Берестово, и другим, ведущим к монастырю», — писал печерский летописец.

Однако победа на Трубеже не могла спасти от разорения окрестностей Киева, у которого вновь появился хан Боняк. Масштаб учиненных им опустошений помогает понять рассказ летописца, ставшего очевидцем этих событий: «…20-го числа того же месяца в пятницу, в первый час дня, снова пришел к Киеву Боняк безбожный, шелудивый, тайно, как хищник, внезапно, и чуть было в город не ворвались половцы, и зажгли предградье около города, и повернули к монастырю, и выжгли Стефанов монастырь, и деревни, и Германов. И пришли к монастырю Печерскому, когда мы по кельям почивали после заутрени, и кликнули клич около монастыря, и поставили два стяга перед вратами монастырскими, а мы бежали задами монастыря, а другие взбежали на хоры. Безбожные же сыны Измайловы вырубили врата монастырские и пошли по кельям, высекая двери, и выносили, если что находили в келье; затем выжгли дом святой владычицы нашей Богородицы, и пришли к церкви, и зажгли двери на южной стороне и вторые — на северной, и, ворвавшись в притвор у гроба Феодосиева (Феодосия Печерского, останки которого в 1091 г. были перенесены из пещерного некрополя, где покоились с 1074 г., в храм. — Д. Б.), хватая иконы, зажигали двери и оскорбляли Бога нашего и закон наш. Бог же терпел, ибо не пришел еще конец грехам их и беззакониям их, а они говорили: “Где есть Бог их? Пусть поможет им и спасет их!”. И иные богохульные слова говорили на святые иконы, насмехаясь, не ведая, что Бог учит рабов своих напастями ратными, чтобы делались они как золото, испытанное в горне: христианам ведь через множество скорбей и напастей предстоит войти в царство небесное, а эти поганые и оскорбители на этом свете имеют веселие и довольство, а на том свете примут муку, с дьяволом обречены они на огонь вечный. Тогда же зажгли двор Красный, который поставил благоверный князь Всеволод на холме, называемом Выдубицким: все это окаянные половцы запалили огнем»^{144}. По всей видимости, Боняку удалось покинуть территорию Киевщины безнаказанным, так как в «Поучении» Мономаха вслед за сообщением о походе на Олега Святославича находится следующая запись: «И на Буг ходили со Святополком на Боняка, за Рось»^{145}.

Пока князья пытались навести порядок в Поднепровье, военные действия перекинулись в Северо-восточную Русь, где располагались волости, одни из которых были зависимы от Олега Святославича (Рязань и Муром), а другие — от Владимира Мономаха (Суздаль и Ростов). Вопреки условиям Стародубского мира Олег Святославич решил продолжать сопротивление, однако сведения о его дальнейших действиях после ухода из Стародуба расходятся.

По одному летописному свидетельству, которое расположено перед рассказом о походе на Киев Тугоркана, Олег «вышел из Стародуба и пришел в Смоленск, и не приняли его смоленцы, и пришел к Рязани»^{146}, а по другому летописному свидетельству, расположенному далее, после пространного комментария о людях, заклепанных в горах на краю света Александром Македонским, «Олег обещал пойти к брату своему Давыду в Смоленск, и прийти с братом своим в Киев, и договор заключить, но не хотел того Олег, а придя в Смоленск и взяв воинов, пошел к Мурому, а в Муроме был тогда Изяслав Владимирович (второй сын Мономаха. — Д. Б.)»^{147}.

Текстологическое объяснение этого противоречия, как появившегося в результате соединения двух слоев летописного текста, отражающих разные этапы формирования Начальной летописи, дано А.А. Шахматовым и его последователями^{148}. Согласно ему, второе упоминание о походе Олега к Смоленску появилось позже, в результате редактирования «Повести временных лет» в 1118 г. Такой же «вторичный слой» присутствует и во второй части летописной статьи 6603 (1095/96) г., данной не по мартовскому, а по сентябрьскому календарному стилю, — где описываются события лета 1096 г., из которых мы узнаем о новом раскладе сил, вызванном, по-видимому, новой строптивостью новгородцев, выгнавших княжившего у них Давыда Святославича: «В конце того же года пошел Давыд Святославич из Новгорода в Смоленск; новгородцы же пошли в Ростов за Мстиславом Владимировичем. И, взяв, привели его в Новгород, а Давыду сказали: “Не ходи к нам”. И воротился Давыд в Смоленск, и сел в Смоленске, а Мстислав в Новгороде сел. В это же время пришел Изяслав, сын Владимиров, из Курска в Муром. И приняли его муромцы, и посадника схватил Олегова»^{149}.

Это дополнение, упоминающее князя Изяслава Владимировича, органично сочетается с информацией, помещенной во второй части статьи 6604 (1096/97) г., где говорится о том, что Олег Святославич все же сумел набрать воинов в Смоленске, чтобы пойти на Муром. Рискнем предположить, что позиция смолян была обусловлена тем обстоятельством, что, когда Олег впервые пришел к Смоленску, Давыд Святославич, который мог бы оказать содействие брату, еще княжил в Новгороде, а администрация Смоленска находилась под контролем его противников, что и обусловило враждебное отношение к Олегу горожан. Олег удалился в Рязань, принадлежавшую к его «отчине», — быть может, там он попытался собрать войско, когда в Смоленск прибыл Давыд Святославич, после того как его выгнали новгородцы. В этом случае Олег мог набрать воинов в Смоленске благодаря содействию брата и вместе с ними отправиться к другой своей «отчине» — Мурому, который захватил пришедший из Курска Изяслав. Подобное «предательство» можно объяснить как отсутствием для горожан возможности оказать сопротивление княжеской дружине, так и предположением о том, что прежде Муром подчинялся Владимиру Мономаху как князю Черниговскому, поэтому горожане не изъявили готовности защищать посадника Олега, когда власть перешла к нему.

Так был открыт первый этап военных действий в Северо-восточной Руси, о котором летопись сообщает следующее: «Пришла же весть к Изяславу, что Олег идет к Мурому, и послал Изяслав за воинами в Суздаль, и в Ростов, и за белозерцами, и собрал воинов много. И послал Олег послов своих к Изяславу, говоря: “Иди в волость отца своего к Ростову, а это волость отца моего. Хочу же я, сев здесь, договор заключить с отцом твоим. То ведь он меня выгнал из города отца моего. А ты ли мне здесь моего же хлеба не хочешь дать?”. И не послушал Изяслав слов тех, надеясь на множество воинов своих. Олег же надеялся на правду свою, ибо прав был в этом, и пошел к городу с воинами. Изяслав же исполчился перед городом в поле. Олег же пошел на него полком, и сошлись обе стороны, и была сеча лютая. И убили Изяслава, сына Владимирова, внука Всеволодова, месяца сентября в 6-й день, прочие же воины его побежали, одни через лес, другие в город. Олег же вошел в город, и приняли его горожане. Изяслава же, взяв, положили в монастыре святого Спаса, и оттуда перенесли его в Новгород, и положили его в церкви святой Софии, на левой стороне».

В данном фрагменте следует отметить признание «отчинного» права, которое автор характеризует как «правду» (справедливость), противопоставленную «силе» или «множеству воев». Это свидетельствует о том, что к моменту появления текста «отчинный» принцип наследования волостей прочно вошел в политическую практику и не допускал исключений, что, в свою очередь, обуславливает позитивную характеристику Олега как борца за правду, что не свойственно предшествующим статьям летописи, где он выступает в качестве действующего лица. Однако характеристика Олега оказывается амбивалентной, так как в дальнейшем изложении событий его действия приобретают негативный оттенок: «Олег же по взятии города перехватал ростовцев, и белозерцев, и суздальцев, и заковал их, и устремился на Суздаль. И когда пришел в Суздаль, сдались ему суздальцы. Олег же, замирив город, одних похватал, а других изгнал и имущество у них отнял. Пошел к Ростову, и ростовцы сдались ему. И захватил всю землю Муромскую и Ростовскую, и посажал посадников по городам, и дань начал собирать. И послал к нему Мстислав посла своего из Новгорода, говоря: “Иди из Суздаля в Муром, а в чужой волости не сиди. И я с дружиною своей пошлю просить к отцу моему и помирю тебя с отцом моим. Хоть и брата моего убил ты, — неудивительно то: в бою ведь и цари и мужи погибают”. Олег же не пожелал его послушать, но замышлял еще и Новгород захватить. И послал Олег Ярослава, брата своего, в сторожу, а сам стал на поле у Ростова. Мстислав же посоветовался с новгородцами, и послали Добрыню Рагуиловича вперед себя в сторожу; Добрыня же прежде всего перехватал сборщиков дани. Узнал же Ярослав, стоя на Медведице в стороже, что сборщики схвачены, и побежал в ту же ночь, и прибежал к Олегу, и поведал ему, что идет Мстислав, а сторожи схвачены, и пошел к Ростову. Мстислав же пришел на Волгу, и поведали ему, что Олег повернул назад к Ростову, и пошел за ним Мстислав. Олег же пришел к Суздалю и, услышав, что идет за ним Мстислав, повелел зажечь Суздаль город, только остался двор монастырский Печерского монастыря и церковь тамошняя святого Дмитрия, которую дал монастырю Ефрем вместе с селами. Олег же побежал к Мурому, а Мстислав пришел в Суздаль и, сев там, стал посылать к Олегу, прося мира: “Я младше тебя, посылай к отцу моему, а дружину, которую захватил, вороти; а я тебе буду во всем послушен”. Олег же послал к нему, притворно прося мира; Мстислав же поверил обману и распустил дружину по селам. И настала Федорова неделя поста, и пришла Федорова суббота (21 февраля. — Д. Б.), и когда Мстислав сидел за обедом, пришла ему весть, что Олег на Клязьме, подошел, не сказавшись, близко. Мстислав, доверившись ему, не расставил сторожей, — но Бог знает, как избавлять благочестивых своих от обмана! Олег же расположился на Клязьме, думая, что, испугавшись его, Мстислав побежит. К Мстиславу же собралась дружина в тот день и в другой, новгородцы, и ростовцы, и белозерцы. Мстислав же стал перед городом, исполчив дружину, и не двинулся ни Олег на Мстислава, ни Мстислав на Олега, и стояли друг против друга 4 дня. И пришла к Мстиславу весть, что “послал тебе отец брата Вячеслава с половцами”. И пришел Вячеслав в четверг после Федорова воскресенья, в пост. А в пятницу пришел Олег, исполчившись, к городу, и Мстислав пошел против него с новгородцами и ростовцами. И дал Мстислав стяг Владимиров половчанину, именем Кунуй, и дал ему пехотинцев, и поставил его на правом крыле. И Кунуй, заведя пехотинцев, развернул стяг Владимиров, и увидал Олег стяг Владимиров, и испугался, и ужас напал на него и на воинов его. И пошли в бой обе стороны, и пошел Олег против Мстислава, а Ярослав пошел против Вячеслава. Мстислав же перешел через пожарище с новгородцами, и сошли с коней новгородцы, и соступились на реке Колокше, и была сеча крепкая, и стал одолевать Мстислав. И увидел Олег, что двинулся стяг Владимиров и стал заходить в тыл ему, и, убоявшись, бежал Олег, и одолел Мстислав. Олег же прибежал в Муром и затворил Ярослава в Муроме, а сам пошел в Рязань. Мстислав же пришел к Мурому, и сотворил мир с муромцами, и взял своих людей, ростовцев и суздальцев, и пошел к Рязани за Олегом. Олег же выбежал из Рязани, а Мстислав, придя, заключил мир с рязанцами и взял людей своих, которых заточил Олег. И послал к Олегу, говоря: “Не убегай никуда, но пошли к братии своей с мольбою не лишать тебя Русской земли. И я пошлю к отцу просить за тебя”. И обещал Олег сделать так. Мстислав же, возвратившись в Суздаль, пошел оттуда в Новгород, в свой город по молитвам преподобного епископа Никиты».

Из этого рассказа следует, что под предлогом отстаивания своей «отчины» и своего «хлеба» (то есть — кормления) Олег Святославич скрывал иные, экспансионистские, намерения, выразившиеся в захвате городских центров и грабеже «чужой волости». Таким образом, роль борца за правду переходит к его противнику Мстиславу, который безуспешно пытается достичь мирного разрешения конфликта и предлагает выполнить функции посредника между Олегом и Владимиром. Учитывая масштаб территории, где была временно установлена власть Олега, можно думать, что вряд ли он надеялся надолго удержать ее за собой, однако планы по захвату Новгорода, о которых глухо упоминает летописец, представляются вероятными, если принять во внимание тот факт, что перед тем новгородцами был изгнан его брат Давыд.

В «Поучении» сохранилось свидетельство о том, что после экспедиции против Боняка Святополк и Мономах «пошли к Смоленску и примирились с Давыдом»^{150}. Скорее всего, по условиям соглашения Святополк и Владимир оставили Давыда в Смоленске, добившись с его стороны предварительного согласия на участие в княжеском съезде и обещания не оказывать поддержки Олегу. По мнению М.С. Грушевского, в результате этого соглашения Давыду Святославичу мог быть обещан Чернигов^{151}. Как бы то ни было, Святополку и Мономаху удалось предотвратить возобновление сотрудничества Давыда с Олегом, который в итоге и проиграл войну в Северо-восточной Руси, имея в союзниках только младшего брата Ярослава.

Подводя итог рассмотрению этого междукняжеского конфликта, следует заметить, что Олег Святославич добивался от своих двоюродных братьев не только возвращения Чернигова и всего остального «наследства» Святослава Ярославича, но и права осуществления самостоятельной внешней политики, базирующейся на тесном сотрудничестве с половцами и поэтому неприемлемой для двоюродных братьев черниговского князя, которые настаивали на присоединении Олега к их политической линии, что, очевидно, было условием официального признания его прав.

О том, что права Олега на «отчину» двоюродные братья были готовы признать еще по Стародубскому миру, говорится в письме Владимира Мономаха, которое он отправил Олегу после получения известия о гибели своего сына Изяслава под Муромом осенью 1096 г., где говорилось: «…то, что ты хочешь [добыть] насилием, мы и так давали тебе у Стародуба, проявляя милосердие к тебе, отчину твою»^{152}. В этом послании Мономаха, которое было написано по настоянию его сына Мстислава, скорбь по убитому Изяславу перемешивалась со скорбью по неправедному поведению Олега, осмелившегося захватить чужую волость — и если первое обстоятельство Мономах готов был оправдать вмешательством божественной силы, то второму обстоятельству в его представлении оправдания быть не могло.

В письме Мономах выступает последовательным сторонником княжеского единства — «одиначества», — а попытки Олега посеять смуту в княжеском роду он приписывает козням дьявола: «Но все наущение дьявола! Были ведь войны при умных дедах наших, при добрых и при блаженных отцах наших. Дьявол ведь ссорит нас, ибо не хочет добра роду человеческому. Это я тебе написал, потому что понудил меня сын мой, крещенный тобою, что сидит близко от тебя; прислал он ко мне мужа своего и грамоту, говоря в ней так: “Договоримся и помиримся, а брату моему Божий суд пришел. А мы не будем за него мстителями, но положим то на Бога, когда предстанут перед Богом; а Русскую землю не погубим”. И я видел смирение сына моего, сжалился и, Бога устрашившись, сказал: “Он по молодости своей и неразумию так смиряется, на Бога возлагает; я же — человек, грешнее всех людей”.

Послушал я сына своего, написал тебе грамоту: примешь ли ты ее по-доброму или с поруганием, то и другое увижу из твоей грамоты. Этими ведь словами я предупредил тебя, чего я ждал от тебя, смирением и покаянием желая от Бога отпущения прошлых своих грехов. Господь наш не человек, но Бог всей вселенной, — что захочет, во мгновение ока все сотворит, — и все же сам претерпел хулу, и оплевание, и удары и на смерть отдал себя, владея жизнью и смертью. А мы что такое, люди грешные и худые? — сегодня живы, а завтра мертвы, сегодня в славе и в чести, а завтра в гробу и забыты, — другие собранное нами разделят.

Посмотри, брат, на отцов наших: что они скопили и на что им одежды? Только и есть у них, что сделали душе своей. С этими словами тебе первому, брат, надлежало послать ко мне и предупредить меня. Когда же убили дитя, мое и твое, перед тобою, следовало бы тебе, увидев кровь его и тело его, увянувшее подобно цветку, впервые распустившемуся, подобно агнцу заколотому, сказать, стоя над ним, вдумавшись в помыслы души своей: “Увы мне, что я сделал! И, воспользовавшись его неразумием, ради неправды света сего суетного нажил я грех себе, а отцу и матери его принес слезы!”

Надо было бы сказать тебе словами Давида: “Знаю, грех мой всегда передо мною”. Не из-за пролития крови, а свершив прелюбодеяние, помазанник Божий Давид посыпал главу свою и плакал горько, — в тот час отпустил ему согрешенья его Бог. Богу бы тебе покаяться, а ко мне написать грамоту утешительную да сноху мою послать ко мне, — ибо нет в ней ни зла, ни добра, — чтобы я, обняв ее, оплакал мужа ее и ту свадьбу их, вместо песен: ибо не видел я их первой радости, ни венчания их, за грехи мои. Ради Бога, пусти ее ко мне поскорее с первым послом, чтобы, поплакав с нею, поселил у себя, и села бы она, как горлица на сухом дереве, горюя, а сам бы я утешился в Боге.

Тем ведь путем шли деды и отцы наши: суд от Бога пришел ему, а не от тебя. Если бы тогда ты свою волю сотворил и Муром добыл, а Ростова бы не занимал и послал бы ко мне, то мы бы отсюда и уладились. Но сам рассуди, мне ли было достойно послать к тебе или тебе ко мне? Если бы ты велел сыну моему: “Сошлись с отцом”, десять раз я бы послал.

Дивно ли, если муж пал на войне? Умирали так лучшие из предков наших. Но не следовало ему искать чужого и меня в позор и в печаль вводить. Подучили ведь его слуги, чтобы себе что-нибудь добыть, а для него добыли зла. И если начнешь каяться Богу и ко мне будешь добр сердцем, послав посла своего или епископа, то напиши грамоту с правдою, тогда и волость получишь добром, и наше сердце обратишь к себе, и лучше будем, чем прежде: ни враг я тебе, ни мститель. Не хотел ведь я видеть крови твоей у Стародуба; но не дай мне Бог видеть кровь ни от руки твоей, ни от повеления твоего, ни от кого-либо из братьев. Если же я лгу, то Бог мне судья и крест честной! Если же в том состоит грех мой, что на тебя пошел к Чернигову из-за язычников, я в том каюсь, о том я не раз братии своей говорил и еще им поведал, потому что я человек»^{153}.

В этих строках Мономаха, где перемешиваются христианские наставления и политические просьбы, виден не столько борец, сколько миротворец, хотя слова князя о том, что он отказался от идеи мщения по убеждению своего сына, могут косвенно свидетельствовать о том, что скрытые помыслы о мести до определенного момента все же могли иметь место, но затем отношение князя к этой личной катастрофе переключилось в другую тональность, которая была ориентирована на ведение конструктивного диалога с противником. К такой линии поведения Мономаха, безусловно, побуждал и тот факт, что в руках Олега продолжала оставаться вдова Изяслава. Сделав встречный шаг со своей стороны, Мономах пытался побудить к такому же шагу и Олега, предлагая ему написать «грамоту с правдою». Но не исключено, что такая «грамота с правдой» для Олега была равносильна капитуляции на условиях Мономаха, поэтому, как мы уже знаем из «Повести временных лет», он предпочел сопротивляться до последнего, так что сыну Мономаха Мстиславу удалось нейтрализовать его, только вступив в контакт с населением подчинявшихся Олегу городов.

Этот факт показывает, сколь выросла в последнем десятилетии XI века политическая значимость городских общин, которые принимали участие в междукняжеской борьбе, выражая интересы той или иной ветви внуков Ярослава. Князьям приходилось считаться с их волей в политическом процессе, о чем наглядно свидетельствует, например, упоминание «людей градских» в числе потенциальных участников ассамблеи, которая должна была утвердить договор Святополка Изяславича и Владимира Мономаха с Олегом Святославичем. Субъектом политических отношений становится население не только ключевых стольных городов, но и периферийных городских центров. Благодаря изменению позиции «тянувших» к Чернигову городов в результате дипломатических демаршей Мстислава Владимировича в конце концов и стало возможным вынужденное примирение Олега с двоюродными братьями, которое состоялось осенью 1097 г. на съезде в Любече (по мнению большинства историков — на территории Черниговского княжества).

В «Повести временных лет» так описывается это собрание: «Пришли Святополк, и Владимир, и Давыд Игоревич, и Василько Ростиславич, и Давыд Святославич, и брат его Олег, и собрались на совет в Любече для установления мира, и говорили друг другу: “Зачем губим Русскую землю, сами между собой устраивая распри? А половцы землю нашу несут розно и рады, что между нами идут войны. Да отныне объединимся единым сердцем и будем блюсти Русскую землю, и пусть каждый владеет отчиной своей: Святополк — Киевом, Изяславовой отчиной, Владимир — Всеволодовой, Давыд и Олег и Ярослав — Святославовой, и те, кому Всеволод роздал города: Давыду — Владимир, Ростиславичам же: Володарю — Перемышль, Васильку — Теребовль”. И на том целовали крест: “Если отныне кто на кого пойдет, против того будем мы все и крест честной”. Сказали все: “Да будет против того крест честной и вся земля Русская”. И попрощавшись, пошли восвояси»^{154}.

Хотя Святославичи добились своей цели и за ними была официально закреплена их «отчина», в действительности «наследство» Святослава Ярославича оказалось разделенным на три части, и это обстоятельство, безусловно, способствовало временному ослаблению политического значения его клана, тогда как представители других кланов — Святополк и Владимир Мономах — сохранили свои владения неделимыми. На первый взгляд раздел был произведен в ущерб интересам Олега Святославича, который не вернулся в Чернигов, где, как следует из дальнейшего летописного рассказа, сел на княжение его брат Давыд, более склонный к компромиссам и вплоть до своей смерти в 1123 г. регулярно демонстрировавший лояльность Святополку и Мономаху.

Со времени С.М. Соловьёва считалось, что он получил черниговский стол по праву старшинства^{155}, однако в последнее время получила распространение точка зрения П.В. Голубовского^{156}, развитая канадским ученым М. Дымником и другими исследователями, согласно которой старшинство среди сыновей Святослава Ярославича принадлежало не Давыду, а Олегу, но он был лишен стольного города своего отца по общему решению князей. Еще одна гипотеза, сформулированная А.В. Назаренко, предполагает, что на Любечском съезде Святославичи, получив волости своего отца, были лишены права наследования киевского стола, в качестве компенсации за который Мономах передал под управление Олега Курск^{157}.

Вопрос о принадлежности Курска обсуждается в историографии со времен полемики М.П. Погодина, считавшего Курск частью Переяславского княжества (то есть городом клана Всеволода Ярославича), с С.М. Соловьёвым, относившим его к территории Черниговского княжества (то есть считал городом клана Святослава Ярославича)^{158}. Информация из «Поучения» Мономаха о том, что его отец Всеволод, отправив его в первый поход в Ростов, сам отправился к Курску, равно как и свидетельство «Повести временных лет» о том, что сын Мономаха Изяслав отправился в поход на Муром из Курска, позволяют согласиться с первым предположением, однако более поздние сообщения позволяют предполагать, что в дальнейшем Курск мог перейти из рук Мономаха в руки Олега. Как заметил А.К. Зайцев, сын Олега Святославича Святослав Ольгович, по утверждению Ипатьевской летописи под 1149 г., назвал своей «отчиной» Курск с Посемьем, а также несколько других городских центров и территорий; перед этим, в 1135 г., сыновья Олега («Ольговичи») потребовали у сына Мономаха Ярополка, занимавшего в то время киевский стол, те волости, которые их отец держал при отце Ярополка, что и получили в 1136 г. На основании этого был сделан и утвердился в историографии вывод о том, что Курск был передан Владимиром Мономахом Олегу Святославичу, но при его преемниках он периодически возвращался под контроль Киева^{159}.

Если сам факт передачи Курска от переяславского князя к черниговским может рассматриваться как доказанный, то ответ на вопрос о том, за что именно этот город с «тянувшей» к нему территорией был передан Олегу, может быть не столь однозначным, как кажется на первый взгляд. Во-первых, нельзя исключать того, что Курск являлся компенсацией за отказ не только от киевского, но и от черниговского стола, который Олег занимал с 1094 по 1096 г., а затем уступил своему брату Давыду (что, как нам представляется, вполне соответствует политическим реалиям 1097 г.), а во-вторых, Владимир Мономах являлся отнюдь не единственным, кто уступил Олегу часть своих владений.

Что получил Олег на Любечском съезде вместо Чернигова, «Повесть временных лет» не сообщает, но, судя по тому, что полвека спустя, в 1149 г., его сын Святослав называл своей «отчиной» помимо Посемья с Курском еще и земли «Сновской тысячи» — территорию между реками Сновь и Десна на северо-восток от Чернигова, и земли дреговичей, расположенные на правом берегу Днепра, между Минском и Туровом, можно предположить, что для умиротворения Олега, по-видимому получившего из «наследства» Святослава Ярославича территорию собственно Северской земли (на которой в XII в. сложилось Новгород-Северское княжество), его двоюродные братья добавили по «куску» из своих «отчин», ибо Посемье принадлежало к переяславской волости Владимира Мономаха, а земли дреговичей — к туровской волости Святополка Изяславича. Столь обширные территориальные уступки могли быть продиктованы стремлением компенсировать Олегу отказ не только от Киева, но и от Чернигова, чтобы таким образом обеспечить возможность конструктивного сотрудничества с покладистым Давыдом. Младший из Святославичей, Ярослав, по всей видимости, получил на Любечском съезде Муромскую землю. Подобное распределение земель Святослава Ярославича отвечало интересам Мономаха и Святополка, не давая возможности усиливаться ни одному из бывших политических противников.

На Любечском съезде, который можно охарактеризовать как мирный конгресс Ярославова потомства, еще присутствует идея единства, но летописец уже вынужден считаться с политической реальностью последних десятилетий, когда стольные города, находящиеся во владении разных княжеских ветвей, становятся причиной кровопролитных междоусобий, предохранителем от которых становится идея владения волостями по «отчине», что в общих чертах восходит к разделу, осуществленному в 1054 г. Хотя идея единства «Русской земли» сохранялась еще долгое время, выражаясь прежде всего в коллективных действиях против половцев, предпринятых в начале XII в., с этого момента составлявшие ее ядро городские центры пошли самостоятельным политическим путем.

Надо отметить, что летописная запись о княжеском съезде в Любече менее подробна, чем другие статьи «Повести временных лет» за первую половину 90-х гг. XI в.: она поражает своей «протокольной» лаконичностью и не имеет даже календарной даты: это позволяет предполагать, что она написана гораздо позже описываемых в ней событий. По мнению Т.Л. Вилкул, статья могла быть подвергнута редактированию, на что указывают логические нестыковки в тексте^{160}. Данное предположение, с одной стороны, органично сочетается с одной из гипотез А.А. Шахматова, согласно которой летописный текст, созданный Сильвестром, был подвергнут редактированию в 1118 г. при формировании новой редакции «Повести временных лет» в окружении сына Мономаха Мстислава, а с другой стороны, подтверждается наличием в последующем рассказе об ослеплении теребовльского князя Василька Ростиславича трех слоев летописного текста, которые А.А. Гиппиус в 2008 г. атрибутировал соответственно составителям «Начального свода» и «редакций» «Повести временных лет» 1115–1116 и 1118 гг.^{161} Один из этих слоев, рассказывающий об ослеплении Василька Теребовльского по распоряжению владимиро-волынского и киевского князей, принадлежит некоему Василию, бывшему очевидцем некоторых из описанных событий; в нем долгое время видели священника, а в последнее время стали видеть монаха Печерского монастыря. Два других слоя, появившиеся несколько позже, касаются представления в этих событиях роли Владимира Мономаха и митрополита Николая.

Инициаторами интриги выступили дружинники («мужи») волынского князя (Василь, Туряк и Лазарь); им удалось убедить Давыда Игоревича в существовании заговора, направленного против него и киевского князя Святополка, организованного князем Васильком, к которому составитель «Повести временных лет», по всей видимости, добавил имя Владимира Мономаха (с целью, о которой мы скажем ниже). Давыд не только сам поверил в это, но и убедил князя Святополка, использовав для этого исчерпывающие аргументы: «Кто убил брата твоего Ярополка, а теперь злоумышляет против меня и тебя и соединился с Владимиром? Позаботься же о своей голове».

Как рассказывает автор повести, Давыд и Святополк стали зазывать Василька, возвращавшегося через Киев из Любеча, на княжий двор. Теребовльский князь хотел отказаться от приглашения Святополка, что послужило основанием для новых обвинений со стороны Давыда. «И сказал Давыд Святополку: “Видишь ли — не помнит о тебе, ходя под твоей рукой. Когда же уйдет в свою волость, сам увидишь, что займет все твои города — Туров, Пинск и другие города твои. Тогда помянешь меня. Но призови его теперь, схвати и отдай мне”. И послушался его Святополк, и послал за Васильком, говоря: “Если не хочешь остаться до именин моих (дня св. Михаила, в честь которого был крещен Святополк. — Д. Б.), то приди сейчас, поприветствуешь меня и посидим все с Давыдом”. Василько же обещал прийти, не зная об обмане, который замыслил на него Давыд».

Обвинения, выдвинутые Давыдом Игоревичем, были весьма серьезны: в его устах положение выглядело так, будто теребовльский князь вынашивает планы захвата «отчины» Святополка — Турово-Пинского княжества, где в разные годы правили его отец и старший брат, — еще более вопиющими они должны были выглядеть в свете только что провозглашенной Любечской доктрины: «каждый да держит отчину свою».

Когда Василько приехал с «малою дружиной» на княжеский двор, его встретил Святополк, а в избе к ним присоединился Давыд Игоревич. «И стал говорить Святополк: “Останься на праздник”. И сказал Василько: “Не могу остаться, брат: я уже и обозу велел идти вперед”. Давыд же сидел как немой. И сказал Святополк: “Позавтракай хоть, брат”. И обещал Василько позавтракать. И сказал Святополк: “Посидите вы здесь, а я пойду распоряжусь”. И вышел вон, а Давыд с Васильком сидели. И стал Василько говорить с Давыдом, и не было у Давыда ни голоса, ни слуха, ибо был объят ужасом и обман имел в сердце. И, посидев немного, спросил Давыд: “Где брат?”. Они же сказали ему: “Стоит на сенях”. И, встав, сказал Давыд: “Я пойду за ним, а ты, брат, посиди”. И, встав, вышел вон. И как скоро вышел Давыд, заперли Василька, — 5 ноября, — и оковали его двойными оковами, и приставили к нему стражу на ночь. На другое же утро Святополк созвал бояр и киевлян и поведал им, что сказал ему Давыд, что “брата твоего убил, а против тебя соединился с Владимиром и хочет тебя убить и города твои захватить”. И сказали бояре и люди: “Тебе, князь, следует заботиться о голове своей; если правду сказал Давыд, пусть понесет Василько наказание; если же неправду сказал Давыд, то пусть сам примет месть от Бога и отвечает перед Богом”. И узнали игумены и стали просить за Василька Святополка; и отвечал им Святополк: “Это все Давыд”. Узнав же об этом, Давыд начал подговаривать на ослепление: “Если не сделаешь этого, а отпустишь его, то ни тебе не княжить, ни мне”. Святополк хотел отпустить его, но Давыд не хотел, остерегаясь его». Поэтому на следующую ночь Василько был вывезен в оковах в маленький город, находившийся в десяти верстах от Киева, и заключен в «малой избе», где увидел торчина, точившего нож, и понял, что хотят его ослепить. «И вот вошли посланные Святополком и Давыдом Сновид Изечевич, конюх Святополков, иДмитр, конюх Давыдов, и начали расстилать ковер, и, разостлав, схватили Василька, и хотели его повалить; и боролись с ним крепко, и не смогли его повалить. И вот влезли другие, и повалили его, и связали его, и, сняв доску с печи, положили на грудь ему. И сели по сторонам доски Сновид Изечевич и Дмитр, и не могли удержать его. И подошли двое других, и сняли другую доску с печи, и сели, и придавили так сильно, что грудь затрещала. И приступил торчин, по имени Берендий, овчарь Святополков, держа нож, и хотел ударить ему в глаз, и, промахнувшись глаза, перерезал ему лицо, и видна рана та у Василька поныне. И затем ударил его в глаз, и исторг глаз, и потом — в другой глаз, и вынул другой глаз. И был он в то время как мертвый. И, взяв его на ковре, взвалили его на телегу, как мертвого, повезли во Владимир»^{162}.

Показательно, что в событиях 1097 г. устранение политического конкурента осуществляется не путем его физического устранения, а путем ослепления, внедрение которого в политическую практику стало следствием влияния Византии, где эта процедура часто использовалась для нейтрализации политических противников. Некоторые исследователи даже предполагали, что ослепление Василька явилось следствием интриг византийского правительства, для чьих интересов на Балканах мог представлять угрозу этот чересчур энергичный князь^{163}, со слов которого известно, что он намеревался совершить вторжение в подвластную Византии Дунайскую Болгарию. Таким образом, организаторы ослепления Василька, по сути дела, представляются как агенты «иностранного влияния», однако, на наш взгляд, этот вопрос можно прояснить проще.

Если вспомнить, что убийца Ярополка Изяславича нашел убежище у брата Василька, можно предположить, что Святополк имел некоторые основания для применения против него столь радикальных мер, хотя обвинение в попытке захвата Турово-Пинской земли стоит рассматривать как позднейшее дополнение. Сложнее понять мотивы Давыда Игоревича, который по приезде во Владимир заключил Василька на дворе какого-то Вакея под охраной тридцати человек и двух княжьих «отроков». По-видимому, князь долго не мог определиться с тем, как ему следует поступить со своим пленником.

Тем временем об этом преступлении стало известно, и оно вызвало соответствующую реакцию князей: «Владимир же, услышав, что схвачен был Василько и ослеплен, ужаснулся, заплакал и сказал: “Не бывало еще в Русской земле ни при дедах наших, ни при отцах наших такого зла”. И тут тотчас послал к Давыду и Олегу Святославичам, говоря: “Идите в Городец, да поправим зло, случившееся в Русской земле и среди нас, братьев, ибо нож в нас ввержен. И если этого не поправим, то еще большее зло встанет среди нас, и начнет брат брата закалывать, и погибнет земля Русская, и враги наши половцы, придя, возьмут землю Русскую”. Услышав это, Давыд и Олег сильно опечалились и плакали, говоря, что “этого не бывало еще в роде нашем”. И тотчас, собрав воинов, пришли к Владимиру. Владимир же с воинами стоял тогда в бору. Владимир же, и Давыд, и Олег послали мужей своих к Святополку, говоря: “Зачем ты зло это учинил в Русской земле и вверг нож в нас? Зачем ослепил брата своего? Если бы было у тебя какое обвинение против него, то обличил бы его перед нами, а, доказав его вину, тогда и поступил бы с ним так. А теперь объяви вину его, за которую ты сотворил с ним такое”. И сказал Святополк: “Поведал мне Давыд Игоревич: “Василь-ко брата твоего убил, Ярополка, и тебя хочет убить и захватить волость твою, Туров, и Пинск, и Берестье, и Погорину, а целовал крест с Владимиром, что сесть Владимиру в Киеве, а Васильку во Владимире”. А мне поневоле нужно свою голову беречь. И не я его ослепил, но Давыд; он и привез его к себе”. И сказали мужи Владимировы, и Давыдовы, и Олеговы: “Не отговаривайся, будто Давыд ослепил его. Не в Давыдовом городе схвачен и ослеплен, но в твоем городе взят и ослеплен”. И сказав это, разошлись. На следующее утро собрались они перейти через Днепр на Святополка, Святополк же хотел бежать из Киева, и не дали ему киевляне бежать, но послали вдову Всеволодову и митрополита Николу к Владимиру, говоря: “Молим, княже, тебя и братьев твоих, не погубите Русской земли. Ибо если начнете войну между собою, поганые станут радоваться и возьмут землю нашу, которую собрали отцы ваши и деды ваши трудом великим и храбростью, борясь за Русскую землю и другие земли приискивая, а вы хотите погубить землю Русскую”. Всеволодова же вдова и митрополит пришли к Владимиру, и молили его, и поведали мольбу киевлян заключить мир и блюсти землю Русскую и биться с погаными. Услышав это, Владимир расплакался и сказал: “Воистину отцы наши и деды наши соблюли землю Русскую, а мы хотим погубить”. И уступил Владимир мольбе княгини, которую почитал как мать, памяти ради отца своего, ибо сильно любил он отца своего и при жизни и по смерти не ослушивался его ни в чем; потому и слушал он ее как мать свою и митрополита также чтил за сан святительский, не ослушался мольбы его»^{164}. Нетрудно заметить, что в этом летописном рассказе инициатива приписывается Владимиру Мономаху, выступившему организатором коалиции, направленной против Святополка, которому инкриминировалось свершившееся преступление. Составитель этого рассказа довольно жестко относится к киевскому князю, заставляя его оправдываться перед двоюродными братьями и добавляя для большего унижения, что разъяснения, данные Святополком, не удовлетворили даже «мужей» Мономаха и Святославичей. По мнению А.А. Гиппиуса, этот фрагмент принадлежит не автору первоначального текста Василию, а его позднейшему редактору. Учитывая благожелательную тенденцию прежде всего по отношению к Мономаху, в этом редакторе, по-видимому, следует видеть выдубицкого игумена Сильвестра, работавшего над «Повестью временных лет» в 1116 г., когда уже существовала возможность официальной критики умершего к тому времени Святополка. Но текстологическая ситуация в данном случае осложняется предположением исследователя о том, что в этом тексте отразилась рука еще одного редактора, работавшего над «редакцией 1118 г.», который мог ввести в число действующих лиц митрополита Николая и вставить в текст панегирик Мономаху следующего содержания: «Владимир был полон любви: любовь имел он и к митрополитам, и к епископам, и к игуменам, особенно же любил монашеский чин и монахинь любил, приходивших к нему кормил и поил, как мать детей своих. Когда видел кого шумным или в каком постыдном положении, не осуждал того, но ко всем относился с любовью и всех утешал…» Как считает А.А. Гиппиус, этот пассаж может быть дополнением к финальной части рассказа о столкновении князей («Княгиня же, побывав у Владимира, вернулась в Киев и поведала все сказанное Святополку и киевлянам, что мир будет. И начали слать друг к другу мужей и помирились на том, что сказали Святополку: “Это козни Давыда, так ты иди, Святополк, на Давыда и либо схвати, либо прогони его”. Святополк же согласился на это, и целовали крест друг другу, заключив мир»), после которой продолжался «первоначальный текст» летописца Василия.

Василий же рассказывает следующее: «…Когда же Василько был во Владимире, в прежде названном месте, и приближался Великий пост, и я был тогда во Владимире, однажды ночью прислал за мной князь Давыд. И пришел к нему; и сидела около него дружина его, и, посадив меня, сказал мне: “Вот молвил Василько сегодня ночью Улану и Колче, сказал так: “Слышу, что идут Владимир и Святополк на Давыда; если бы Давыд меня послушал, то я бы послал мужей своих к Владимиру с просьбой воротиться, ибо я знаю, что сказать ему, — и он не пойдет дальше”. И вот, Василий, посылаю тебя, иди к Васильку, тезке твоему, с этими отроками и молви ему так: «Если хочешь послать мужей своих и если Владимир воротится, дам тебе любой город, который тебе люб, — либо Всеволожь, либо Шеполь, либо Перемышль»”. Я же пошел к Васильку и поведал ему все речи Давыда. Он же сказал: “Того я не говорил, но надеюсь на Бога. Пошлю к Владимиру, чтобы не проливали ради меня крови. Но то мне дивно, что дает мне город свой, но мой Теребовль — мое владение и ныне и в будущем”, что и сбылось, ибо вскоре он получил владение свое. Мне же сказал: “Иди к Давыду и скажи ему: «Пришли мне Кульмея, да пошлю его к Владимиру»”. И не послушал его Давыд, и послал меня опять сказать ему: “Нет тут Кульмея”. И сказал мне Василько: “Посиди немного”. И повелел слуге своему идти вон, и сел со мною, и стал мне говорить: “Вот слышу, что хочет меня выдать полякам Давыд; мало он насытился моей кровью, — хочет еще больше насытиться, отдав меня им. Ибо я много зла сделал полякам и еще хотел сделать и мстить за Русскую землю. И если он меня выдаст полякам, не боюсь я смерти, но скажу тебе по правде, что Бог на меня послал это за мою гордость: пришла ко мне весть, что идут ко мне берендеи, и печенеги, и торки, и сказал я себе: если у меня будут берендеи, и печенеги, и торки, то скажу брату своему Володарю и Давыду: дайте мне дружину свою младшую, а сами пейте и веселитесь. И подумал: на землю Польскую пойду зимою и летом, и завладею землею Польскою, и отомщу за Русскую землю. И потом хотел захватить болгар дунайских, и посадить их у себя. И затем хотел отпроситься у Святопол-ка и у Владимира идти на половцев — да либо славу себе добуду, либо голову свою сложу за Русскую землю. Других помыслов в сердце моем не было ни на Святополка, ни на Давыда. И вот, клянусь Богом и его пришествием, что не замышлял я зла братии своей ни в чем. Но за мое высокомерие низложил меня Бог и смирил”».

Разумеется, соседство с таким политически активным родственником было небезопасным для Давыда Игоревича, который, как выяснится чуть позже, поддерживал дружественные отношения с польским князем Владиславом Германом, чью землю Василько вместе с половцами опустошил в 1092 г. Кроме того, Давьщ мог претендовать на Теребовльскую волость Василька, которая при его предшественнике, видимо, входила в состав Волынской земли. Если учитывать все эти аспекты междукняжеских противоречий, становится понятным, почему волынский князь так быстро поверил интригам своих «мужей». Из рассказа Василька Василию выясняется и причина учиненной над ним расправы, связанная с тем, что волынский князь хотел выдать его полякам, хотя, по-видимому, имел на этот счет определенные сомнения.

Заметим, что и в рассказе Василия встречаются следы редакторского вмешательства, обусловленного вставкой дополнений о Владимире Мономахе: по тексту Василько вступает в переговоры с Давыдом, узнав о том, что на волынского князя ополчились Владимир и Святополк. Однако экспедицию на Волынь в действительности предпринял один Святополк, на которого данная задача была возложена коллективным решением князей. Из рассказа Василия следует, что первым о разрешении сложившейся ситуации задумался Давыд Игоревич, очевидно пытаясь найти выход из критического положения прежде, чем кто-либо из князей предпримет против него ответные действия.

В существующем виде рассказ Василия наводит на мысль, что Давьщ больше всего опасался Владимира Мономаха и даже предложил Васильку выступить посредником в переговорах с ним, обещая дать ему за это один из своих городов. Однако, как мы только что говорили, экспедиция против Давыда была поручена Святополку, а не Владимиру и состоялась она не весной 1098-го, а весной 1099 г. Учитывая эти фактические несоответствия, надо предположить, что предложение о посредничестве Василька не присутствовало в рассказе Василия, а появилось в процессе формирования текста «Повести временных лет». Это противоречие указывает на вторичность данного сюжета, имевшего целью возвеличивание Мономаха и дискредитацию его предшественника на киевском столе.

По всей видимости, Давыд Игоревич опасался вовсе не Святополка Изяславича, который ранней весной 1098 г. сам был вынужден обороняться за стенами Киева, и не Владимира Мономаха, который прямого отношения к волынским событиям 1098–1099 гг. не имел, а брата Василька Володаря. Но экспансионистские настроения, очевидно, одержали верх над пацифистскими и после Пасхи 1098 г. Давыд собрался захватить Теребовльскую волость. Так как Пасха 1098 г. приходилась на 28 марта, князь, вероятно, отправился в поход не ранее начала апреля. Таким образом, конечной целью устранения Василька с политической арены являлась экспроприация его владений, однако, встретившись у Божьска с войсками Володаря, Давыд заперся в городе, где был осажден перемышльским князем, который согласился снять осаду в обмен на освобождение Василька.

В летописи эти события описываются следующим образом: «…С приходом Пасхи, пошел Давыд, собираясь захватить Василькову волость; и встретил его Володарь, брат Васильков, у Божеска. И не посмел Давыд пойти против Василькова брата Володаря, и затворился в Божеске, и Володарь осадил его в городе. И стал Володарь говорить: “Почему, сотворив зло, не каешься в нем? Вспомни же, сколько зла натворил”. Давыд же стал обвинять Святополка, говоря: “Разве я это сделал, разве в моем это было городе? Я сам боялся, чтобы и меня не схватили и не поступили со мной так же. Поневоле пришлось мне пристать к заговору и подчиниться”. И сказал Володарь: “Бог свидетель тому, а нынче отпусти брата моего, и сотворю с тобою мир”. И, обрадовавшись, послал Давыд за Васильком, и, приведя его, выдал Володарю, и был заключен мир, и разошлись. И сел Василько в Теребовле, а Давыд пришел во Владимир». Вскоре после этого Ростиславичи вновь открыли военные действия против волынского князя: «И когда настала весна, пришли Володарь и Василько на Давыда и подошли ко Всеволожю, а Давыд затворился во Владимире. Стали они около Всеволожа, и взяли город приступом, и запалили его огнем, и побежали люди от огня. И повелел Василько иссечь их всех, и сотворил мщение над людьми неповинными, и пролил кровь невинную. Затем же пришли к Владимиру, и затворился Давыд во Владимире, а те обступили город. И послали к владимирцам, говоря: “Мы не пришли на город ваш, ни на вас, но на врагов своих, на Туряка, и на Лазаря, и на Василя, ибо они подговорили Давыда, и их послушал Давыд и сотворил это злодейство. А если хотите за них биться, то мы готовы, либо выдайте врагов наших”. Горожане же, услышав это, созвали вече, и сказали Давыду люди: “Выдай мужей этих, не будем биться из-за них, а за тебя биться можем. Иначе отворим ворота города, а ты сам позаботься о себе”. И поневоле пришлось выдать их. И сказал Давыд: “Нет их здесь”; ибо он послал их в Луцк. Когда же они отправились в Луцк, Туряк бежал в Киев, а Лазарь и Василь воротились в Турийск. И услышали люди, что те в Турийске, кликнули люди на Давыда и сказали: “Выдай, кого от тебя хотят! Иначе сдадимся”. Давыд же, послав, привел Василя и Лазаря и выдал их. И заключили мир в воскресенье. А на другое утро, на рассвете, повесили Василя и Лазаря, и расстреляли их стрелами Васильковичи, и пошли от города». Обратим внимание, что в тексте о том, что Давыд «затворился во Владимире» говорится два раза — до и после рассказа о взятии Всеволожа, — что позволяет квалифицировать этот сюжет как позднейшую вставку.

Как полагает А.А. Гиппиус, на этом рассказ летописца Василия заканчивается и далее повествование продолжает редакторский текст о войне Святополка с Давидом и Ростиславичами. Однако взгляд на сюжет о разорении Всеволожа как на позднейшую вставку позволяет выделить еще одно дополнение к авторскому тексту — осуждение поступка Володаря и Василька со ссылкой на библейскую книгу Второзаконие (XXXII, 41, 43): «Это второе отмщение сотворил он, которого не следовало сотворить, чтобы Бог был только мстителем, и надо было возложить на Бога отмщение свое, как сказал пророк: “И воздам месть врагам и ненавидящим меня воздам, ибо за кровь сынов своих мстит Бог и воздает отмщение врагам и ненавидящим его”». Эта цитата ранее являлась одним из аргументов, позволявших отнести Василия к представителям духовного сословия^{165}.

Показательно, что в рассказе Василия ответственность за инцидент возлагается не столько на Давида Игоревича, сколько на «мужей», в которых вслед за С.М. Соловьёвым следует видеть княжеских дружинников^{166}, а не представителей владимирской общины, так как горожане, во-первых, сами отказались защищать их от Ростиславичей, а во-вторых, заставили отступиться от них князя, бывшего, по всей видимости, их патроном. В то же время нельзя не заметить, что события 1098 г. продемонстрировали усиление во Владимире политического значения городского населения, в переговоры с которым (как до этого в Муроме и Рязани) были вынуждены вступать князья.

Автор «вторичного» слоя текста в статье 1097 г. (которым, как мы предположили, мог быть выдубицкий игумен Сильвестр) не забывал при случае использовать фигуру теребовльского князя с целью возвеличивания Владимира Мономаха. Вероятно, ему принадлежит не только инсинуация о том, что Василько после Любечского съезда мог объединиться с Владимиром против Давида и Святополка, но и не менее претенциозное предположение, будто Василько планировал отнять у Святополка Туров и Пинск, реальность которого вызывает сомнения. Иначе говоря, нарративная конструкция, сформированная редактором текста Василия, целенаправленно усложняет династический конфликт 1097–1100 гг., представляя в качестве одной из его предпосылок гипотетическое покушение на «отчинный» принцип распределения волостей, санкционированный Любечским съездом. Но зачем летописцу вообще понадобилось связывать воедино имена Василько и Мономаха, которые, как мы могли убедиться при дифференцированном подходе к тексту, в действительности слабо связаны между собой, поскольку роль переяславского князя в данном конфликте ограничивается организацией коалиции против Святополка?

Ответ становится очевиден, если принять во внимание, что осенью 1113 г., вскоре после своего вступления на киевский стол, Мономах устроил брак своего сына Романа с дочерью Володаря Ростиславича — племянницей Василька, что, безусловно, и поставило на повестку дня вопрос о том, чтобы запечатлеть в династическом конфликте 1097–1100 гг. Мономаха сперва как одного из «пострадавших», а затем как поборника справедливости и заступника Василька. При таком ракурсе освещения событий антагонистом Мономаха неизбежно должен был стать Святополк, который был причастен к интриге на начальном этапе ее развития, да и в дальнейшем, как мы узнаем об этом из «вторичного слоя» текста, с моральной точки зрения поступал далеко не самым лучшим образом.

После того как Василько и Володарь расправились с виновниками интриги и сняли осаду Владимира, ведение военных действий временно прекратилось, а несколько позже появилась перспектива урегулирования конфликта мирным путем. Когда в 1099 г. Святополк Изяславич вступил в переговоры со своим двоюродным братом Владиславом Германом, Давыд Игоревич решил воспользоваться этой возможностью, чтобы предотвратить вторжение киевского князя, к которому того обязывало обещание, данное под стенами Киева двоюродным братьям, и отправился искать помощи ко двору польского князя.

Согласно летописному рассказу, поляки обещали ему помогать и взяли у него золота 50 гривен, сказав ему: «“Пойди с нами к Берестью, ибо зовет нас Святополк на совет, и там помирим тебя со Святополком”. И, послушав их, Давыд пошел к Берестью с Владиславом. И стал Святополк в городе, а поляки на Буге, и стал переговариваться Святополк с поляками, и дал дары великие за Давыда. И сказал Владислав Давыду: “Не послушает меня Святополк, иди назад”. И пошел Давыд во Владимир, и Святополк, посоветовавшись с поляками, пошел к Пинску, послав за воинами. И пришел в Дорогобуж, и дождался там своих воинов, и пошел на Давыда к городу, и Давыд затворился в городе, надеясь на помощь от поляков, ибо сказали ему, что “если придут на тебя русские князья, то мы тебе будем помощниками”; и солгали ему, взяв золото и у Давыда и у Святополка. Святополк же осадил город, и стоял Святополк около города 7 недель; и стал Давыд проситься: “Пусти меня из города”. Святополк же обещал ему, и целовали они крест друг другу, и вышел Давыд из города, и пришел в Червен; а Святополк вошел во Владимир в великую субботу, а Давыд бежал в Польшу». Прогнав Давыда, Святополк «стал умышлять на Володаря и Василька, говоря, что “это волость отца моего и брата”; и пошел на них».

По всей видимости, киевский князь исходил из того, что волости, управляемые Ростиславичами, ранее входили в состав Волынской земли: с этой точки зрения его действия вписывались в сферу действия «отчинного» принципа наследования, но противоречили «гарантийному соглашению», которое, как выясняется из дальнейшего изложения событий, накануне открытия военных действий было заключено между Ростиславичами и Святополком. «Услышав это, Володарь и Василько пошли против него, взяв крест, который он целовал им на том, что “на Давыда пришел я, а с вами хочу иметь мир и любовь”. И преступил Святополк крест, надеясь на множество своих воинов. И встретились в поле на Рожни, исполчились обе стороны, и Василько поднял крест, сказав: “Его ты целовал, вот сперва отнял ты зрение у глаз моих, а теперь хочешь взять душу мою. Да будет между нами крест этот!”. И двинулись друг на друга в бой, и сошлись полки, и многие люди благоверные видели крест, высоко поднятый над Васильковыми воинами. Во время великого сражения, когда многие падали из обоих войск, Святополк, увидев, какой идет лютый бой, побежал и прибежал во Владимир. Володарь же и Василько, победив, остались стоять тут же, говоря: “Надлежит нам на своем рубеже стать”, и не пошли никуда».

Здесь мы видим противопоставление с моральной точки зрения действий Святополка и Ростиславичей, которое вряд ли было возможным при жизни киевского князя. Зато подобная критика задним числом была выгодна его преемнику, так как позволяла представить в более выгодном свете не только пострадавших князей, но и тесно связанного с ними в тот момент Мономаха. После поражения, нанесенного Ростиславичами, Святополк был вынужден перейти от экспансии к обороне, стремясь удержать хотя бы свое прежнее приобретение, Волынь, поэтому когда он оказался во Владимире вместе со своими союзниками — двумя сыновьями своего брата Ярополка и сыном черниговского князя Святославом (Святошей) Давидовичем, — то оставил в городе своего сына Мстислава, а другому сыну Ярославу поручил привлечь к борьбе с Ростиславичами венгерского короля Коломана. Ростиславичи были не в состоянии в одиночку противостоять формирующейся коалиции: в этой ситуации Володарь Ростиславич был вынужден вступить в союз с вернувшимся из Польши Давидом Игоревичем, который, оставив свою жену на попечение Володаря, взялся организовать отпор венграм, блокировавшим Перемышль, при помощи половецкого хана Боняка.

Согласно летописному рассказу, половцам удалось нанести сокрушительное поражение венграм, несмотря на их баснословное численное превосходство. После этого стратегическая инициатива перешла в руки Давыда; он захватил Сутейск и Червен, а затем осадил Владимир, во время осады которого 12 июня 1099 г. был убит сын Святополка Мстислав. По словам летописца, Мстислав затворился в городе с засадою из берестьян, пинчан, выгошевцев, а Давыд обступил город и делал частые приступы. «Однажды подступили к городу под башни, те же бились с городских стен, и была стрельба между ними, и летели стрелы, как дождь. Мстислав же, собираясь выстрелить, внезапно был ранен под пазуху стрелой, стоя на забралах стены, в скважину между досок, и свели его вниз, и в ту же ночь умер».

Приближенные скрывали кончину князя три дня, а затем объявили об этом на вече, однако, опасаясь гнева Святополка, горожане решили продолжать сопротивление и отправили к киевскому князю гонцов с просьбой о помощи. Святополк послал на Волынь своего воеводу Путяту, который объединился со Святославом, сыном Давыда Святославича, помогавшим Святополку в этой военной кампании. Судя по словам летописца, Святослав заключил соглашение с Давыдом Игоревичем, в соответствии с которым он должен был известить его о приближении войск Святополка. Но князь поступил наоборот: он схватил находившихся в Луцке «мужей» Давыда и напал на него вместе с Путятой.

«И пришли Святоша и Путята, августа в 5-й день, в полдень, когда Давыдовы воины окружали город, а Давыд спал; и напали на них, и начали рубить. И горожане выскочили из города и тоже стали рубить воинов Давыдовых, и побежали Давыд и Мстислав, племянник его. Святоша же и Путята взяли город и посадили посадника Святополкова Василя. И пришел Святоша в Луцк, а Путята в Киев». Однако после того как союзники разделились, Давыд вновь обратился за помощью к Боняку. «И пошли Давыд и Боняк на Святошу к Луцку, и осадили Святошу в городе, и сотворили мир. И вышел Святоша из города, и пришел к отцу своему в Чернигов. А Давыд захватил Луцк и оттуда пришел во Владимир, посадник же Василь выбежал, а Давыд захватил Владимир и сел в нем». Убрать его оттуда удалось лишь на следующий год по решению нового княжеского съезда, о котором подробно рассказывается под 1100 г.

«В тот же год братья сотворили мир между собою, Святополк, Владимир, Давыд, Олег в Уветичах, месяца августа в 10-й день. Того же месяца в 30-й день в том же месте собрались на совет все братья — Святополк, Владимир, Давыд, Олег, — и пришел к ним Игоревич Давыд и сказал им: “Зачем призвали меня? Вот я. У кого на меня обида?” И ответил ему Владимир: “Ты сам прислал к нам: “Хочу, братья, прийти к вам и пожаловаться на свои обиды”. Вот ты и пришел и сидишь с братьями своими на одном ковре — почему же не жалуешься? На кого из нас у тебя жалоба?” И не отвечал Давыд ничего. И стали братья на конях; и стал Святополк со своей дружиной, а Давыд и Олег каждый со своею отдельно. А Давыд Игоревич сидел в стороне, и не подпустили они его к себе, но особо совещались о Давыде. И, порешив, послали к Давыду мужей своих, Святополк Путяту; Владимир Орогостя и Ратибора, Давыд и Олег Торчина. Посланные же пришли к Давыду и сказали ему: “Так говорят тебе братья: “Не хотим тебе дать стола Владимирского, ибо бросил ты нож в нас, чего не бывало еще в Русской земле. И мы тебя не схватим и никакого зла тебе не сделаем, но вот что даем тебе — отправляйся и садись в Божском остроге, а Дубен и Чарторыйск дает тебе Святополк, а Владимир даст тебе двести гривен, и Давыд с Олегом двести гривен”».

Показательно, что обвинителем Давыда Игоревича на Уветическом съезде по летописному рассказу выступает Владимир Мономах, в то время как Святославичи и Святополк оказываются в тени переяславского князя. Между тем итоги династического конфликта 1097–1100 гг. оказались выгодны именно киевскому князю, сохранившему Волынь за своим сыном Ярославом, а Мономах не имел прямого отношения к волынской войне 1098–1099 гг. и никак не расширил своих владений. Так что, скорее всего, летописец сознательно преувеличил роль Мономаха, представив его «модератором» междукняжеского «конгресса» в ущерб Святополку, который не только получил Волынь, но в конце концов убедил других князей согласиться и со своими претензиями на Теребовльскую волость, после чего князья послали послов своих к Володарю со словами: «“Возьми брата своего Василька к себе, и будет вам одна волость, Перемышль. И если то вам любо, то сидите там оба, если же нет, то отпусти Василька сюда, мы его прокормим здесь. А холопов наших выдайте и смердов”. И не послушались этого ни Володарь, ни Василько»^{167}. Реализация принятого решения могла повлечь за собой новый междукняжеский конфликт.

Свидетельство о том, что соответствующие шаги все же предпринимались, мы находим в начале «Поучения» Мономаха, где сказано: «…Встретили меня послы от братьев моих на Волге и сказали: “Поспеши к нам, и выгоним Ростиславичей и волость их отнимем; если же не пойдешь с нами, то мы — сами по себе будем, а ты — сам по себе”. И ответил я: “Хоть вы и гневаетесь, не могу я ни с вами пойти, ни крестоцелование преступить”»^{168}. По-видимому, это произошло во время похода Мономаха к Ростову, упоминание о котором присутствует в перечне «путей и трудов» князя. По мнению С.М. Соловьёва, именно тогда сложился первоначальный вариант «Поучения», который был дополнен Мономахом после 1118 г., когда он закончил работу над перечнем своих «трудов и путей»^{169}.

Поскольку Мономах отказался поддержать силовую реализацию решения Уветического съезда в отношении Ростиславичей, другие князья так и не решились действовать в одиночку — по крайней мере, в летописной традиции нет даже намека на подобные намерения, хотя не исключено, что подготавливавшейся экзекуции помешал вовсе не отказ Мономаха, а совсем другие обстоятельства. Так, в «Повести временных лет» под 6609 (1100/01) г. сообщается: «…В тот же год поднял войну Ярослав Ярополчич в Берестье, и пошел на него Святополк, и застал его в городе, и схватил его, и заковал, и привел его в Киев. И просили за него митрополит и игумены, и умолили Святополка, и взяли с него клятву у гроба святых Бориса и Глеба, и сняли с него оковы, и пустили его». Во время военной кампании 1099 г. Ярослав был союзником Святополка; не исключено, что после этого он получил от дяди Берестье, но поднял мятеж, так как рассчитывал на туровский или волынский стол, каждый из которых мог рассматривать как свою «отчину». По всей видимости, Ярослав пользовался популярностью среди духовенства, помнившего, что его отец Ярополк строил в Киеве церковь Св. Петра и каждый год жертвовал десятую часть «от всего своего имения» церкви Св. Богородицы. Несмотря на то что иерархам удалось добиться освобождения Ярослава из заключения под условием принесения клятвы на гробницах св. Бориса и Глеба в Вышгороде, мятежный князь был оставлен в Киеве, откуда бежал 1 октября 6610 г., но в конце того же месяца был пойман Ярославом Святополчичем, вновь посажен в оковы и вскоре скончался (в той же летописной статье сообщается, что это произошло 11 августа).

Как с текстологической, так и с хронологической точки зрения летописные статьи 6609–6610 гг. представляют сложную компиляцию. По мнению С.В. Цыба, рассказ о злоключениях Ярослава Ярополчича имел хронологические границы по сентябрьскому календарному стилю, так как первое его пленение, имевшее место до заключения русскими князьями Саковского мира с половцами (15 сентября), отнесено к 6609 г., а бегство из Киева и повторный плен, датируемые октябрем, принадлежат к 6610 г.^{170} В то же время исследователь заметил, что в Ипатьевском списке «Повести временных лет» сообщение о смерти мятежного князя помещено после «дополнительного» известия о смерти польского князя Владислава Германа, согласно польским источникам скончавшегося 4 июня 1102 г.^{171} По всей видимости, при переводе на современное летосчисление мятеж Ярослава, его пленение Святополком Изяславичем в Берестье, доставку в Киев, освобождение под присягой, бегство из города и повторное пленение Ярославом Святополчичем на реке Нуре следует отнести к 1101 г., а кончину — к следующему, 1102 г., как предполагалось в текстологической реконструкции А.А. Шахматова, считавшего, что сообщение о смерти Владислава Германа выпало из протографа Лаврентьевского списка «Повести временных лет» по ошибке^{172}.

Возможно, именно мятеж Ярослава Ярополчича в конечном счете не только помешал планам Святополка Изяславича и его союзников по экспроприации владений Ростиславичей, но в итоге подтолкнул его к одному весьма интересному политическому демаршу, о котором в «Повести временных лет» сообщается под 6610 г., сразу за известием о неудачном бегстве Ярослава из Киева. «В том же году, месяца декабря (в Ипатьевском списке — месяца октября) в 20-й день, пришел Мстислав, сын Владимира, с новгородцами, ибо Святополк с Владимиром имел договор, что Новгороду быть за Святополком и посадить там сына своего, а Владимиру посадить сына своего во Владимире. И пришел Мстислав в Киев, и сели совещаться в избе, и сказали мужи Владимировы: “Вот прислал Владимир сына своего, а вот сидят новгородцы, пусть возьмут сына твоего и идут в Новгород, а Мстислав пусть идет во Владимир”. И сказали новгородцы Святополку: “Вот мы, княже, присланы к тебе, и сказали нам так: «Не хотим ни Святополка, ни сына его. Если же две головы имеет сын твой, то пошли его; а этого дал нам Всеволод, сами вскормили себе князя, а ты ушел от нас»”. И Святополк много спорил с ними, но они не захотели и, взяв Мстислава, пришли в Новгород»^{173}.

Со времени С.М. Соловьёва сложилось представление о том, что планировавшийся обмен волостями был выгоден Святополку Изяславичу, а не Владимиру Мономаху^{174}, интересам которого, напротив, отвечала строптивость новгородцев. Это предположение, несомненно заслуживающее внимания, тем не менее дает одностороннюю оценку сложившейся ситуации, никак не объясняя того обстоятельства, что еще в 1099 г. Святополк стремился овладеть территорией всей Волынской земли, а уже в 1101 г. готов был перевести своего сына Ярослава из Владимира в Новгород, который он сам оставил в 1088 г. ради княжения в Турове. На наш взгляд, изменение стратегических интересов Святополка связано с двумя обстоятельствами: во-первых, необходимостью мириться с соседством с Ростиславичами, владения которых урезать не удалось, вследствие чего поставленная Святополком цель (объединение всей «волости отца и брата») достигнута не была; во-вторых, необходимостью бороться с претензиями на «отчину» Ярослава Ярополчича, на что указывает реконструируемая последовательность событий. Так как договор о «рокировке» заключен вскоре после мятежа Ярослава, он вполне может рассматриваться в качестве одного из его следствий. Обмен волынского стола на новгородский мог, с одной стороны, вообще снять эту проблему для Святополка, а с другой, способствовать ослаблению позиций Мономаха на севере, где за ним осталась бы лишь Ростово-Суздальская земля.

Не вполне понятным является в настоящее время вопрос о судьбе Смоленска, последним упоминанием которого за XI в. является уже известное нам летописное свидетельство о том, что накануне Любечского съезда там сидел Давыд Святославич. П.В. Голубовский, опираясь на свидетельство «Поучения» Мономаха о его неоднократных походах к Смоленску между 1096 и 1107 г., и Ипатьевского списка «Повести временных лет» о построении в городе Мономахом в 1101 г. каменной церкви Св. Богородицы, счел, что в 1097 г., после ухода Давыда Святославича в Чернигов, Смоленск вернулся к Мономаху, управлявшему городом через посредство сына Святослава^{175}. Позднее В.Л. Янин в результате наблюдений за трансформацией перечня русских князей в поминальной записи, оставленной игуменом Даниилом, автором «Хождения» в Палестину, в иерусалимской обители Св. Саввы, отметил, что в списках III пространной редакции этого памятника (по классификации М.А. Веневитинова) присутствует имя князя Андрея-Мстислава Всеволодовича (отождествляющегося с Мстиславом — внуком Игоря Ярославича, который в летописной статье 6610 г. назван в числе участников похода на половцев), тогда как во II пространной редакции и в сокращенной редакции Б вместо него назван Федор-Мстислав Владимирович (сын Мономаха); из этого был сделан вывод о том, что в общем протографе всех редакций «Хождения» могли присутствовать имена обоих князей.

Проецирование этого предположения на теорию «лествичного порядка» наследования стольных городов привело В.Л. Янина к выводу о том, что упоминание Андрея-Мстислава после имени Федора-Мстислава, княжившего в Новгороде, указывает на его высокое положение среди русских князей, которое могло обеспечить ему княжение в Смоленске между 1103 и 1113 г.^{176} Однако, как отметил Л.В. Алексеев, в рамках этой гипотезы так и остается неясным, почему переяславский князь в этот период по-прежнему тесно связан со Смоленском и почему Андрей-Мстислав в итоге уступил смоленский стол одному из сыновей Мономаха Святославу Владимировичу, который, если верить Ипатьевскому списку «Повести временныхлет», княжил в Смоленске до 1113 г.^{177}

Обратившись к «Поучению», мы можем увидеть, что после сообщения об уже упоминавшемся походе Мономаха в Ростов, который, вероятно, имел место зимой 1100/01 гг., Мономах пишет: «И в течение трех зим мы ходили к Смоленску и [из Смоленска] я пошел к Ростову». По-видимому, речь идет о походах, предпринимавшихся в период с 1101/02 по 1103/04 г., так что в этот период Смоленск вряд ли мог принадлежать князю Андрею-Мстиславу. Сомнительно, чтобы Мономах отказался от него и позднее, так как в «Поучении» имеется еще одна запись следующего содержания: «И на зиму я к Смоленску пошел, и из Смоленска после Великого дня вышел, и Юрьева мать умерла»^{178}. Дата смерти жены Мономаха («Юрьевой матери» — то есть матери будущего Юрия Долгорукого, предпоследнего из сыновей Мономаха) известна по «Повести временных лет» (7 мая 1107)^{179},[3] значит, в «Поучении» Мономах говорил о зиме 1106/07 г., которую он провел в Смоленске, что вряд ли могло произойти, если бы этот город не был его собственным.

Кстати, под «Юрьевой матерью» вряд ли можно подразумевать уже известную нам дочь англосаксонского короля Гарольда Гиду. Как установил А.В. Назаренко, о смерти Гиды сообщается в синодике кёльнского монастыря Св. Пантелеймона, но там она помечена 11 марта (без указания года)[4], так что сыновей Мономаха — Юрия, родившегося в 1102 г. его брата Андрея, а возможно, и уже известного нам Романа следует считать детьми князя от его второго брака, в то время как сыновьями от первого брака с англосаксонской принцессой являлись Мстислав, Изяслав, Святослав, Ярополк и Вячеслав (обратим внимание, что все они получили в качестве «княжеских» имен славянские имена, в то время как их младшие братья получили в качестве «княжеских» имен имена греческих святых — Георгия, Романа и Андрея, — так что в данном случае прослеживается следование Владимира Мономаха двум антропонимическим традициям). Между сыновьями от первого и второго брака, разумеется, существовала и значительная разница в возрасте, упоминание о которой сохранилось в Ипатьевской летописи: когда в 1151 г. Юрий оспаривал право на Киев у своего племянника Изяслава Мстиславича и его союзника Вячеслава, то последний, отстаивая приоритет своих прав, приводил следующий аргумент: «Я тебя старше не малым, но многим [возрастом], я был уже бородат, когда ты родился»^{180}.

Сыновья Мономаха являлись деятельными участниками многочисленных кампаний против половцев, организатором которых переяславский князь выступил в начале XII в. Хроника русско-половецкого противостояния прослеживается по «Повести временных лет». Так, под 1101г. говорится о том, что Святополк, Владимир и Святославичи устроили съезд на Золотче, куда прибыли посланцы всех половецких князей с просьбой о мире, который был заключен 15 сентября у Сакова. Однако мир с половцами продолжался недолго. Уже под 1103 г. находим в летописи рассказ следующего содержания: «Вложил Бог в сердце князьям русским, Святополку и Владимиру, и собрались на совет в Долобске. И сел Святополк с дружиною своею, а Владимир со своею в одном шатре. И стала совещаться дружина Святополкова и говорить, что “не годится ныне, весной, идти, погубим смердов и пашню их”. И сказал Владимир: “Дивно мне, дружина, что лошадей жалеете, которыми пашут; а почему не подумаете о том, что вот начнет пахать смерд и, приехав, половчанин застрелит его стрелою, а лошадь его заберет, а в село его приехав, возьмет жену его, и детей его, и все его имущество? Лошади вам жаль, а самого не жаль ли?”. И ничего не смогла ответить дружина Святополка. И сказал Святополк: “Вот я готов уже”. И встал Святополк, и сказал ему Владимир: “Это ты, брат, великое добро сотворишь земле Русской”. И послали к Олегу и Давыду, говоря: “Пойдите на половцев, да будем либо живы, либо мертвы”. И послушал Давыд, а Олег не захотел того, сказав причину: “Нездоров”. Владимир же, попрощавшись с братом своим, пошел в Переяславль, а Святополк за ним, и Давыд Святославич, и Давыд Всеславич, и Мстислав, Игорев внук, Вячеслав Ярополчич, Ярополк Владимирович. И пошли на конях и в ладьях, и пришли пониже порогов, и стали в порогах у острова Хортицы. И сели на коней, а пехотинцы, выйдя из ладей, шли полем 4 дня и пришли на Сутень».

Эти строки демонстрируют нам, что в это время между окружением киевского и переяславского князей существовали определенные разногласия относительно политики против половцев. Можно сказать, что ситуация 1103 г. являлась зеркальным отражением ситуации 1093 г., когда Мономах выступал за достижение соглашения с половцами, а окружение Святополка настаивало на силовом варианте решения проблемы. Через десять лет положение переменилось: наученные горьким опытом, дружинники Святополка уже не стремились к сознательному обострению отношений с кочевниками. Стоит заметить, что после 1101 г. мы не встречаем в летописи сообщений о половецких набегах, так что возможно, киевские дружинники возражали еще и потому, что предложение Мономаха о нанесении превентивного удара по половцам предполагало нарушение мирного договора, заключенного в 1101 г. Из текста становится ясным, что Мономах вынашивал план создания широкой междукняжеской коалиции, хотя реализовать его в полной мере так и не удалось, поскольку Олег Святославич отказался участвовать в походе, сказавшись нездоровым. Трудно понять, действительно ли он принял подобное решение по состоянию здоровья или специально уклонился от участия в походе под этим предлогом, так как продолжал поддерживать тесные связи со степняками, но его отказ уже не имел столь решающего значения как в середине 1090-х гг., потому что в Чернигове сидел его брат Давыд, солидарный с внешнеполитической линией Святополка и Мономаха, которым, таким образом, удалось восстановить взаимодействие «триумвирата» правителей «Русской земли».

Превентивный удар по половцам оказался удачен. По свидетельству «Повести временных лет», «в день 4 апреля свершил Бог великое спасение, а на врагов наших дал нам победу великую. И убили тут в бою 20 князей: Урусобу, Кчия, Арсланапу, Китанопу, Кумана, Асупа, Куртка, Ченегрепу, Сурьбаря и прочих князей их, а Белдюзя захватили. После того сели братья совещаться, победив врагов своих, и привели Белдюзя к Святополку, и стал Белдюзь предлагать за себя золото, и серебро, и коней, и скот, Святополк же послал его к Владимиру. И когда он пришел, начал спрашивать его Владимир: “Знай, это клятва захватила вас! Ибо сколько раз, дав клятву, вы все-таки воевали Русскую землю? Почему не учил ты сыновей своих и род свой не нарушать клятвы, но проливали кровь христианскую? Да будет кровь твоя на голове твоей!”. И повелел убить его, и так разрубили его на части. И затем собрались братья все, и сказал Владимир: “Вот день, который даровал Господь, возрадуемся и возвеселимся в этот день, ибо Бог избавил нас от врагов наших, и покорил врагов наших, и сокрушил головы змеиные и передал достояние их людям русским”. Ибо взяли тогда скот, и овец, и коней, и верблюдов, и вежи с добычей и с челядью, и захватили печенегов и торков с вежами. И вернулись на Русь с полоном великим, и со славою, и с победою великою»^{181}.

Таким образом, «Русская земля» была избавлена от половецких нашествий на два года: следующее упоминание о столкновении с половцами мы находим в «Повести временных лет» под 1106 г., когда «воевали половцы около Зареческа, и послал на них Святополк Яня и Ивана Захарьича, козарина, и прогнали половцев, и полон отняли». Более подробную информацию о боевых действиях против половцев находим в «Поучении», где говорится: «И опять со Святополком мы гнались за Боняком, но… убили и не настигли их. И потом гнались за Боняком на Рось и не настигли его». Так как эта информация расположена перед упоминанием об уже известном нам походе Мономаха в Смоленск зимой 1106 г., можно заключить, что в «Повести временных лет» и «Поучении» говорится о военных действиях одного и того же года.

В мае 1107 г. по сообщению «Повести временных лет» Боняк захватил коней у Переяславля, а Мономах в «Поучении» писал, что, придя из Смоленска в Переяславль, к лету «собрал братью» — то есть, по всей видимости, устроил княжеский съезд, чтобы организовать сопротивление половцам. В «Поучении» говорится, что после повторного прихода Боняка к Кснятину «мы пошли за ним из Преяславля за Сулу, и Бог нам помог, полки их мы победили и взяли в плен лучших князей и после Рождества заключили мир с Аепою и, взяв у него дочь, пошли к Смоленску»^{182}. В «Повести временных лет» описание этих событий дано более подробно: «В том же году пришли Боняк, и Шарукан старый, и другие князья многие и стали около Лубна. Святополк же, и Владимир, и Олег, Святослав, Мстислав, Вячеслав, Ярополк пошли на половцев к Лубну, и в шестом часу дня перешли вброд через Сулу, и кликнули на них. Половцы же ужаснулись, со страху не могли и стяга поставить и бежали, похватав коней, а иные бежали пешие. Наши же стали рубить, гоня их, а других руками хватать, и гнали чуть не до Хорола. Убили же Таза, Бонякова брата, а Сутра захватили и брата его, а Шарукан едва убежал. Покинули половцы и обоз свой, который взяли русские воины месяца августа в 12-й день, и вернулись русские восвояси с победой великой».

Заключение мирного договора с половцами относится уже к следующему, 1108 г., когда «пошел Владимир, и Давыд, и Олег к Аепе и к другому Аепе и сотворили мир» и «взял Владимир за Юрия Аепину дочь, Осеневу внучку, а Олег взял за сына Аепину дочь, Гиргеневу внучку, месяца января в 12-й день»^{183}. К тому времени уже имелся прецедент заключения русско-половецких браков в роду Рюриковичей, который был создан Святополком Изяславичем, женившимся на дочери Тугоркана, но «двойной» брачный союз, теснее связавший русских князей с половецкой аристократией, был заключен впервые.

Возможно, это было сделано по инициативе Олега Святославича — для более прочного укрепления мира. Однако надо заметить, что этот мир, в отличие от соглашения 1101 г., был не всеобщим, а сепаратным, так как в нем не принимал участия Святополк Изяславич, да и из «Поучения» Мономаха известно, что достигнутое соглашение не привело к полному прекращению военных действий, так как после заключения мира он удалился в Ростов, а «придя из Ростова, вновь пошел на половцев, на [Урсобу], со Святополком» и потом «снова на Боняка к Лубну»^{184}. Так что, скорее всего, в результате переговоров 1108 г. русским князьям удалось примириться лишь с одной частью половецкой элиты, и это отнюдь не гарантировало безопасности их владений. Весной 1110 г. Святополк, Мономах и Давыд Святославич организовали новый поход на половцев, но, дойдя до Воиня, возвратились назад.

Более масштабное мероприятие было организовано в следующем году. Подробное его описание сохранилось в Ипатьевском списке «Повести временных лет»: «Вложил Бог Владимиру мысль в сердце понудить брата его Святополка пойти на язычников весною. Святополк же поведал дружине своей речь Владимира. Дружина же сказала: “Не время теперь губить смердов, оторвав их от пашни”. И послал Святополк к Владимиру, говоря: “Нам бы следовало съехаться и подумать о том с дружиной”. Посланцы же пришли к Владимиру и передали слова Святополка. И пришел Владимир, и собрались на Долобске. И сели думать в одном шатре Святополк с своею дружиною, а Владимир со своею. И после молчания сказал Владимир: “Брат, ты старше меня, говори первый, как бы нам позаботиться о Русской земле”. И сказал Святополк: “Брат, уж ты начни”. И сказал Владимир: “Как я могу говорить, а против меня станет говорить твоя дружина и моя, что он хочет погубить смердов и пашню смердов. Но то мне удивительно, брат, что смердов жалеете и их коней, а не подумаете о том, что вот весной начнет смерд этот пахать на лошади той, а половчин, приехав, ударит смерда стрелой и заберет лошадь ту и жену его, и гумно его подожжет. Об этом-то почему не подумаете?”. И сказала вся дружина: “Впрямь, воистину так оно и есть”. И сказал Святополк: “Теперь, брат, я готов [идти на половцев] с тобою”. И послали к Давыду Святославичу, веля ему выступать с ними. И поднялись со своих мест Владимир и Святополк и попрощались, и пошли на половцев Святополк с сыном своим Ярославом, и Владимир с сыновьями, и Давыд с сыном. И пошли, возложив надежду на Бога и на пречистую Матерь его, и на святых ангелов его. И выступили в поход во второе воскресенье Великого поста, а в пятницу были на Суле. В субботу они достигли Хо-рола, и тут сани побросали. А в то воскресенье пошли, когда крест целуют. Пришли на Псел, и оттуда перешли и стали на Голте. Тут подождали воинов, и оттуда двинулись на Ворсклу и там на другой день, в среду, крест целовали, и возложили всю надежду свою на крест, проливая обильные слезы. И оттуда прошли через много рек в шестую неделю поста. И прошли к Дону во вторник. И оделись в броню, и построили полки, и пошли к городу Шаруканю. И князь Владимир, едучи перед войском, приказал попам петь тропари, и кондаки креста честного, и канон святой Богородицы. И поехали они к городу вечером, и в воскресенье вышли горожане из города к князьям русским с поклоном, и вынесли рыбы и вино. И переспали там ночь. И на другой день, в среду, пошли к Сугрову и подожгли его, а в четверг пошли на Дон; в пятницу же, на другой день, 24 марта собрались половцы, построили полки свои и пошли в бой. Князья же наши возложили надежду свою на Бога и сказали: “Здесь нам смерть, да станем твердо”. И прощались друг с другом и, обратив очи к небу, призывали Бога вышнего. И когда сошлись обе стороны и была битва жестокая. Бог вышний обратил взор свой на иноплеменников с гневом, и стали они падать перед христианами. И так побеждены были иноплеменники, и пало множество врагов, наших супостатов, перед русскими князьями и воинами на потоке Дегея. И помог Бог русским князьям. И воздали они хвалу Богу в тот день. И наутро, в субботу, праздновали Лазарево воскресенье, Благовещенья день, и, воздав хвалу Богу, проводили субботу, и воскресенья дождались. В понедельник же Страстной недели вновь иноплеменники собрали многое множество полков своих и выступили, точно великий лес, тысячами тысяч. И обложили полки русские. И послал Господь Бог ангела в помощь русским князьям. И двинулись половецкие полки и полки русские, и сразились полк с полком, и, точно гром, раздался треск сразившихся рядов. И битва лютая завязалась между ними, и падали люди с обеих сторон. И стали наступать Владимир с полками своими и Давыд, и, видя это, обратились половцы в бегство. И падали половцы перед полком Владимировым, невидимо убиваемые ангелом, что видели многие люди, и головы летели на землю, невидимо отрубаемые. И побили их в понедельник страстной месяца марта 27. Избито было иноплеменников многое множество на реке Салнице. И спас Бог людей своих, Святополкже, и Владимир, и Давыд прославили Бога, давшего им победу такую над язычниками, и взяли полона много, и скота, и коней, и овец, и пленников много захватили руками»^{185}.

Этот летописный рассказ является составной частью пространных богословских рассуждений, первая часть которых сохранилась в летописи под 1110 г., где рассказывается о явлении ангела в виде огненного столпа над трапезной Печерского монастыря, что, по мнению его автора, предвосхищало победу русских войск над половцами, одержанную на Дону в 1111 г. Провиденциальный характер этих рассуждений был направлен на возвеличивание Владимира Мономаха, поскольку в конце статьи 1111г. говорилось: «Это ведь ангел вложил в сердце Владимиру Мономаху мысль поднять братию свою, русских князей, на иноплеменников. Это ведь, как мы сказали выше, видение видели в Печерском монастыре, будто стоял столп огненный над трапезницей, затем перешел на церковь и оттуда к Городцу, а там был Владимир в Радосыни. Вот тогда-то и вложил ангел Владимиру намерение идти в поход, и Владимир начал побуждать князей, как уже говорили»^{186}.

Эти строки красноречиво демонстрируют тот факт, что перед их автором стояла задача создания «культа личности» Мономаха — представление его в качестве лидера русских князей; эта задача станет ясной, если принять во внимание обстоятельства, при которых Мономах тринадцать месяцев спустя сел на киевский стол. Для сравнения: в «Поучении» сам Мономах говорит об этом событии скромнее: «…вновь мы пошли на Дон со Свято полком и с Давыдом, и Бог нам помог»^{187}.

В летописной традиции начала XII в., прошедшей через цензуру игумена Сильвестра, наблюдается стремление обеспечить Владимиру Мономаху превосходство над другими князьями, крайне необходимое с учетом того, что с момента оставления Мономахом черниговского стола происходит определенное сужение сферы его влияния в Южной Руси, в то время как Святополк, напротив, упрочивает свои позиции установлением контроля над Волынью, что позволяет ему сконцентрировать в своих руках большую часть «наследства» Изяслава Ярославича.

Правда, несмотря на это, Мономаху, по всей видимости, все же удалось сохранить лидирующие позиции в «Русской земле» в ситуации, сложившейся после Любечского съезда, что видно из перечня русских князей в «Хождении» игумена Даниила, где Василий-Владимир упомянут сразу после Михаила-Святополка, тогда как Давид Святославич назван только в 1-й полной редакции списков «Хождения» и в сокращенной редакции А (в остальных списках памятника, как показал В.Л. Янин, вместо него ошибочно назван княживший в Дорогобуже Давид Игоревич или Давид Всеславич, представитель семьи полоцких князей)^{188}. В рамках этой же тенденции, вероятно, стало возможным и упоминание Переяславля в тексте русско-византийских договоров 911 и 944 гг., греческие оригиналы которых, как полагает С.М. Каштанов, попали на Русь после приезда из Византии в декабре 1104 г. митрополита Никифора, и позднее были включены в текст «Повести временных лет»^{189}.

Мы уже говорили выше, что информация о существовании Переяславля в начале X в. не подтверждается данными археологии, так что упомянутая фальсификация, по всей видимости, была осуществлена именно по распоряжению Владимира Мономаха^{190} — для того, чтобы поднять престиж его «отчины», приравняв ее к Киеву и Чернигову. Такую операцию проще всего было осуществить настоятелю его семейного монастыря — выдубицкому игумену Сильвестру, — который, кстати сказать, по завершении работы над «Повестью временных лет» 1 января 1118 г. получил епископскую кафедру в том же Переяславле. Правда, в русско-византийских договорах 911 и 944 гг. Переяславлю отдается среди русских городов лишь третье место, тогда как в перечне русских князей из «Хождения» Даниила, составленном, как предполагается, в 1106–1107 гг., переяславскому князю принадлежит второе место. Но какое объяснение можно предложить расхождению между перечнем русских князей по Даниилу и списком городов «Русской земли» в тексте русско-византийских договоров, который был включен в летопись через несколько лет после того, как игумен написал свое «Хождение»?

На наш взгляд, информацию Даниила можно признать объективно отражающей политическую действительность начала XII в., если принять во внимание, что Владимир Мономах, утратив контроль над Черниговом, сохранил в своих руках остальные волости, перешедшие к нему от отца, в то время как «отчина» Святославичей распалась на три части с тремя самостоятельными князьями, что могло негативно сказаться на политическом значении князя Чернигова, которого в этом случае действительно мог отодвинуть на «задний план» князь Переяславля. Кроме того, это недоразумение можно объяснить и тем, что к тому моменту, как тексты договоров были включены в летопись, подчеркивание приоритета Переяславля перед Черниговом не имело большого смысла, поскольку Мономах в то время уже сидел в Киеве, а когда создавалось «Хождение» Даниила, Мономах еще не был киевским князем.

Отношения между двоюродными братьями омрачались скрытым соперничеством, информацию о котором мы находим в «Сказании о чудесах» князей-мучеников Бориса и Глеба, зафиксировавшем процесс становления и развития борисоглебского культа в Вышгороде, где была расположена усыпальница князей. По свидетельству «Сказания о чудесах», в 1101/02 г. Святополк Изяславич хотел обновить церковь, построенную в 1072 г. его отцом, говоря: «Не дерзну переносить с места на место [мощи святых]», но «не сбылся этот замысел по Божьему усмотрению и по воле святых мучеников». Между тем Владимир Мономах ночью втайне от Святополка оковал саркофаги Бориса и Глеба листами из позолоченного серебра. В 1111 г. каменную церковь Борису и Глебу воздвиг в Вышгороде Олег Святославич, неоднократно настаивавший на их перезахоронении там, однако его инициатива каждый раз наталкивалась на сопротивление Святополка, который, по утверждению составителя «Сказания», завидовал тому, что не он был строителем этой церкви. Вероятно, для киевского князя это был не только вопрос престижа, но и политического лидерства. Строителем деревянной церкви, освященной в 1072 г., был Изяслав Ярославич. Святополк так и не сумел построить новую церковь — вместо него это сделал Олег, задавшийся целью восстановить храм, заложенный при его отце Святославе, но рухнувший при Всеволоде. Если бы Святополк уступил ему инициативу в организации нового перезахоронения, этот акт мог нанести удар по его авторитету, который и без того оставлял желать лучшего. Лишь после смерти Святополка Олегу и Давыду удалось уговорить его преемника Мономаха организовать перенесение мощей в новый храм.

По свидетельству «Киево-Печерского патерика», во время своего княжения в Киеве Святополк «без вины искоренил до основания семьи знатных людей, отняв у многих имения», а так как игумен Печерского монастыря Иван «обличал его жажду богатства и насилие», то Святополк приказал заточить его в Турове, и, если бы против этого не выступил Владимир Мономах, он бы не так скоро возвратил игумена с почестями обратно в монастырь^{191}. Правда, позднее между князем и монастырем состоялось примирение: согласно утверждению, которое приведено в «Повести временных лет» под 1107 г., Святополк, «когда шел на войну или куда-нибудь, то сперва поклонившись гробу Феодосиеву и молитву взяв у игумена Печерского, только тогда уже отправлялся в путь свой», а в 1108 г. киевский князь даже оказал содействие установлению общерусского почитания Феодосия, но нормализация отношений с печерскими монахами вряд ли принесла ему популярность в глазах киевлян, потому как после кончины Святополка в Киеве разыгрались события, способствовавшие утверждению на столе Мономаха.