Княжение в Киеве

По свидетельству Ипатьевского списка «Повести временных лет» киевский князь заболел весной 1113 г., после Пасхи: «А скончался благоверный князь Михаил, которого звали Святополком, месяца апреля в 16 день за Вышгородом, привезли его в ладье в Киев, и привели в надлежащий вид тело его, и возложили на сани. И плакали по нему бояре и дружина его вся; отпев над ним полагающиеся песни, похоронили в церкви святого Михаила, которую он сам построил. Княгиня же его щедро разделила богатство его по монастырям, и попам, и убогим, так что дивились люди, ибо такой щедрой милостыни никто не может сотворить. После того на десятый день устроили киевляне совет, послали к Владимиру, говоря: “Пойди, князь, на стол отчий и дедов”. Услышав это, Владимир много плакал и не пошел, горюя по брате. Киевляне же разграбили двор Путяты тысяцкого, напали на евреев, разграбили их имущество. И послали вновь киевляне к Владимиру, говоря: “Пойди, князь, в Киев; если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет, что не только Путятин двор или сотских, но и евреев пограбят, а еще нападут на невестку твою, и на бояр, и на монастыри, и будешь ты ответ держать, князь, если разграбят и монастыри”. Услышав это, Владимир пошел в Киев»^{192}.

Еще одна, менее подробная репрезентация событий дана в «Сказании о чудесах», где говорилось, что после смерти Святополка «наступил раздор, и среди людей началась крамола, и поднялся ропот. Тогда собрались все люди, в первую очередь самые старшие и знатные мужи, и, пойдя от собрания всех людей, просили Владимира, чтобы он пришел и утишил крамолу. И, придя в Киев, усмирил он мятеж и людское волнение и принял княжение над Русской землей»^{193}.

Некоторые исследователи склонялись к тому, чтобы, противопоставляя эти тексты, приписывать инициативу призвания Мономаха тому или иному слою киевского общества. Так, М.С. Грушевский первоначально полагал, что инициатива приглашения Мономаха исходила от киевлян, а позднее — приписал эту инициативу аристократии^{194}. Эволюцию в обратном направлении претерпели взгляды И.Я. Фроянова, который сначала трактовал призвание Мономаха как совместную акцию аристократии и городской общины, а позднее — только как волеизъявление горожан^{195}.

М.Д. Присёлков, следуя за второй точкой зрения Грушевского, высказал предположение, что летописное свидетельство о приглашении Владимира на княжение всеми киевлянами малодостоверно, и предполагал, что действительности более соответствует информация «Сказания о чудесах», где инициаторами приглашения Владимира выступают представители киевской знати. Эта тенденция была подхвачена И.И. Смирновым, Б.А. Рыбаковым, П.П. Толочко и другими советскими историками, под пером которых Владимир Мономах превратился в ставленника киевского боярства^{196}.

Существовала и альтернативная интерпретация событий, в большей степени базирующаяся на рассказе Ипатьевской летописи, сторонники которой (Н.М. Карамзин, С.М. Соловьёв, В.И. Сергеевич, И.А. Линниченко и др.)^{197} предполагали, что призвание на княжение Мономаха было организовано киевскими горожанами. Наконец, была предложена и третья точка зрения, вокруг которой консолидировались исследователи, рассматривавшие факт призвания в Киев Мономаха как совместную акцию знати и горожан (А.Е. Пресняков, Б.Д. Греков, Л.В. Черепнин и др.)^{198}.

Характеристика киевского восстания 1113 г. как «революции», восходящая к М.С. Грушевскому и М.Н. Покровскому^{199}, способствовала появлению гипотез о том, что инициаторами приглашения в Киев Мономаха являлись «демократические элементы», наполненные «революционным духом», к которым перед лицом беспорядков примкнули «церковные чины» и «представители высших классов», — самое удивительное заключалось в том, что автором подобного представления, наполненного марксистской риторикой, являлся преподававший в Йельском университете Г.В. Вернадский^{200}.

В этом диапазоне исследовательских оценок киевских событий 1113 г. трудно понять, какие политические силы привели Владимира Мономаха на киевский стол. Прежде всего, следует обратить внимание на то, что вряд ли стоит противопоставлять друг другу информацию из Ипатьевского списка «Повести временных лет» и «Сказания о чудесах», поскольку оба этих памятника сложились в княжение Мономаха и в любом случае отражают «промономаховскую» тенденцию интерпретации событий. В «Повести временных лет» с одной стороны фигурирует политически пассивное окружение Святополка («бояре» и «дружина»), оплакивавшее его кончину, а с другой стороны — политически активное городское население (киевляне), которые на «совете» решают отправить делегацию в Переяславль к Мономаху[5], дабы призвать его на стол «отца и деда». Мономах, по-видимому, не сразу решился принять предложение делегатов.

По всей видимости, в тот момент, когда киевская делегация находилась в пути, ситуация в Киеве внезапно обострилась: был разграблен двор тысяцкого Путяты и начались грабежи дворов, принадлежавших евреям. Так как переяславский князь не спешил прибыть в Киев, киевляне отправили к нему новую делегацию, которая стала запугивать Мономаха усилением беспорядков. Решающим аргументом, заставившим его поторопиться, по всей видимости, стала угроза возложения на него ответственности за возможное разграбление монастырей. В «Сказании о чудесах» акцентируется внимание на том, что вокняжения Владимира в Киеве желали «все люди», но более всего «самые старшие и знатные» или (согласно оригинальному тексту) «большие и нарочитые мужи». Это позволяет предположить, что интересы городских масс в данном случае совпадали с интересами «нарочитых мужей», поскольку и те и другие рассматривали Владимира Мономаха как гаранта социальной стабильности в Киеве. Но если и «люди» и «нарочитые мужи», по сути дела, желали одного и того же, кто же начал устраивать грабежи в городе?

Надо думать, что к восстанию, возникшему в сложившемся вакууме власти, оказались причастны не все киевляне, а только те, которые были недовольны экономической политикой Святополка. Этим радикально настроенным элементам киевского социума противостояли более умеренные слои населения, использовавшие обострение ситуации для воздействия на переяславского князя, которого с политической точки зрения можно назвать ставленником «консервативного лагеря», стремившегося к сохранению общественного порядка, хотя трудно сказать, насколько этот лагерь был социально дифференцирован, поскольку под определением «киевляне» на протяжении XI в. на страницах «Повести временных лет» в большинстве случаев подразумевалась совокупность городского населения в целом.

Но это далеко не единственный вопрос, вытекающий из анализа киевского восстания 1113 г., так как для полноты картины предстоит решить вопрос о правомерности действий киевлян с точки зрения междукняжеских отношений. Здесь также существует несколько конкурирующих точек зрения. Сторонники одной из них (В.Н. Татищев, Н.М. Карамзин, С.М. Соловьёв, М.К. Любавский, И.И. Смирнов, Б.А. Рыбаков, П.П. Толочко и др.)^{201} предполагают, что приоритетные права на киевский стол (по так называемому принципу родового старшинства) принадлежали одному из Святославичей, а сторонники другой (М.М. Щербатов, В.И. Сергеевич, М.С. Грушевский, И.У. Будовниц, А.П. Толочко, и др.)^{202} считают, что эти права (в соответствии с «отчинным» принципом замещения столов) должны были принадлежать сыну Святополка, волынскому князю Ярославу. И в том, и в другом случае Владимира Мономаха следовало бы рассматривать как узурпатора киевского стола, однако источники не дают оснований усомниться в легитимности его вокняжения. Напротив, в Ипатьевском списке «Повести временных лет» мы читаем: «Владимир Мономах сел в Киеве в воскресенье. Встречали же его митрополит Никифор с епископами и со всеми киевлянами с честью великой. Сел он на столе отца своего и дедов своих, и все люди были рады, и мятеж утих»^{203}.

Несмотря на это, в историографии все же обсуждался вопрос о существовании в Киеве «прочерниговской» партии, во главе которой якобы стоял тысяцкий Святополка Путята. Подобное предположение восходит к авторской интерпретации событий 1113 г. В.Н. Татищевым во второй редакции «Истории Российской», которое мы приводим ниже с нашим курсивом.

«Киевляне по всеобщем избрании на великое княжение Владимира немедля послали к нему знатнейших людей просить, чтоб, пришед, приял престол отца и деда своего. Владимир же, уведав о смерти Святополка, вельми опечалися и горько о нем плакал, зане имели между собою любовь, яко родные братья; но в Киев идти не хотел, рассуждая, что Святославичи Давид и Олег, яко старейшего брата дети, могут войну противу его начать, и потому к ним послал, желая о том договор бесспорный учинить. Киевляне же, не желая иметь Святославичев, возмутилися и разграбили домы тех, которые о Святославичах старались: первее дом Путяты тысяцкого, потом жидов многих побили и домы их разграбили за то, что сии многие обиды и в торгах христианам вред чинили. Множество же их, собравшись к их синагоге, отгородясь, оборонялись, елико могли, прося времени до прихода Владимирова. Вельможи же киевские, видя такое великое смятение и большего опасаясь, едва уговоря народ, послали второе ко Владимиру, прося, чтоб немедля пришел и народ мятущейся успокоил, объявляя, если не ускорит пришествием, то будет опасность, как бы невестку твою великую княгиню, бояр, церкви и монастыри не разграбили, и ежели то учинится, то никто, кроме тебя, ответа пред Богом дать не должен. Владимир, услышав сие, вельми ужаснулся и вскоре послал обо всем возвестить Святославичам, сам же пошел в Киев, и когда приблизился в воскресенье, апреля 20, встретили его за градом народ многочисленный, потом бояре тоже у врат града; митрополит Никифор с епископами и причтом церковным прияли его с честию и радостию великою и проводили до дому княжеского»^{204}.

Отдельные элементы реконструкции, созданной Татищевым, получили дальнейшее развитие в трудах исследователей. Например, С.М. Соловьёв писал, что «Мономах, узнав о смерти Святополка, много плакал и не пошел в Киев: если по смерти Всеволода он не пошел туда, уважая старшинство Святополка, то ясно, что и теперь он поступал по тем же побуждениям, уважая старшинство Святославичей. Но у киевлян были свои расчеты: они разграбили двор Путяты тысяцкого за то, как говорит одно известие, что Путята держал сторону Святославичей, потом разграбили дворы сотских и жидов». Ему вторил П.В. Голубовский, считавший, что «между киевскими боярами были сторонники Ольговичей, между которыми известен Путята; но под влиянием недавней борьбы с Черниговом, партия, противная ему, была гораздо сильнее. Она ограбила двор Путяты и призвала Мономаха»^{205}. Позднее эту идею воспроизвели И.И. Смирнов и И.Я. Фроянов^{206}, невзирая на то, что летописным материалом она не подтверждается.

Комментируя участь тысяцкого Путяты, чей двор был разграблен восставшими в первую очередь, приходится ограничиваться предположением о том, что тысяцкий стал жертвой своей близости к князю Святополку, а не к Святославичам. Отсутствуют в текстах также и указания на то, чтобы после смерти Святополка в какие-нибудь переговоры со Святославичами вступал и сам Мономах.

Учитывая то, что источники не содержат информации о реакции представителей старших ветвей потомства Ярослава, часть исследователей пыталась найти объяснение этому феномену. Как считал Д.Я. Самоквасов, «в 1113 г., по смерти Святополка, Киев должен был перейти к старшему из Святославичей, если бы Святослав, вопреки завещанию Ярослава I, не захватил великокняжеский стол силой и не скончался прежде старшего брата Изяслава, которому законно, по праву, наследовал Всеволод; сын Всеволода, Владимир Мономах, является таким образом законным наследником Святополка».

Сходные рассуждения можно найти и у Д.И. Иловайского, который писал: «Ближайшее право на великокняжеский стол имели Святославичи, Давыд или Олег; впрочем, старшинство их было спорное, так как их отец Святослав насильно отнял Киевский стол у своего брата Изяслава и умер при его жизни. Вопрос был решен голосом народным, который единодушно указывал на Владимира Мономаха, в действительности уже давно стоявшего во главе русских князей; а Святославичи были нелюбимы, особенно за свою дружбу с Половцами и многие разорения, причиненные ими Русской земле»^{207}.

Эта тенденция получила наиболее законченное оформление в предположениях А.В. Назаренко об устранении Святославичей от наследования киевского стола, которое исследователь приурочивает к Любечскому съезду, и о том, что порядок наследования киевского стола мог быть предварительно урегулирован соглашением между Мономахом и Святополком^{208}.

Аргумент об устранении Святославичей от реализации наследственных прав на Киев, к сожалению, продолжает основываться лишь на молчании источников, а вот аргумент о достижении предварительного соглашения между Мономахом и Святополком имеет чуть больше оснований, если принять во внимание, что в 1112 г. был заключен династический брак между Ярославом Святополчичем и внучкой Владимира Мономаха (дочерью Мстислава Новгородского).

По свидетельству Ипатьевского списка «Повести временных лет», в тот год «Ярослав, сын Святополка, ходил на ятвягов и победил их; и, возвратясь с войны, послал в Новгород, и взял себе в жены дочь Мстиславову, внучку Владимирову, мая 12, а приведена была июня 29». Но только этим браком события не исчерпывались, так как далее в летописи читаем: «В том же году повели Евфимию Владимировну в Венгрию за короля»^{209}.

Здесь речь идет об одной из дочерей Мономаха, которую выдали замуж за венгерского короля Коломана (1095–1114), бывшего союзником Святополка во время волынской кампании 1098–1099 гг. (возможно, именно в связи с этим поводом Владимир Мономах обратился к митрополиту Никифору за разъяснениями о католической — латинской — вере, следствием чего стало написанное митрополитом так называемое «Послание на латину» с критикой католических обрядов). Несколькими годами ранее Святополк сам породнился с королевским домом Арпадов, когда в 1104 г. его дочь Предславу, по свидетельству «Повести временных лет», выдали замуж за венгерского королевича.

Установление тесных родственных связей между потомством Святополка и Владимира в 1112 г. наводит на мысль, что заключение брака между волынским князем и внучкой Мономаха, являвшегося неприемлемым по церковным канонам из-за близкой степени родства между новобрачными, могло быть необходимым для урегулирования вопроса о преемстве киевского стола. Не исключено также, что в это же время с подачи Святополка мог быть заключен брак дочери Мономаха и венгерского короля, который оказался неудачным и вскоре распался[6].

Тесное династическое сотрудничество киевского и переяславского князей накануне 1113 г. позволяет хотя бы отчасти объяснить отсутствие свидетельств о реакции волынского князя Ярослава на тот факт, что не он, а Владимир Мономах был призван на киевский стол по смерти отца. Только из глухого сообщения Яна Длугоша, не подтвержденного, впрочем, русскими источниками, можно заключить, что Ярослав мог находиться в Киеве, откуда после интронизации Владимира отбыл «в свое Владимирское княжество»^{210}. Но и этот сомнительный факт, даже если принять его за достоверный, позволяет предполагать отсутствие разногласий по вопросу о наследовании. К подобному предположению подталкивает и то, что киевляне, решив обратиться к Владимиру после смерти Святополка, как кажется, не обсуждали другие кандидатуры на освободившуюся «вакансию».

На первый взгляд их поступок может казаться беспрецедентным, но, если допустить, что Мономаху удалось предварительно каким-то образом урегулировать вопрос реализации своих прав на киевский стол с представителями старших ветвей, его вокняжение можно считать вполне законным, что косвенно подтверждает участие митрополита Никифора в церемонии встречи переяславского князя в Киеве. В то же время, несмотря на явное стремление Мономаха к лидерству среди русских князей, из письменной традиции в период его киевского княжения исчезает упоминание о приоритете «старейшинства», актуальное для историописания конца XI — начала XII в. («Чтение о житии и погублении Бориса и Глеба»; «Житие» Феодосия Печерского»; фрагменты «Повести временных лет», относимые к «Начальному своду»), которое вновь появится в летописях лишь в середине XII в.

Это позволяет предположить, что, даже заняв «стол отца и деда», Владимир Всеволодович не мог претендовать на генеалогическое «старейшинство» среди внуков Ярослава и использовать его в политических целях. Но после смерти Мономаха в 1125 г. генеалогический приоритет становится основанием для последовательной передачи киевского стола на протяжении четырнадцати лет уже в его собственной семье, так что, по-видимому, можно говорить лишь о временном кризисе доктрины в его княжение. Тем не менее, как заметил С.М. Соловьёв, «он своим правлением показал, каковы долженствовали быть на самом деле отношения младших членов рода к старшему и как, при общем владении, мог быть сохранен наряд»^{211}, а А.Е. Пресняков считал возможным утверждать, что Мономах «впервые осуществил на деле идею старейшинства в земле русской»^{212}.

Об отношении к этой идее самого Владимира Мономаха мы можем догадываться лишь по цитате из Василия Великого, которую он приводит, наставляя своих читателей в «Поучении»: «Ибо как Василий учил, собрав юношей: иметь душу чистую и непорочную, тело худое, беседу кроткую и соблюдать слово Господне: “Есть и пить без шума великого, при старых молчать, премудрых слушать, старшим покоряться, с равными и младшими любовь иметь, без лукавства беседуя, а побольше разуметь…”»^{213}, однако трудно сказать, выступает ли здесь Мономах поборником идеи христианского смирения или же «подсознательно» скрывает за этими строками свое отношение к доктрине о приоритете «старейшинства».

В исторической литературе встречаются утверждения о том, что из-за своей приверженности к этому принципу Владимир Мономах сначала отказался от предложения занять киевский стол, почему, собственно, и потребовалось посылать к нему делегацию из Киева во второй раз. Эти утверждения восходят к уже известной нам реконструкции В.Н. Татищева, которую поддержали некоторые исследователи, начиная с Н.М. Карамзина (например, В.И. Сергеевич даже полагал, что отказ Мономаха от Киева был «решительный»)^{214}.

Однако более близким к истине оказался М.П. Погодин, который, комментируя реконструкцию событий, данную Карамзиным, справедливо замечал: «Из летописи не видим, чтоб Владимир отказывался: он только не шел немедленно; следовательно, кажется, нет нужды и объяснять его отказ»^{215}. С.М. Соловьёв, в «Истории отношений между князьями Рюрикова дома» писавший, что Мономах от предложения киевлян отказался, во втором томе своей «Истории России с древнейших времен» занял более осторожную позицию, написав, что «Мономах, узнав о смерти Святополка, много плакал и не пошел в Киев»^{216}. В современной историографии точка зрения М.П. Погодина была актуализирована И.Я. Фрояновым, который писал, что из слов летописца о скорби Владимира Мономаха по брате «никак не вытекает, будто он напрочь отказывался ехать в Киев»^{217}.

Максимум, о чем позволяет говорить текст Ипатьевского списка «Повести временных лет», так это о том, что Мономах не торопился прибыть в Киев, но было ли подобное промедление сознательным или нет, насколько оно являлось продолжительным, точно установить невозможно, принимая во внимание тот факт, что следующий спорный момент заключается в определении даты вокняжения Мономаха на киевском столе.

В так называемой Суздальской летописи, которая является продолжением «Повести временных лет» по Лаврентьевскому и сходным с ним спискам, сообщается, что Мономах вокняжился на «столе отца и деда» в «день недельный» (то есть воскресенье), 20 апреля^{218}. Эта дата принимается большинством исследователей. Однако в Ипатьевской летописи, как мы могли убедиться выше, говорится, что первое посольство киевлян к Мономаху было отправлено на десятый день после смерти Святополка (то есть 26 апреля), а так как вскоре произошли волнения в Киеве, вызвавшие отправку второго посольства к Мономаху, то, следуя этому «сценарию», вокняжение Мономаха на киевском столе (которое здесь также относится к воскресенью) должно было состояться не ранее 4 мая.

Учитывая то, что вакантный период был насыщен событиями, следовало бы предпочесть «сценарий» Ипатьевской летописи. В его рамках можно предположить, что киевляне обратились к Мономаху только по истечении девятидневного траура, во время которого тело Святополка было доставлено в Киев из Вышгорода и погребено в церкви Архангела Михаила, а в течение следующих пяти или шести дней сначала одна, а затем другая киевская делегация добиралась до Мономаха и вели с ним переговоры, убеждая как можно скорее прибыть в Киев. Однако безоговорочному принятию такого «сценария» событий препятствует тот факт, что в поздних копиях Ипатьевского списка (Хлебниковском списке XVI в. и Погодинском списке XVII в.), говорится, что «совет» киевлян состоялся не на «десятый день» после смерти Святополка, а «в 17-й день» апреля месяца, так что гипотетически нельзя исключать вероятность того, что в данном случае мы можем иметь дело с опиской переписчика, допустить которую не составляло большого труда, учитывая тот факт, что цифры обозначались в древнерусских текстах буквенными комбинациями.

Не менее запутанным остается вопрос о мерах, предпринятых Владимиром Мономахом после вокняжения в Киеве. Сохранился документ, известный как «Устав Владимира Всеволодовича», читающийся в составе так называемой Пространной Русской правды (ст. 53), появление которого еще дореволюционные исследователи связывали с киевскими событиями 1113 г.

В «преамбуле» документа сообщалось следующее: «…по Святополке, созвав дружину свою на Берестовом, — Ратибора, киевского тысяцкого, Прокопия, тысяцкого белгородского, Станислава, переяславского тысяцкого, Нажира, Мирослава, Иванка Чудиновича, мужа Олега, — и установили брать до третьего реза, если кто возьмет куны в треть; если кто возьмет 2 реза, [после] того ему [можно] взять исто; если же возьмет три реза, то исто ему не взять»^{219}.

Выражаясь современным языком, данные нормы были призваны урегулировать порядок погашения процентов по кредитам, однако интерпретация этих норм имеет в исторической литературе значительные расхождения. По М.Н. Тихомирову, «Устав» регулировал порядок взимания «третного процента» («если кто возьмет куны в треть») — то есть процента за третью часть года. Позднее И.Я. Фрояновым было высказано предположение о тождестве «третного» и годового процента^{220}.

При расчетах исследователи обычно исходят из формулы В.О. Ключевского, предполагавшей, что величина «реза» в том случае, если «куны» брались «в треть», составляла 50 процентов годовых. Так, «2 реза» следовало бы считать за 100 процентов, после получения которых кредитор сохранял право на взыскание суммы, данной в долг («исто»), а «3 реза» должно считать за 150 процентов — после их получения кредитор терял право на взыскание самого долга^{221}. Правда, в следующей статье оговаривалось, что «если кто [установил рез] по 10-ти кун в год на гривну, то того не отменять». Это послабление, по всей видимости, распространялось на тех, кто давал деньги в долг по «фиксированной» ставке, составлявшей 20 процентов годовых (так называемый «законный рез»). Правда, определение конкретной стоимости денежных средств вызывает некоторые затруднения, поскольку в XI в. величина такой денежной единицы, как куна, равнялась 1/25 гривны серебра, а в XII в. — уже 1/50 гривны.

До издания «Устава» Владимира порядок взимания «реза» регулировался нормой, зафиксированной в «Правде Ярославичей» — правовом кодексе, составленном сыновьями Ярослава, как полагают большинство современных исследователей, между 1054 и 1072 г., который позднее, как и «Устав» Мономаха, вошел в состав Пространной Русской правды. Суть ее заключалась в следующем: «Если кто взыскивает куны с другого, который запирается, то [кредитор] должен привести на него свидетелей, которые пойдут к присяге, а он получит куны свои; если же [должник] не отдавал долга много лет, то платит ему за обиду три гривны» (ст. 47).

Впрочем, последняя статья «Правды Ярославичей» все же допускала некоторое отступление в этом вопросе, при условии того, что «если не будет свидетелей, а будет кун на 3 гривны, то [можно] вернуть [кредитору] свои куны по принесении присяги; если же кун будет более чем на 3 гривны, то [надлежало] говорить ему так: “прогорел ты, потому как свидетелей не представил”» (ст. 52). Кроме того, в том же разделе «Правды» регулировался порядок взимания месячного процента («месячного реза») за краткосрочный кредит («за мало дней»), из которого следовало, что кредит такого типа мог быть конвертирован в долгосрочный («третной») в том случае, если он не погашался в течение года (ст. 51)^{222}.

По мнению А.А. Зимина, «третной рез, был, вероятно, страшным бедствием, распространенным в Древней Руси». Это бедствие выражалось в следующем: «Если должник не выполнил своих обязательств и не выплатил занятые им деньги в установленный срок (“год”), то вместо месячного реза (“на пять шестой” или 10 кун на 50 кун) платился “третной” (“куны в треть”), т.е. из расчета “на два третий” (на 100–50%)»^{223}.

А.А. Зимин, И.И. Смирнов и Л.В. Черепнин допускали, что эти нормы могли быть введены в действие при Святопол-ке Изяславиче^{224}. О проблеме высоких процентов в это время упоминает в своем «Поучении» в Сыропустную неделю митрополит Никифор, убеждавший паству простить если не долги, то хотя бы «великие резы», которые «как окаянные змеи поедают убогих»^{225}. Если следовать логике А.А. Зимина, то под «великим резом» следует понимать именно «третной рез». Учитывая тот факт, что положения «Устава» не упоминают, а, следовательно, их действие не распространяется на кредиты с краткосрочной («месячный рез») и фиксированной ставкой (законный рез), предложенную «реструктуризацию» долгов надо считать распространявшейся лишь на определенную категорию должников.

Одни исследователи предполагали, что «Устав» Мономаха помимо регулирования условий кредитования ограничивался регулированием правового положения зависимого населения (закупов и холопов)^{226}, в то время как другие также относили к нему нормы, регулировавшие вступление в права наследования, нормы о порядке судопроизводства^{227}, нормы, предусматривающие возмещение ущерба и порядок продажи купцов в рабство за «экономические преступления»^{228}. Таким образом, налицо разнообразие исследовательских подходов, которое предполагает разный объем законодательной инициативы Мономаха и соответственно различные ее оттенки и оценки. Ниже мы дадим общий обзор тех норм, которые относятся к «Уставу» Мономаха большинством исследователей, — то есть так называемые статьи № 53–66 Пространной правды, представляющие собой с композиционно-тематической точки зрения два нормативных комплекса.

За положениями, регулирующими порядок взимания процентов, следует блок статей, прописывающий условия возмещения экономического ущерба: в том случае, если купец потеряет чужие деньги из-за непредвиденных обстоятельств, было запрещено продавать его в рабство и предусматривалась постепенная выплата компенсации пострадавшим; продажа в рабство разрешалась лишь в том случае, если купец нанесет намеренную порчу товару («пропьется или пробьется, а в безумии своем чужой товар испортит»), хотя и здесь предусматривалась возможность выплаты денежной компенсации (ст. 54). Продажа в рабство разрешалась в том случае, если купец оказывался «злостным должником», не вернувшим взятые на реализацию товары (ст. 55). При таком развитии событий предусматривался определенный порядок возмещения ущерба, в котором приоритет отдавался погашению долга княжеской казне («княжьи куны сперва взять») и иностранным торговым партнерам, или «гостям» («отдать сперва гостям куны, а домашним, те куны, что останутся, поделить между собой»).

Далее следует блок статей, регулирующий положение «закупов» — лиц, взявших деньги в долг под залог личной свободы. По документу «закупу» разрешалось уходить от господина на заработки, обращаться за защитой от притеснений господина к князю или к судьям, причем за сам факт обращения его не могли объявить рабом («за это не поработят его, но дадут ему правду»); в то же время, если «закуп» самовольно уходил от господина, он превращался в «обельного холопа», приближаясь по правовому положению к рабу (ст. 56). Если господин наносил обиду «закупу» несправедливо, то, помимо возмещения ущерба, ему полагалось уплатить штраф в 60 кун (ст. 59). За насильственный отъем денег господином ему вменялся штраф в 3 гривны (ст. 60). Объявлялась незаконной и наказывалась штрафом в 12 гривен (ст. 61) продажа «закупа» под видом «обельного холопа» (раба). В том случае, если господин ударил «закупа» «без вины» или «в пьяном виде», он был обязан уплатить ему такую же компенсацию, как и свободному человеку (ст. 62). В то же время несколько статей регулировали порядок возмещения ущерба, нанесенного «закупами» или «холопами» своему господину или посторонним людям. Статья 66 заявляла о недопустимости принятия свидетельских показаний холопа в суде (в случае крайней необходимости допускалось лишь принимать во внимание свидетельство «боярского тиуна» — то есть управляющего боярским хозяйством)^{229}.

Нетрудно заметить, что большинство этих норм было призвано сделать «закупов», выражаясь современным языком, более «социально защищенными», гарантировать им защиту права. В то же время можно сказать, что речь шла о «разграничении» интересов и эти нормы как бы гармонизировали социальный баланс, четко фиксируя права обеих сторон, с тем чтобы избежать взаимных злоупотреблений. Таким образом, законодательство Мономаха, ориентированное, по всей видимости, на удовлетворение интересов социального слоя, выступавшего инициатором киевских беспорядков 1113 г., вместе с тем имело достаточно умеренный характер, как в тех пунктах, которые касались регулирования кредитной политики, так и в тех пунктах, которые касались обеспечения прав зависимого населения, поскольку и в том, и в другом случае речь шла по преимуществу о защите интересов строго определенных категорий.

Весьма непростым делом является датировка «Устава» Мономаха, который одни исследователи считают документом, изданным после того, как состоялась интронизация князя на киевском столе^{230}, а другие локализуют его появление в кратком диапазоне между 16 и 20 апреля 1113 г. — то есть — до вокняжения Мономаха в Киеве^{231}. Конечно, «Устав» Мономаха являлся чрезвычайным законодательным актом, но вряд ли он мог быть подготовлен в столь короткий срок. В «преамбуле» документа говорится, что он стал результатом совещания в загородной княжеской резиденции, Берестове, Владимира Всеволодовича с тысяцкими Киева, Белгорода и Переяславля. Кроме того, там находился и представитель Олега Святославича, который, по всей видимости, одновременно представлял интересы черниговского князя Давыда, поскольку упоминаний об отдельном представителе от Чернигова нет, но из списка присутствовавших лиц ясно, что обсуждаемый документ не должен был ограничиваться только киевской волостью, а предназначался к реализации в крупных городских центрах «Русской земли» — иначе говоря, на территории всего Среднего Поднепровья.

По-видимому, разработка «Устава» началась после изменений в киевской администрации, в результате которых непопулярный в глазах части городского населения тысяцкий Путята был заменен приближенным Мономаха Ратибором, что, таким образом, должно было усилить его позиции в качестве киевского князя. Учитывая объем информации в Пространной правде, гипотетически относимой к законодательству Мономаха, можно предположить два альтернативных пути его формирования. Если рассматривать статьи 53–66 как единый законодательный акт, то процесс его разработки должен был быть достаточно длительным и локализоваться между 1113 и 1115 г. (так как упоминаемый в документе Олег Святославич скончался 1 августа 1115 г.) Если же учесть неоднородное его содержание, придется допустить, что «Устав» представляет собой «пакет» отдельных законодательных актов, ввод в действие которых осуществлялся поэтапно. Любое из этих предположений исключает возможность экстренной разработки «Устава» за четыре дня, между 16 и 20 апреля 1113г.

Один из наиболее распространенных в исторической литературе мифов — миф о том, что законодательство Владимира Мономаха имело антисемитский характер, — восходит ко второй редакции «Истории Российской». Если в первой редакции своего труда В.Н. Татищев лишь глухо упоминал о том, что жиды многую тщету и смуту творили людям, то во второй редакции картина притеснений и ответной реакции городского населения приняла столь масштабные размеры, что киевляне будто просили Мономаха «об управе на жидов, что отняли все промыслы у христиан и при Святополке имели великую свободу и власть, чрез что многие купцы и ремесленники разорились».

Такое предположение предопределило интерпретацию историком законодательных инициатив Мономаха как антисемитских, предполагавших изгнание евреев с территории Руси по требованию киевлян, которое Владимир пообещал рассмотреть на княжеском совете, где якобы «по долгом рассуждении уставили закон таков: “Ныне из всей Русской земли всех жидов выслать и со всем их имением, и впредь не впущать; а если тайно войдут, вольно их грабить и убивать”. И послали по всем градам о том грамоты, по которым везде их немедленно выслали, но многих по городам и на путях своевольные побили и разграбили»^{232}.

Как мы имели возможность убедиться, ничего подобного в «Уставе» Владимира Мономаха нет. Однако сама идея о том, что одной из причин киевского восстания стали злоупотребления близких к Святополку еврейских ростовщиков, получила весьма широкое распространение в историографии. Приведем несколько примеров. Так, Н.М. Карамзин утверждал, что киевские евреи находились «под особенным покровительством корыстолюбивого Святополка», хотя и отмечал уязвимость татищевского рассказа об изгнании евреев из Русской земли, так как в летописях под 1124 г. говорилось, что «погорели жиды в Киеве»^{233}. С.М. Соловьёв считал, что «Святополк из корыстолюбия дал большие льготы жидам, которыми они пользовались в ущерб народу и тем возбудили всеобщее негодование». Ему вторил Н.И. Костомаров, считавший, что во время своего княжения Святополк потакал евреям и поверял им собирание доходов. По Д.И. Иловайскому, евреи «купили себе разные льготы у Святополка и, по обыкновению своему, многих повергли в нищету в качестве жадных ростовщиков»^{234}.

Нетрудно заметить, что подобные оценки, которые можно найти не только у дореволюционных, но и у советских историков, восходят именно к построению В.Н. Татищева, писавшего о засилье еврейских ростовщиков при Святополке, тогда как в «Киево-Печерском патерике» мы находим только свидетельства об алчности князя, зафиксированные в агиографически стилизованном рассказе о том, как Святополк во время династического конфликта 1097–1100 гг., спровоцировавшего дефицит соли в Киеве, отнял у монастырского старца Прохора соль, которую тот якобы извлекал из лебеды, чтобы удовлетворить требования торговцев солью, а заодно и нажиться самому.

Однако свидетельства о связи интересов Святополка с ростовщиками в патерике нет. Равным образом нет оснований считать, что нормы «Устава» Мономаха имели антисемитский характер, так как допустить подобное предположение можно лишь в том случае, если предполагать, что большинство киевских евреев, пострадавших во время беспорядков 1113 г., были ростовщиками, хотя некоторые исследователи принимали подобную, надо сказать, весьма гипотетическую возможность как аксиому. Например, М.Н. Тихомиров утверждал, что «в таком большом и торговом городе, каким был Киев начала XII века, участие евреев в экономической жизни было несомненно деятельным. Евреи должны были принимать участие в ростовщических операциях Святополка и его тысяцкого Путяты. Этим объясняется нападение киевлян на еврейский квартал»^{235}. Между тем против подобных представлений свидетельствует хотя бы тот факт, что увещания митрополита Никифора, в которых он призывал к отказу от «великого реза», были, по всей видимости, обращены к его православным единоверцам, а не к представителям иудейской диаспоры.

Перемены на киевском столе вызвали новую активизацию половцев, которые в том же 1113 г. осадили городок Выр. Чтобы организовать им отпор, Владимир Мономах был вынужден призвать на помощь своих сыновей и Олега Святославича с сыновьями. В «Поучении» Мономах пишет, что «к Выру было пришли Аепа и Боняк, захотев взять его, и [я] к Ромну пошел с Олегом и с детьми на них, и они убежали». Более о столкновениях с половцами киевский князь не упоминает, однако из «Повести временных лет» известно, что война продолжалась ив 1116 г., когда «послал Владимир сына своего Ярополка, а Давыд сына своего Всеволода на Дон, и взяли они три города: Сугров, Шарукан и Балин», а чуть позже состоялся бой «с половцами, и с торками, и с печенегами у Дона, и бились два дня и две ночи, и пришли на Русь к Владимиру торки и печенеги»^{236}. Под следующим годом мы находим свидетельство о приходе на Русь жителей Белой Вежи. Этим же годом датировано сообщение о том, что Мономах женил своего младшего сына Андрея на внучке Тугоркана. Значит, в это время отношения киевского князя с половцами вновь стабилизировались.

Подводя итог своей многолетней борьбе с половцами в 1117 г., Владимир Мономах утверждал следующее: «А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших. И миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать, и при отце и без отца, а раздаривал много скота и много одежды своей. И отпустил из оков лучших князей половецких столько: Шаруканевых двух братьев, Багубарсовых трех, Осеневых братьев четырех, а всего других лучших князей 100. А самих князей Бог живыми в руки давал: Коксусь с сыном, Аклан Бурчевич, таревский князь Азгулуй и иных витязей молодых 15, этих я, приведя живых, иссек и бросил в ту речку Сальню. А врозь перебил их в то время около 200 лучших мужей»^{237}.

Бесспорно, немалая заслуга Мономаха, заключалась в том, что в начале XII в. ему удалось консолидировать силы князей для защиты «Русской земли» от половцев и в конце концов установить конструктивные отношения со Святославичами, которые в итоге должны были включиться в «концерт» русских князей. Но, несмотря на это, между ними имелись и некоторые разногласия, которые проявились в 1115 г., во время тожеств по перезахоронению останков Бориса и Глеба в церкви, построенной Олегом Святославичем.

По свидетельству «Сказания о чудесах», «когда Владимир начал княжить над всей Русской землей, то надумал он перенести этих святых страстотерпцев в построенную церковь.

И известил он об этом братьев своих, Давыда и Олега, которые и сами все время просили и убеждали Владимира перенести святых. Тогда Владимир собрал сыновей своих, и Давыд с Олегом также со своими сыновьями пришли в Вышгород, пришел и митрополит Никифор, собравший всех епископов: из Чернигова — Феоктиста, из Переяславля — Лазаря, Мину — из Полоцка, Даниила — из Юрьева; игумены все пришли: Прохор Печерский, Савва из монастыря святого Спаса, Селивестр из монастыря святого Михаила, Петр из монастыря Святой Богородицы Влахернской, Григорий из монастыря святого Андрея, Феофил из монастыря святого Димитрия, и все остальные преподобные игумены, и все епископы, и монахи, и церковнослужители, и священники пришли.

И в первый день месяца мая освятили церковь, в субботу второй недели после Пасхи. На следующий день, в святое воскресенье, когда празднуется день Жен-мироносиц, во второй день того же месяца, начали служить утреню в обеих церквах. И поставили на специально для этого устроенные и украшенные сани гробницу святого Бориса. И за ней шел Владимир с благоговением и смирением, в сопровождении митрополита и священников со свечами и кадилами. Тащили сани толстыми веревками, толкая и прижимая вельмож и бояр. По обеим сторонам дороги, по которой тащили честные раки, была устроена ограда, но из-за множества людей невозможно было ни идти, ни тащить сани. Тогда Владимир велел кидать в народ деньги, меха и ткани, и, увидев это, люди бросились туда, другие, пренебрегши этим, к святым гробницам устремились, чтобы удостоиться прикосновениям к ним. И ни один из всего множества собравшихся людей не мог удержаться от слез из-за радости и благоговения. И едва могли тащить сани. На вторые сани, за Борисом, поставили гробницу Глеба, и за ней шел Давыд с епископами, духовенством, боярами, со множеством людей, и все взывали “Кирие, элейсон!” и со слезами призывали Бога.

И вот какое преславное чудо было: когда везли святого Бориса, то никакой помехи не было, только теснота из-за людей мешала, а когда повезли Глеба, то остановилась рака, и не могли ее сдвинуть. И когда потянули с силой, то веревки разорвались, хотя и были очень толстыми, так что взрослый мужчина едва мог обхватить двумя руками. Также и новые веревки все разорвались, а все люди восклицали: “Кирие, элейсон!” И великое множество было людей и по всему городу; и на заборах, и на городских стенах. И словно гром гремел от всенародного клича: “Господи, помилуй!” И так с трудом смогли от утрени до литургии перевезти гробницы в церковь»^{238}.

Несколько иначе описываются эти события в «Повести временных лет»: «В год 6623 (1115), индикта 8, собрались братья, русские князья, Владимир, называемый Мономахом, сын Всеволодов, и Давыд Святославич и Олег, брат его, и решили перенести мощи Бориса и Глеба, ибо построили им церковь каменную, в похвалу и в честь и для погребения тел их. Сначала они освятили церковь каменную мая 1, в субботу; потом же во 2-й день перенесли святых. И было сошествие великое народа, сшедшегося отовсюду: митрополит Никифор со всеми епископами — с Феоктистом черниговским, с Лазарем переяславским, с попом Никитою белогородским и с Данилою юрьевским — и с игуменами — с Прохором печерским и Сильвестром святого Михаила — и Сава святого Спаса, и Григорий святого Андрея, Петр кловский и прочие игумены. И освятили церковь каменную. И, отпев им обедню, обедали у Олега и пили, и было выставлено угощение великое, и накормили нищих и странников в течение трех дней. И вот на следующий день митрополит, епископы, игумены, облачившись в святительские ризы и возжегши свечи, с кадилами благовонными, пришли к ракам святых и взяли раку Борисову, и поставили ее на возила, и поволокли их за веревки князья и бояре; впереди шли чернецы со свечами, за ними попы, и игумены, и епископы перед самою ракою, а князья шли с ракою между переносными оградами. И нельзя было везти из-за множества народа: поломали переносную ограду, а иные забрались на городские стены и помосты, так что страшно было смотреть на такое множество народа. И повелел Владимир нарезанные куски паволоки, беличьи шкурки разбрасывать народу, а в других местах бросать серебряные монеты людям, сильно налегавшим; и легко внесли раку в церковь, но с трудом поставили раку посреди церкви, и пошли за Глебом. Таким же способом и его привезли и поставили рядом с братом. И произошла ссора между Владимиром, с одной стороны, и Давыдом и Олегом, с другой: Владимир хотел раки поставить посреди церкви и терем серебряный поставить над ними, а Давыд и Олег хотели поставить их под сводом, “где отец мой наметил”, на правой стороне, где и устроены были им своды. И сказали митрополит и епископы: “Киньте жребий, и где угодно будет мученикам, там их и поставим”, и князья согласились. И положил Владимир свой жребий, а Давыд и Олег свой жребий на святую трапезу; и вынулся жребий Давьща и Олега. И поставили их под свод тот, на правой стороне, где и теперь лежат. Принесены же были святые мученики, 2 мая, из деревянной церкви в каменную в Вышгороде».

Приведенный фрагмент не только говорит в пользу того, что вышгородские торжества 1115 г. стали возможны в результате династического компромисса, оказавшегося на проверку весьма шатким, но также красноречиво свидетельствует о том, что киевский князь, пытавшийся навязать свою волю двоюродным братьям, поставив гробницы в специально устроенном им месте (под золотым шатром), считал попечение о них исключительно своей прерогативой. Интересную интерпретацию междукняжеской «распри» из-за размещения саркофагов, позволяющую перенести этот казус из политической в культурно-историческую плоскость, предложил М.Б. Свердлов, отметивший, что вариант, предложенный Святославичами, восходил к православной (византийской) традиции погребения (размещение гробницы на южной галерее хоров), а вариант, предложенный Владимиром Мономахом (размещение гробницы в центре храма), — к католической. По мнению исследователя, тот факт, что предстоятелем русской церкви в это время был грек Никифор, один из поборников антикатолической пропаганды, способствовал тому, что отклонение предложения киевского князя при жеребьевке было предрешено, но это обстоятельство вряд ли имело принципиальное значение^{239}.

В дальнейшем Владимир Мономах продолжал покровительствовать борисоглебскому культу. Как сообщает «Сказание о чудесах», по перенесении мощей в новую церковь он еще больше украсил святые гробницы: «Исковал серебряные пластины и святых на них изобразил и позолотил, ограду же оковал серебром и золотом, устроил позолоченные с большими хрустальными подвесками, сверху покрытыми золотом, светильники, в которых всегда горели свечи»^{240}.

Недоразумение во время церемонии перенесения мощей никак не отразилось на стратегическом партнерстве Мономаха с кланом черниговских князей. В 6624 (1116/17) г. Давыд Святославич и сыновья Олега Святославича участвовали в походе против минского князя Глеба Всеславича, наиболее активного из многочисленных сыновей Всеслава Брячиславича, со смертью которого в 1101 г. утратило политическую целостность, распавшись на несколько самостоятельных волостей, Полоцкое княжество. Составитель «редакции 1118 г.» писал: «Глеб ведь воевал с дреговичами, Случеск пожег, и не каялся в этом и не выражал покорности, но еще больше перечил Владимиру, укоряя его»^{241}. В «Поучении» Мономах утверждал, что к Минску ходил на Глеба, потому что «он людей наших захватил и, так как Бог нам помог, сотворили мы то, что замыслили»^{242}.

В продолжении «Повести временных лет» по Лаврентьевскому списку уточнялось, что поход начался 28 января (1116 г.)^{243}. Столкновения минского правителя с южнорусскими князьями были зафиксированы еще в 6612 (1104/05) г., когда «послал Святополк Путяту на Минск, а Владимир — сына своего Ярополка, а Олег сам пошел на Глеба, взяв Давыда Всеславича; и, ничего не добившись, возвратились»^{244}. По всей видимости, Глеб Всеславич затронул интересы сразу нескольких князей, что и привело к формированию междукняжеской коалиции.

О причинах этого конфликта можно только догадываться. Возможно, участие войск Святополка и Олега обусловлено отстаиванием стратегических интересов в землях северных дреговичей, а причастность к этому мероприятию Ярополка Владимировича косвенно свидетельствует о необходимости защиты от Глеба Смоленской волости, подчинявшейся Мономаху. Не вполне ясна в событиях 1104–1105 гг. роль Давида Всеславича, но, так как летопись представляет ее пассивной, нельзя исключать, что он мог быть лишен Глебом своей волости и поэтому обратился за содействием к южнорусским князьям.

Кампания 1116 г. представлена в «Повести временных лет» как совместное мероприятие потомков Всеволода и Святослава. Данный факт свидетельствует о том, что нападением на земли дреговичей Глеб Всеславич нанес ущерб их интересам, но при этом не затронул представителей других княжеских ветвей. Автор статьи обращает внимание на непокорность Глеба Владимиру Мономаху, что свидетельствует о его самостоятельности по отношению к новому киевскому князю, у которого он, по всей видимости, оспаривал северную часть Туровской волости. В то же время участие черниговских князей позволяет согласиться с предположением А.К. Зайцева о принадлежности им части дреговичских земель.

Наступление на Глеба осуществлялось по нескольким направлениям: Вячеслав Владимирович со стороны Смоленска захватил Оршу и Копыс, Давид Святославич с Ярополком Владимировичем взяли Друцк, а сам Мономах осадил Минск, вынудив Глеба вступить в переговоры. Когда киевский князь начал ставить избу в своей стоянке против города, Глеб, увидев это, пришел в ужас и стал слать к Владимиру послов с мольбами. «Владимир же пожалел проливать кровь в дни Великого поста и помирился с ним. Глеб же, выйдя из города с детьми и с дружиною, поклонился Владимиру, и договорились с ним о мире, и обещался Глеб во всем слушаться Владимира. Владимир же, дав мир Глебу и дав ему наставление обо всем, дал ему Минск, а сам возвратился в Киев»^{245}. Однако «послушание» минского князя Мономаху, на котором акцентирует внимание летописец, продолжалось недолго. В конце 6625 (1117/18) г. Глеб был «выведен» из Минска и через некоторое время скончался в Киеве. После этого его волость, как считают исследователи, перешла под управление Мономаха.

Именно такая участь постигла волость Ярослава Святополчича, против которого в 1117 г. совершили поход Владимир Мономах, Давид Святославич, Ольговичи и Ростиславичи — «и окружили они его во Владимире, и стояли дней шестьдесят, и заключили мир с Ярославом». В репрезентации примирения князей используется риторика, характерная для более поздней, «московской», эпохи: «Когда Ярослав покорился и ударил челом дяде своему Владимиру, Владимир дал ему наказ обо всем, повелев ему приходить к нему, “когда тебя позову”. И так мирно разошлись всяк восвояси».

Однако, как сообщается в продолжении Ипатьевского списка «Повести временных лет», уже в следующем году «выбежал Ярослав Святополчич из Владимира в Венгрию (по Лаврентьевской летописи — в Польшу) и бояре его отступились от него»^{246}. По всей видимости, волынский князь не пользовался особым авторитетом у собственного окружения. То, что Ярослав, оставив Владимир-Волынский без дружины, позднее опирался на международный военный контингент, свидетельствует о том, что он лишился поддержки дружинников, которые после его бегства, вероятно, вступили в переговоры с Владимиром Мономахом.

Интересную интерпретацию событий предложил Ян Длугош, рассказ которого, по обыкновению, насыщен деталями, представляющими князя жертвой интриг. По словам польского историографа, «киевский князь Владимир, проникнувшись вследствие уверений множества недоброжелателей тяжелым [гневом] на своего племянника владимирского князя Ярослава, который будто бы замышлял его убийство и изгнание с киевского стола, вызывает его письмами и через послов в Киев. Тот объявляет, что придет не иначе, как только если Владимир поклянется не причинять ему никакого вреда. И хотя Владимир ради вящей уверенности Ярослава дал такого рода обещание, но Ярослав, которому советники и воины Владимира Киевского сообщили — неясно, искренне ли или со злым умыслом — об опасной ловушке, подстерегавшей его в Киеве, отказался прибыть в Киев. Потом, сбитый с толку уговорами и лживыми и коварными советами своих воинов, он с женой, сыновьями и всем имуществом, поручив владимирскую крепость воинам, бежит в Польшу к польскому князю Болеславу, некогда супругу его сестры Сбыславы, где был ласково и благосклонно принят польским князем Болеславом и пробыл там четыре года, получая от польского князя Болеслава все необходимое. Тем временем воины Ярослава сдали крепость Владимиру Киевскому, ибо русские опасались, что ей завладеют поляки»^{247}. Несмотря на то что в это время были живы младшие сыновья Святополка Изяславича, место Ярослава во Владимире заняли младшие сыновья Мономаха: сначала Роман, а после его смерти в январе 6626 (1118/19) г. — Андрей, который княжил на Волыни до своего перехода в 1135 г. на «отчинный» стол в Переяславль.

Диапазон потенциальных причин, которые могли спровоцировать столкновение Ярослава с Мономахом, был очерчен С.М. Соловьёвым, отметившим, что причинами возможной размолвки послужили, во-первых, некорректное отношение Ярослава к жене, внучке Мономаха; во-вторых, борьба с Володарем Перемышльским и Васильком Теребовльским за воссоединение Волынской земли, обусловленная как стремлением к реализации «отчинного» принципа, так и отношениями Ярослава с враждебным Ростиславичам польским князем Болеславом III; в-третьих, стремление Ярослава предотвратить возможную передачу киевского стола Мстиславу Владимировичу, который в 1117 г., как раз накануне конфликта, перешел на княжение из Новгорода в Белгород, тогда как его место на новгородском столе занял старший сын Всеволод Мстиславич^{248}.

Что касается первого тезиса из перечня С.М. Соловьёва, то, как заметил еще А.Е. Пресняков, «превращение семейной истории Ярослава в основной мотив является, вероятно, позднейшей комбинацией книжника»^{249}. Несмотря на то что эта комбинация, которая впервые появляется на страницах «Московского летописного свода 1479 г.», сообщающего, что «Ярослав Святополчич отослал от себя жену свою, дочь Мстислава, внучку Владимира»^{250}, а позднее в Воскресенской и Никоновской летописях, быть может, и не лишена оснований, более приемлемым представляется второй тезис, учитывая то, что в «Повести временных лет» среди пространных дополнений к тексту «Начального свода», призванных представить Мономаха главным защитником Василька Ростиславича, появилось известное нам свидетельство о намерении Святополка Изяславича оккупировать Теребовльскую волость, которое могло входить и в политические планы его сына, тем более что в летописной статье 1117 г. прямо говорится о выступлении против Ярослава, не только Василька, но и Володаря.

По всей видимости, над головой волынского князя, державшегося обособленно от Владимира Мономаха и, по примеру двух своих предшественников, больше ориентированного на сотрудничество с Западом, тучи сгущались постепенно. Больше всего оснований признать в качестве непосредственной причины конфликта перевод Мономахом Мстислава Владимировича с севера на юг. Вокняжение старшего Мономашича в Белгороде, по сути, превращало его в соправителя Киевской земли, как и княжившего в 1077–1078 гг. в Вышгороде Ярополка Изяславича. Но, в отличие от Изяслава Ярославича, Мономах, после этого еще возглавлявший походы к Владимиру и к Минску, несмотря на свой преклонный возраст, как тонко заметил М.С. Грушевский, нуждался не столько в помощнике, сколько в преемнике, вероятно намереваясь применить к приобретенному им Киеву «отчинный» принцип наследования^{251}.

Стоит обратить внимание и на то, что в рассказе о Любечском съезде, испытавшем редакторское вмешательство, в результате которого появились текстологические недоразумения, фраза о том, что Киев — «отчина» Святополка Изяславича, все же была сохранена. Это может служить косвенным указанием на то, что до 1116–1117 гг. существовала перспектива реализации «отчинных» прав Ярослава Святополчича на киевский стол в соответствии с любечской доктриной, но уже в первой половине 1117 г. ситуация кардинально изменилась, признаком чего стала десигнация Мстислава. В ответ Ярослав стал проявлять враждебность, что спровоцировало коалиционное вторжение 1117 г., о котором сам Мономах в «Поучении» пишет: «Ходили мы к Владимиру, на Ярославца, не вытерпев злобы его»^{252}.

К сожалению, он не уточняет, в чем именно заключалась «злоба» Ярослава, так что трудно понять, насколько справедлива красочная реконструкция событий, созданная Яном Длугошем, но после изложения всех аргументов становится очевидным, что причин для столкновения было более чем достаточно. По-видимому, положение осложнялось еще и тем, что вместе с Киевом Мономах рассчитывал оставить за своей семьей и другую «отчину» Ярослава — Туровское княжество, расположенное на землях дреговичей. Несмотря на то что прямых доказательств о принадлежности Турова после смерти Святополка нет, из косвенных свидетельств «Повести временных лет» можно сделать вывод о том, что Туров не был присоединен в 1113 г. к землям Ярослава, а остался за киевским князем. На вероятность подобного предположения указывает тот факт, что когда в 1116 г. Глеб Всеславич напал с севера на земли дреговичей, то в экспедиции против минского князя Ярослав участия не принимал, из чего можно сделать вывод о том, что он не был заинтересован в обороне этих территорий, являвшихся сферой влияния Мономаха и черниговских князей.

Разрыв с Ярославом повлек за собой ухудшение отношений с Польшей, на которую в 1120 г. вместе с половцами напал владимиро-волынский князь Андрей. На следующий год Ярослав вместе с поляками, видимо, в качестве ответной меры организовал поход к городу Червену, но ничего не добился, так как посадник Мономаха Фома Ратиборич удержал город^{253}. Тогда, воспользовавшись родственными связями с венгерскими Арпадами и польскими Пястами, Ярослав организовал международную коалицию, куда вошли и прежние союзники Мономаха Ростиславичи, которых, видимо, заставило сменить политическую ориентацию то обстоятельство, что Володарь Ростиславич был захвачен в плен поляками.

По словам немецкого автора Херборда, биографа епископа Отгона Бамбергского, в начале XII столетия отношения между русскими князьями и польским князем Болеславом III (1102–1138) были враждебными и даже женитьба Болеслава на дочери «русского короля» (то есть на Сбыславе, дочери Святополка Изяславича) лишь на время стабилизировала ситуацию, так как после смерти жены польского князя противостояние возобновилось снова. Тогда воевода Болеслава по имени Петр Властович предложил одолеть «русского короля» хитростью. «Взяв с собой около 30 самых сильных мужей, Петр под вымышленным предлогом перебежал к королю Руси и, обманув его ловкими речами, заставил поверить, что плохо относится к князю. И король, доверившись человеку, которого тоже считал хитроумным, стал во многих своих делах прибегать к его дружеским услугам в надежде, что в конце концов с его помощью сможет восторжествовать над всей Польшей. Но Петр задумал иное. В самом деле, когда однажды мнимый перебежчик и его товарищи отправились с королем в лес на охоту, ничего дурного не подозревавший король, гонясь за зверем, отъехал от стен далее обычного. Другие отстали, а Петр со своими [людьми] остался с ним. Пользуясь этой удачной возможностью, он схватил короля, доставив своему князю, как и обещал, бескровную победу над Русью»^{254}.

Разумеется, рассказ Херборда, смешивая события, не учитывает дифференциации внешнеполитических интересов русских князей, среди которых Святополк Изяславич, организовавший брак своей дочери с Болеславом III, был сторонником сотрудничества с Польшей, а Ростиславичи, напротив, являлись противниками поляков. Еще более утрировал события польский хронист начала XIII в., краковский епископ Винцентий Кадлубек, который сообщал, что взятого в плен русского князя звали Володарем и что Петр Властович похитил его во время пира, вытащив за волосы прямо из-за стола.

«…Совершенно не терпевший чужой удачи, князь Руси Володарь (Wladarius) встречается с каждым по отдельности [из соседей Болеслава], возбуждает всех вместе, всем напоминая об их благородном происхождении. Объясняет, сколь бесславно клеймо рабства; добавляет, что меньше несчастье родиться рабом, чем стать, ибо там — немилость природы, а здесь — бедствие от малодушия, в которое очень легко впасть, но трудно выбраться; что куда почетнее смерть на прямом пути, чем жизнь на ухабистом бездорожье. И пусть выбирают, веревке ли быть перерезанной или шее? Итак, смотря по занятости Болеслава, потихоньку выбирают время для возмущения, все единодушно от него отступают, все против него сговариваются, все клятвенно присягают потушить славу Болеслава, как общий пожар <…>.

Однако он (Болеслав) советуется с сенатом, силой ли противостоять этому злу или иначе — какой-нибудь хитростью, и с чего следует начать? И пока все молчат, колеблясь, что делать в таких обстоятельствах, некий князь по высокородности и очень близкий к князю по положению, муж благородного великодушия, столь же неутомимый в деле, сколь находчивый разумом — да, тот самый прославленный Петр Влостович узел сомнений не рвет, не рубит, а спасительным образом развязывает».

Согласно Кадлубеку, Петр заявил, что прежде всего надо браться за Володаря и после этого, «взяв небольшую, но отборную дружину из своих, он отправляется на Русь; приняв на себя звание перебежчика, говорит, будто не мог вынести жестокости князя; жалуется, что сделал [это] из-за обид; уверяет, что для храброго мужа слаще суровость изгнания, чем роскошь на родине. Володарь радуется, что усилился силой такого мужа; радуется и его окружение, что им будто свыше послано общество такого соратника: “Конец, — говорят, — Болеславу, конец лехитам!”». Когда же он решил осуществить свой замысел, то это было сделано следующим образом: «посреди сотрапезников, посреди пира разом хватает Володаря, за волосы вытаскивает из-за стола, повергает на землю, повергнутого связывает, связанного уносит орел петуха, не преминув перерезать цыплят, так что многие, вместо материнских крыл, обняли теней Орка. Так установился мир в державе Болеслава, который хотел наградить Петра, но тот отказался, чтобы не бросить тень на свое бескорыстие…»^{255}.

Этот «сценарий» развития событий на исходе XIII в. за Кадлубеком повторил составитель «Великопольской хроники».

Несколько иначе рассказывает об этом Ян Длугош, согласно которому Володарь был захвачен в плен во время грабежа польских земель: «Из-за того что перемышльский князь Володарь часто нападал из крепости Перемышль на польские пределы и грабил их, польский князь Болеслав, отправив послов к Владимиру [Мономаху] и другим князьям Руси, жаловался им на обиды, которые Володарь чинил Польскому королевству. Однако, поняв, что князья Руси делают вид, будто не замечают этих тяжких обид, приказывает своим воинам и военачальникам, чтобы впредь они не оставляли своих обид неотомщенными. Итак, воины, на которых польский князь возложил эту обязанность, идут против Володаря, грабящего польские пределы, начинают сражение и, победив его и убив его лучших воинов, отбирают добычу, которую он вез из Польши, преследуют бегущего, настигают его в месте под названием Высоке и пленным приводят в Краков к польскому князю Болеславу, где некоторое время его держали в оковах. По прошествии времени в Краков прибывают послы перемышльского князя Василька и ведут переговоры о выкупе Володаря с польским князем Болеславом, который требовал за освобождение Володаря восемьдесят тысяч марок серебра; сговариваются, что за свободу Володаря заплатят двадцать тысяч [марок] серебра, и, заплатив немедленно двенадцать тысяч [марок] серебра, в [залог] остальных выплат оставляют заложником сына [князя] Ярослава, а впоследствии выплачивают полный выкуп, собрав пятьсот серебряных сосудов, а именно scultellis, picariis, кубков греческой работы. После освобождения Володарь примиряется с польским князем Болеславом, и, заключив и скрепив клятвою союз как с ним, так и с братом венгерского короля Коломаном, Володарь двадцать второго июля возвращается в Перемышль»^{256}.

Детальное описание Яна Длугоша, учитывая дистанцию, отделявшую его от этих событий, не может не вызывать вполне обоснованных сомнений, хотя нельзя исключать, что отдельные элементы его рассказа являются достоверными, так как, например, о том, что за выкуп из плена русский князь «был вынужден отдать все богатства, которые сумели усердием и искусством накопить его предки», сообщает и Херборд. Менее подробны изложения этих событий в русских источниках — так, Лаврентьевская и Ипатьевская летописи упоминают под 1122 г. только о том, что поляки взяли в плен Володаря «лестью» — то есть обманом^{257}.

По-видимому, одним из условий освобождения Володаря, помимо уплаты выкупа, было требование разорвать союз с Мономахом и примкнуть к коалиции Ярослава Святополчича. Как рассказывается в Ипатьевской летописи под 6631 (1123/24) г., «пришел Ярослав Святополчич с венграми, поляками и чехами, с Володарем и Васильком, под Владимир, и множество воинов было с ним, и обступили они город Владимир. И Андрей тогда находился в нем, а Владимир [Мономах] не мог поспеть из Киева с Мстиславом, сыном своим. И был день воскресный, когда подъехал Ярослав к городу с тремя спутниками рано, и, ездя под городскими стенами, возражал людям князя Андрея, возгордившись и надеясь на множество воинов. И говорил он так Андрею и горожанам: “это мой город, если же не отворите [ворот], не выйдите с поклоном, то увидите, завтра я приступлю к городу и возьму город”. Андрей же имел надежду на Бога со всеми людьми своими, и на отца своего надеялся. И когда еще [Ярослав] ездил под городом, вышли два поляка на дорогу и там легко скрылись, когда же по завершении препирательств Ярослав поехал от города и оказался на том пути, где два поляка ловили его, и они спустились на дорогу и, пронзив его копьем, обратились в бегство, и был еле жив Ярослав и к ночи умер один, за великую силу войска и великую гордость его, поскольку он не имел надежды на Бога, но надеялся на множество воинов»^{258}.

Следует отметить, что тон автора этих строк сходен с тоном, которым в «Повести временных лет» описывается война между Олегом Святославичем и Изяславом Владимировичем в Северо-восточной Руси в 1096 г., но вместе с тем здесь имеются некоторые идеологические отличия. Если в репрезентации событий 1096–1097 гг. еще присутствовала тенденция к объективному изложению, которая позволила составителю «редакции 1118 г.» осудить действия Изяслава Владимировича, то при описании событий 1123 г. симпатии летописца целиком находятся на стороне Мономашича, а действия Ярослава Святополчича подвергаются порицанию, хотя атрибутируемое князю утверждение — «это мой город» — свидетельствует о законности претензий, выдвинутых им под стенами Владимира. Ведь, по сути дела, Ярослав был вынужден оставить свое княжение, но не был лишен его ни по решению княжеского съезда (как Давыд Игоревич), ни по воле киевского князя (как Глеб Всеславич). Трудно сказать, входило ли приобретение Владимира-Волынского в первоначальные планы Владимира Мономаха, однако в начале 1120-х гг., получив поддержку со стороны городского населения, он уже был полон решимости не отдавать город Ярославу Святополчичу, что отразилось и в летописном рассказе под 1123 г., автор которого, учитывая отсутствие правовой основы в действиях Мономашичей, постарался сместить акцент в сторону дискредитации их противника, как бы доказывая своей позицией известную мысль А.А. Шахматова о том, что рукою летописца «управляли политические страсти и мирские интересы»^{259}.

Тенденциозность летописца особо выделяется в следующем обращении к «дружине и братье»: «…Разумейте, с которым из них находится Бог, с гордым или со смиренным. Когда Владимир находился в Киеве, собирая воинов многих, и молил Бога о насилии и о гордости Ярослава, и отпустил вперед к Владимиру Мстислава с небольшим количеством воинов, а сам хотел идти вслед за ним со всем войском. И была великая помощь Божья благоверному князю Владимиру со своими сыновьями, за честную жизнь и смирение его, так как [Ярослав] был еще молод и возгордился против дяди своего и потом против тестя своего Мстислава»^{260}.

Династический конфликт 1117–1123 гг. можно условно разделить на два этапа: на первом этапе в 1117–1118 гг. Ярослав мог отстаивать «отчинное» право на Киев, а на втором этапе в начале 1120-х гг. пытался вернуть себе волынский стол, который бояре после его явно вынужденного бегства передали в распоряжение Владимира Мономаха. Последнее обстоятельство способствовало тому, что на юго-западе Руси закрепилась ветвь Мономашичей, представители которой с небольшими перерывами управляли Волынской землей до 1340 г. После гибели Ярослава созданная им международная коалиция распалась, а вовлеченные в нее Ростиславичи поспешили примириться с киевским князем, «с мольбою и с дарами» отправив к Владимиру послов.

В исторической литературе встречаются утверждения о том, что, «став великим князем и, очевидно, пользуясь полной поддержкой боярства, Владимир II прочно держал всю Русь в своих руках» (Б.А. Рыбаков) и что «уже первые шаги Мономаха в качестве великого князя киевского обнаруживают его стремление к неограниченной власти, т.е. к восстановлению единовластной и централизованной монархии его деда Ярослава Мудрого» (Н.Ф. Котляр)^{261}.

К сожалению, с подобными утверждениями вряд ли возможно согласиться, так как в источниковедческом плане они могут опираться лишь на фразу из «Сказания о чудесах» о том, что после вокняжения в Киеве «Владимир начал княжить над всей Русской землей», но и оно является преувеличением, поскольку власть Владимира распространялась лишь на два из трех «политических субъектов», составлявших «Русскую землю» в Среднем Поднепровье, — Киевскую и Переяславскую волости, где в 1113 г. он посадил на княжение своего сына Святослава, а после его смерти в 1114 г. — его младшего брата Ярополка.

Тот факт, что Черниговская волость оставалась под управлением Давыда Святославича, красноречиво свидетельствует о том, что политическое положение Владимира Мономаха не могло быть аналогично политическому положению его деда Ярослава и отца Всеволода, под властью которых находились все три главных города Южной Руси. Так что о единовластии Мономаха — даже в узких географических рамках «Русской земли» — говорить не приходится, ибо все важные политические решения он должен был принимать на основе компромисса со Святославичами, что демонстрирует хотя бы рассмотренный выше казус во время вышгородских торжеств 1115 г., тогда как если бы Владимир Мономах был главой «единовластной и централизованной монархии», подобный казус просто не имел места.

Также трудно согласиться и с тем, что он «с первых шагов» стал стремиться к единовластию. Во-первых, потому, что в это время попытки установления единовластного правления осуждались древнерусскими интеллектуалами, доказательством чего могут служить тексты Борисоглебского цикла или летописное «Рассуждение о князьях» под 1015 г., по А.А. Шахматову, принадлежащее составителю «Начального свода». Так что Мономах просто не мог поставить перед собой такой задачи без риска уподобиться Святополку Окаянному, убийце Бориса и Глеба, которому инкриминировалось именно стремление к единовластию. Во-вторых, потому, что первые шаги Мономаха были направлены на стабилизацию политического положения в Киеве и «Русской земле» в целом после апрельских событий 1113 г., результатом которых стало появление «Устава».

Вообще в политике Мономаха периода киевского княжения отчетливо просматриваются два этапа: в 1113–1115 гг. он занимает осторожную позицию, но в 1116–1125 гг. его действия приобретают более жесткий характер, направленный на упрочение политического авторитета Киева, следствием чего явились устранение «нелояльных» князей и переход вакантных волостей в руки членов его семьи, но тот факт, что Мономах не сразу лишал своих политических оппонентов их стольных городов, опять-таки свидетельствует о том, что изначально он не стремился утвердить за членами своего клана «монополию» на владение волостями, которая сложилась в определенной степени случайно, В то же время нельзя не заметить, что отношение Мономаха к своим родственникам являлось двойственным, поскольку он стремился только к подчинению князей правого берега Днепра, тогда как князья левого берега были для него равноправными партнерами.

Причины этого могут заключаться как в том, что решения Любечского съезда по вопросу о «наследстве» Святослава Ярославича способствовали переориентации геополитических интересов правителей Киева на западный берег Днепра, так и в том, что Святославичи, по-видимому удовлетворившись получением в 1097 г. своей «отчины», демонстрировали лояльность Мономаху, который использовал их как своих естественных союзников, разорвав альянс с сыновьями Святополка Изяславича. Для клана Святополка этот шаг Мономаха имел самые печальные последствия, так как его потомки оказались на долгое время исключены из политической жизни Руси. Их «отчины» — Киев, Туров и Владимир-Волынский — остались за Мономашичами. Лишь во второй половине XII в. сыну Ярослава Святополчича Юрию удалось вернуть одну из этих волостей — Туровское княжество, — но это не вернуло потомкам Изяслава их прежнего политического значения.

Во второй период своего княжения Мономах применял санкции не только по отношению к оппозиционным князьям, но и по отношению к мятежным представителям новгородской элиты. Как сообщается в Новгородской I летописи под 6626 (1118/19) г., «привели Владимир с Мстиславом всех бояр новгородских к Киеву и, заставив присягнуть честному кресту, отпустили домой, а иных у себя оставили; и разгневались на тех за то, что они грабили Даньслава и Ноздречю, и на сотского, на Ставра, и заточили их всех»^{262}.

Этот акт также имеет различные интерпретации. По мнению С.М. Соловьёва, жесткая реакция киевского князя была вызвана злоупотреблениями новгородской администрации, представители которой устраивали грабежи за спиной князя Всеволода Мстиславича^{263}. Н.И. Костомаров считал, что Мономах и Мстислав расправились с немногочисленной боярской партией, восстановившей против себя большинство бояр^{264}. И.Д. Беляев предположил, что новгородцы поплатились за проявление недовольства против Всеволода Мстиславича, выразившегося в ограблении его сторонников, или «мужей»^{265}. С точки зрения В.Л. Янина, аресты являлись следствием противостояния боярских группировок, которому могло сопутствовать соглашение об ограничении в пользу посадника полномочий Всеволода Мстиславича, так как непосредственно перед сообщением о репрессиях Мономаха и Мстислава в Новгородской I летописи упоминается, что посадник Дмитр Завидович посадничал семь месяцев один^{266}. По А.В. Петрову, в ходе беспорядков Всеволод Мстиславич был изгнан из Новгорода. Для примирения с ним новгородским боярам пришлось ехать в Киев, где наиболее активные представители оппозиции были заключены под стражу^{267}. В.Я. Петрухин акцентировал внимание на том, что факт принесения присяги мог быть связан с переводом Мстислава Владимировича из Новгорода на белгородский стол^{268}. Но вероятнее всего, в летописи речь шла о присяге для урегулирования внутригородских столкновений: если данная присяга была бы связана с переходом Мстислава с одного стола на другой, то она была бы принесена при отъезде Мстислава на юг в 1117 г. Судя по летописным известиям, мы можем предположить, что Владимир и Мстислав выступали в роли третейских судей, вынужденных улаживать конфликт среди представителей новгородского боярства, так как князь Всеволод Мстиславич по неизвестным причинам отсутствовал в Новгороде, а посадник Дмитр Завидович, способный выполнить функции арбитра, скончался 7 июня (или июля) 1118 г. Вероятно, отсутствие высшей администрации в конце концов заставило участников конфликта обратиться в Киев, где князья-соправители восстановили мир в рядах новгородской знати крестным целованием и задержали наиболее активных участников беспорядков. В 6628 (1120/21) г., очевидно для поддержания стабильности, посадником в Новгород был назначен некий Борис, по историографической традиции считающийся ставленником Мономаха. Таким образом, события 1118–1121 гг. позволяют говорить о временном усилении киевского контроля над Новгородом, что органично вписывается в общий контекст политики Владимира между 1116 и 1125 г., которая в этот период приобрела авторитарные черты.

1116 г. был переломным и для внешней политики Владимира Мономаха, который решил начать войну с византийским императором Алексеем I Комнином (1081–1118). По свидетельству Ипатьевского списка «Повести временных лет», «в этот же год ходил Леон царевич (в Лаврентьевской летописи — Леон Диогенович), зять Владимира, на Алексея царя, и сдалось ему несколько дунайских городов; и в Дерестре городе хитростью убили его два сарацина, подосланные царем, месяца августа 15. В тот же год князь великий Владимир послал Ивана Войтишича, и тот посажал посадников по Дунаю. <…> В том же году ходил Вячеслав на Дунай с Фомою Ратиборичем и, придя к Дерестру, не успели ни в чем, вернулись обратно»^{269}. Под именем «царевича Леона» летописец подразумевает претендента на византийский престол, выдававшего себя за сына императора Романа ГУ Диогена (1068–1071), который был низложен и ослеплен после того, как проиграл туркам-сельджукам битву при Манцикерте.

Это был не первый претендент на родство с императором Романом Диогеном, так как, по свидетельству «Повести временных лет» под 1095 г., человек, выдававший себя за его сына («Девгеневича»), сумел убедить половцев совершить вторжение на территорию Византии, но был схвачен и ослеплен по приказу Алексея I Комнина («Ходили половцы на греков с Девгеневичем, воевали по Греческой земле; и цесарь захватил Девгеневича и приказал его ослепить», — говорится в летописи)^{270}.

Дочь и биограф Алексея I Анна Комнина в своем сочинении под названием «Алексиада» рассказывает, что «какой-то человек, не принадлежавший к знатному роду, происходивший из низов, в прошлом воин» объявил себя сыном Романа Диогена, «хотя настоящий сын Диогена был убит еще в то время, когда Исаак Комнин, брат самодержца (то есть императора Алексея. — Д.Б.), сражался с турками у Антиохии». По словам принцессы, «он явился с Востока в овчине, нищий, подлый и изворотливый» и «обходил город дом за домом, улицу за улицей, рассказывая о себе небылицы», что он «сын прежнего императора Диогена, тот самый Лев, который, как уже было сказано, был убит стрелой под Антиохией», а затем «присвоил себе его имя и стал открыто домогаться императорской власти, вовлекая в обман легковерных». Если верить утверждению Анны Комниной, император пренебрегал этими слухами, однако на них обратила внимание его сестра Феодора, которая была женой покойного сына Диогена и после его гибели удалилась в монастырь. После того как самозванца не удалось образумить, Алексей I приказал выслать его в Херсон и взять под стражу. Императорский приказ, по всей видимости, исполнялся не слишком усердно, поскольку, очутившись в Херсоне, он стал по ночам подниматься на городскую стену и, высунувшись, заводил беседы с куманами (половцами), которые обычно туда приходили торговать. Наконец, «обменявшись с ними клятвами, однажды ночью он обвязал себя веревкой и спустился по стене вниз».

Некоторое время претендент на престол прожил вместе с куманами и «достиг того, что куманы уже стали называть его императором», а затем решили вторгнуться всем войском в Ромейскую землю, чтобы посадить его на трон, якобы принадлежавший его отцу. Как утверждает Анна Комнина, «такие у него были намерения, и они не остались неизвестными самодержцу», поэтому Алексей I «как можно лучше вооружил войска и приготовился к войне с варварами». После того как претендент совершил вторжение на территорию Византии, ему удалось получить поддержку у населения некоторых городов. Однако под стенами крепости Анхиал он встретил ожесточенное сопротивление и направился к Адрианополю, рассчитывая на помощь Никифора Вриенния, названого брата Романа Диогена. По словам Анны Комниной, «это была всем известная правда, но самозванец дошел до такого бесстыдства, что на самом деле называл Вриенния своим дядей». Несмотря на то что бои под Адрианополем продолжались на протяжении сорока восьми дней, претенденту не удалось взять город. Не получил он также и поддержки Никифора Вриенния, который открыто заявил, что не признает в нем сына Романа Диогена, так как «подлинный сын Романа» был убит под Антиохией. Императору Алексею I, который планировал отправиться на помощь Адрианополю, в последний момент удалось разрешить ситуацию при помощи некоего Алакасея, знавшего отца самозванца. Тот вошел к нему в доверие и устроил ложную капитуляцию крепости Пуца, начальник которой пригласил претендента и сопровождавших его куманов в баню, где кочевники, заснувшие после застолья, были перебиты, а оставленный в живых претендент, по всей видимости, был арестован и вскоре ослеплен по приказу матери императора — она «немедленно послала друнгария флота, евнуха Евстафия Киминиана, чтобы тот принял Диогена и доставил его в столицу», а этот Евстафий «имел при себе одного турка по имени Камир, которого он использовал для ослепления Диогена»^{271}.

Несмотря на подробность рассказа, слова Анны о том, что настоящий Лев Диогенович погиб под Антиохией опровергаются свидетельством ее мужа, историка Никифора Вриенния, согласно которому, сына Романа Диогена, погибшего под Антиохией, звали не Лев, а Константин^{272}. Так что в данном случае возможны различные варианты конструирования событий. В качестве примера можно привести точку зрения В.Г. Васильевского, который, с одной стороны, считал, что человек, чья авантюра была описана Анной Комниной, являлся самозванцем, а с другой предполагал, что Роман Диоген имел двух сыновей по имени Лев — одного от второго брака с императрицей Евдокией, другого — от первого брака с представительницей болгарского аристократического рода Алусианов, чем, по его мнению, и объяснялось притязание «Леона царевича» в 1116 г. на дунайские города^{273}. Несмотря на то что точка зрения Васильевского, сформулированная в 1875 г., на рубеже XIX–XX вв. получила развитие у П.Н. Безобразова, М.Д. Присёлкова и, в несколько модифицированном виде, у Д.И. Иловайского, она имела целый ряд уязвимых мест, которые были подробно рассмотрены М.В. Левченко^{274}. Взгляды позднейших исследователей разделились так, что одни продолжали считать зятя Мономаха сыном Романа Диогена — причем в некоторых случаях имела место рецепция гипотезы В.Г. Васильевского^{275}; другие — самозванцем, причем в некоторых случаях имело место отождествление участника событий 1095 и 1116 гг.^{276}

Учитывая длительный временной интервал, во-первых, трудно допустить, что это было одно и то же лицо; во-вторых, не менее трудно понять, каким образом самозванец мог настолько войти в доверие к Владимиру Мономаху, что тот женил его на своей дочери (от этого брака родился сын, известный в летописях под именем Василия Леоновича); в-третьих, не ясно, какие именно соображения в таком случае могли подвигнуть Владимира Мономаха к тому, чтобы через два десятилетия после событий 1095 г., которые, хотя бы в общих чертах, должны были быть ему известны, он мог поддержать авантюру, подобную той, что была описана Анной Комниной. Насчет последнего вопроса был высказан ряд соображений: согласно одной точке зрения, русско-византийский конфликт мог быть реакцией на захват византийцами Тмуторокани^{277}, согласно другой — был обусловлен стремлением Мономаха закрепиться в Нижнем Подунавье, а возможно, и упрочить за своим внуком Василием Леоновичем византийский трон^{278}.

Но вряд ли Владимир Мономах мог ставить перед собой столь амбициозную и труднодостижимую задачу. Сомнительно также, чтобы он открыл военные действия из-за утраты русскими Тмуторокани, упоминания о которой исчезают из «Повести временных лет» после 1094 г., так как Тмуторокань была волостью Олега Святославича и (если предположение о ее захвате византийцами верно) отвоевывать ее у Византии следовало бы сыновьям Олега или в худшем случае Давыду Святославичу. Так что из всех гипотез наиболее реалистичным представляется предположение о том, что целью Владимира Мономаха было завоевание устья Дуная, так как гибель «Леона Диогеновича» не заставила его отказаться от этих планов. Для их реализации он снарядил еще одну экспедицию во главе со своим сыном Вячеславом, закончившуюся безрезультатно. После этого для нормализации отношений Руси и Византии, вероятно, потребовалось несколько лет. По-видимому, мир был заключен в начале 1120-х гг., так как под 1122 г. в Ипатьевской летописи имеется сообщение о заключении брака между дочерью Мстислава Владимировича (известной в историографии под именем Добродеи Мстиславны) и византийским царевичем^{279} — как полагают исследователи, либо с племянником Алексея I^{280}, либо с одним из его внуков — Алексеем^{281} или Андроником^{282}.

Последний год княжения Мономаха оказался омрачен землетрясением в Переяславле и крупным пожаром в Киеве, в результате которого летом 1124 г. «погорело Подолье все в канун святого рождества Иоанна Крестителя и Предтечи, а на утро того дня погорела Гора и все монастыри, что на Горе в городе, и квартал еврейский»^{283}.[7] Мономах скончался меньше чем через год после этой катастрофы, 19 мая 1125 г., на реке Альте, возле церкви Святых Бориса и Глеба, которую он заложил в 1117 г.

В летописной традиции сохранилось два панегирических некролога умершему князю — краткий (в Ипатьевской летописи под 1126 г. по ультрамартовскому стилю) и пространный (в Лаврентьевской летописи под 1125 г. по сентябрьскому стилю)^{284}. Содержание краткого некролога сводилось к следующему: «Преставился благоверный (и благородный) князь, христолюбивый великий князь Всея Руси Владимир Мономах, который просветил Русскую землю как солнце испускающее лучи; слух о нем прошел по всем странам, более же всего он был страшен язычникам, братолюбец и нищелюбец и добрый страдалец за Русскую землю. Его же преставление случилось в 19-й день мая и тело его, спрятав, положили у Святой Софии, [около] отца Всеволода, с пением обычных песней над ним. Святители же сокрушались и плакали по святом и добром князе, весь народ и все люди по нем плакали, как дети плачут по отцу или по матери, так плакались по нем все люди и сыновья его — Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Георгий, Андрей, и внуки его, — и так разошлись все люди с жалостью великою, так же и сыновья его разошлись каждый в свою волость с плачем великим, согласно тому, какую кому из них он дал волость»^{285}.

Куда более подробно содержание некролога в Лаврентьевской летописи: «Преставился благоверный и великий князь Русский Владимир, сын благоверного отца Всеволода, украшенный добрыми нравами, прославленный в победах. От имени его трепетали все страны и по всем землям прошел слух о нем, потому как он всей душой возлюбил Бога. Но также и нам мнится, что мы Бога любим, но пренебрегаем сохранением его заповедей. Тогда явился [человек], любящий Бога, любящий изреченные им заповеди хранить. Этот дивный [человек], князь Владимир, стремился Божьи заповеди хранить и Божий страх иметь в сердце, поминая слово Господне…»

Этот комментарий, содержащий отсылки к библейским идеям о милосердии, имеет книжный характер, призванный представить Владимира Мономаха в образе «идеального правителя», так что акцент прежде всего здесь делается на том, что он, «заповедь Божью храня, добро творил врагам своим, отпуская их с дарами» и «не щадя имения своего, раздавал тем, кто требовал, возводил и украшал церкви, чтил без меры чин монахов и попов, давая им подаяние, если требовалось, и принимая их молитвы».

Отдельно подчеркивались заслуги Мономаха в укреплении борисоглебского культа: «…великую же веру он имел к Богу и к родичам своим, к святым мученикам Борису и Глебу, которым церковь прекрасную создал на Альте, во имя их, где святого Бориса кровь пролилась». Этот литературный портрет завершает следующая характеристика: «Был он жалостлив же сильно и этот дар от Бога принял: когда входил в церковь и слышал пение, то начинал плакать и так как мольбы к владыке Христу со слезами обращал, то Бог все его просьбы исполнял и наполнил годы его добрыми делами, и сидел он в Киеве, на столе отца, 13 лет, и в год 6633 от начала мира скончался в 19-й день месяца мая, прожив от рождения своего 73 года, на Альте, у милой церкви, которую создал многими трудами. Сыновья же его и бояре принесли тело его в Киев и положен он был в Святой Софии у отца своего»^{286}.

Сравнивая два летописных некролога Владимиру Мономаху, следует отметить, что некролог из Ипатьевской летописи, отражающей южнорусскую летописную традицию (Киевский свод) XII столетия, несмотря на элементы панегирического характера, передает факты, включая перечисление всех здравствовавших в то время сыновей киевского князя, тогда как некролог из Лаврентьевской летописи (присутствующий также в сходных с ней Радзивилловском и Московско-Академическом списках, отражающих северорусскую летописную традицию XII — начала XIII в.), напротив, скуден фактическим содержанием и имеет ярко выраженный литературный характер. Он как бы подводит своеобразный итог усилиям книжников XII столетия по созданию «культа личности» Мономаха, основа которого, как мы говорили выше, была заложена в «Повести временных лет».

Надо отметить, что в обоих вариантах некролога Владимир Мономах именуется «великим князем», но этот титул до конца XII в. имел лишь периодическое употребление в текстах и превратился в официальный титул некоторых русских князей позже. Интересно, что в Лаврентьевском списке «Повести временных лет» великокняжеский титул употребляется в некрологах Ярославу и его сыну Всеволоду, однако в Ипатьевском списке он отсутствует. Упоминание о «великих князьях» имеется и в тексте русско-византийских договоров 911,944 и 971 гг., однако фактическое значение этого титулования до конца до сих пор не выяснено, поскольку в древнейших списках летописи он не является регулярным и, как полагают исследователи, превращается в таковой ближе к концу XII столетия^{287}.

Анахронизмом является и применение к титулу Мономаха определения «Всея Руси», которое появляется лишь в начале XIV в. при великом князе Владимирском Михаиле Ярославиче (1305–1318). Но в любом случае к моменту смерти Мономаха в 1125 г. его политические возможности были весьма обширны: помимо Киева он контролировал Переяславскую, Ростово-Суздальскую, Смоленскую, Владимиро-Волынскую, Новгородскую земли, где сидели на княжении представители его семьи, а также, вероятно, Минскую волость и часть Туровской волости (за исключением «дреговичских земель», которые были «отчиной» Ольговичей).