Путешествие в Святую землю

В 1910 году началась усиленная кампания общественности против Распутина. Когда все его враги объединились в борьбе с ним. Кто же они, враги сибирского «выскочки»?

За время приближенности к высшему кругу общества и особенно государевой семье Распутин приобрел их немало в разных сфеpax. Например, среди священнослужителей православной церкви (в ней произошел настоящий раскол еще и из-за занимаемой по отношению к Распутину позиции), выдвинувших обвинение в том, что Распутин — еретик и сектант. Он предает учения церкви и своей распутной жизнью наносит вред ее престижу, выдавая себя за Божьего человека.

Аристократия опасалась, что общение с Распутиным может нанести вред репутации царя, а значит, и принципам монархии в целом.

Такие же сомнения возникали и у консервативно настроенных депутатов Думы, опасавшихся политического влияния Распутина.

В левых и прогрессивно настроенных кругах, уже давно высмеивающих правительство в карикатурах и фельетонах, вновь появилась возможность обратить всеобщее внимание на существующие обстоятельства. В качестве примера можно назвать публицистическую деятельность журналиста Колышко, который из-за своей антиправительственной позиции был внесен в платежную ведомость германского МИДа. Позже, во время войны с Германией, именно на эти деньги он содержал издательство, публикующее революционные пропагандистские статьи. Привлекает внимание уже само название одного из фельетонов: «Дело Обмановых» (игра слов «Романовы» и «Обмановы»).

В марте 1910 года антираспутинская кампания в прессе разворачивается в полную силу. В консервативной газете «Московские ведомости» и в прогрессивной (или, по крайней мере, либеральной) петербургской газете «Речь» (орган печати конституционных демократов) появляется серия статей о «старце-извращенце»: об образе жизни, его «сестрах», «жертвах», его доктрине, основная мысль которой «удовлетворение плотских прихотей не является грехом, а наоборот, открывает путь к религиозному экстазу», какового Распутин потому и достигает «лучше всего обнаженным и в обществе обнаженных женщин». При этом упоминаются его контакты с крайне консервативными представителями церкви и с «династическими кругами». Стрелы этой атаки, выбрав Распутина в качестве мишени, на самом деле, направлены против «династических кругов».

Не лишено оригинальности как бы мимоходом брошенное в газете «Речь» замечание, сделанное в самый разгар газетной шумихи, что от заинтересованных в Распутине кругов, например, Синода или консервативной прессы, так и не поступило опровержений на вышедшие статьи, хотя кампания продолжается более двух недель.

Спустя неделю «Речь» получает то, что она хотела. Газета «Новое время» (консервативной направленности) отреагировала следующим образом, разумеется, не так, как ожидалось:

«Защита религиозных ценностей и христианства — святое дело. Но возникает вопрос, во имя чего именно еврейское средство информации затевает подобного рода крестовый поход…» Впрочем, речь идет о нападении на политического противника (династию).

Левые тоже отреагировали на затеянную против Распутина кампанию. Журналистский дуэт Колышко-Рославлев (публикующийся под псевдонимом «Баян») пишет в газете «Русское слово»:

«Русская жизнь никогда не предоставляла так много материала для паразитов октябристов, как сейчас. Чиновник никогда в этом так не нуждался, как сейчас. И только посмотрите, как все уже к этому привыкли. Газеты полны разоблачительных материалов о некоем Григории Распутине, который, очевидно, водит за нос не только высшее общество, но и „сферы“.

Об этом старце рассказывают всякие чудеса. Для обычного смертного и сотой части хватило бы, чтобы заслужить смертную казнь. (…) Скандалы, мошенничество, обманутые и т. д. (…) Находишься в растерянности. Невольно думаешь: как хорошо, что у нас такие строгие обычаи — но ведь не будешь стоять над душой у высших „сфер“.

И тут задаешь себе вопрос: почему только сейчас, почему не раньше? Откуда вдруг попали в редакцию все эти тайные бумаги? Будь я Шерлоком Холмсом, я бы докопался до сущности распутинского скандала. Но совершенно понятно, что все эти распутины, илиодоры, — и как там их всех зовут, — не что иное, как марионетки в чьих-то руках. И что их используют, когда это нужно. (…) И поэтому так сложно убрать Распутина…»

Илиодор не оставляет без ответа нападки на своего пока еще друга. Давая отпор религиозно-философской атаке со стороны публициста Михаила Новоселова, он публикует в Петербурге декларацию такого содержания:

«У талантливого старца Григория налицо все признаки того, что он избран Богом: его волей он сумел преодолеть свою плоть, совершать чудеса, видеть будущее, изгонять бесов, и его душа состоит в связи с милостью Божьей…»

Друг и в прошлом петербургский покровитель Распутина епископ Гермоген становится осторожным: «Три года назад он казался мне глубоко религиозным. В последнее же время появляется все больше рассказов о его недостойном поведении. История церкви учит, что люди могут достичь очень высокого духовного уровня, а потом морально опуститься…»

Распутин встревожен. Такие слова из уст уважаемого всеми священника могут иметь для него плохие последствия. Со свойственной хитростью он ищет спасения в попытке восстановить свою репутацию в высоких инстанциях:

«Благословите меня, уважаемый Учитель, и простите меня! — умоляет он в письме петербургского митрополита Антония. — Я хотел бы видеть Вас и услышать из Ваших уст утешительные слова, которые придадут мне сил после всех этих многочисленных слухов. Я не грешил, я только жертвован. Я не член секты, я сын Церкви. Все происходит только оттого, что я часто бываю в высших кругах, отсюда мои страдания. Я бессилен против газет…»

Но этот метод Распутина не возымел действия. В аудиенции митрополита ему было отказано.

Насколько противоречиво относились к Распутину его современники, видно из следующего факта. О попытке запретить пьесу Л. Андреева «Анафема» в 1909 году (что могла позволить себе сделать церковная цензура с произведениями, кажущимися ей сомнительными) ходили разные слухи. Поговаривали, будто запрет был инициирован Распутиным, а с другой стороны, утверждали, что именно он хотел его предотвратить. (Главное действующее лицо в этой пьесе — черт. Существование Бога оспаривается, а зло представляется движущей силой всего сущего.)

Описывая происходящее, Вырубова одновременно дает представление и об отношении Распутина к инциденту: «Это ведь удар ниже пояса — вмешаться в вопросы искусства и запретить постановку „Анафемы“. Епископу Гермогену ставят в вину, что он выступил за запрет. „Вот и хорошо!“ — ответил старец Распутин, развеселившись, когда я ему об этом сообщила. — „Пусть его проклянут!“[32]

„Анафема“ — это чертовщина! Она нам не нужна, она будет будоражить людей. Они должны знать, что только Григорию по силам тягаться с дьяволом! Но это же театральное искусство. Сегодня черт, завтра Спаситель. Срам!

А потом старец заявил, что запрет должен исходить не от царя, а от церкви. Точнее, от епископа. Мол, власть имущие с удовольствием разрешили бы ее, но Церковь не разрешает. А Гучков[33], стоящий за этим запретом, и так его враг[34], и должен пострадать вместе с епископом…»

Статьи в прессе не были секретом и для царского двора. Воспитательница Мария Вишнякова, вернувшись из Покровского, куда она сопровождала Вырубову, рассказывала о связях Распутина с женщинами, а также о том, что он пытался докучать и ей, что вызвало недоверие Александры. Тем не менее, Мария попробовала убедить Александру, показав ей газетные статьи о ее «друге». Вишнякову поддержала и воспитательница София Тютчева, происходящая из семьи известного поэта Тютчева. Для нее всегда было как бельмо на глазу то, что Распутин мог в любое время входить в спальню к Великим княжнам, даже когда те были уже раздеты (в 1910 году им было соответственно пятнадцать, тринадцать, одиннадцать и девять лет).

Обе придворные воспитательницы вместе пришли к царице. Позже Тютчева с разочарованием напишет об этом: «Императрица заявила нам, что мы не должны верить клевете — она исходит только от темных сил. И под угрозой увольнения запретила нам говорить об этом с императором.

Но я все-таки решила рискнуть и рассказала ему все. — „Значит, Вы тоже не верите в святость Григория Ефимовича?“ — спросил император…»

Царица дала Вишняковой «отпуск» на два месяца, а потом опять приняла на работу, взяв с нее обещание в дальнейшем избегать запретной темы. А непреклонная Тютчева потеряла свое место, «потому что приписала Распутину грязные мысли». Царь делает из этого соответствующий вывод: отныне Распутину запрещено входить во Дворец. Встречаться с ним можно только у Анны Вырубовой.

Но молва и споры не ограничиваются территорией России. В этом смогла убедиться сама государыня Александра Федоровна, приехав на два месяца погостить на свою немецкую родину. За это время к ней трижды приезжала Анна Вырубова. Царица почувствовала, с каким презрением все относятся к ее доверенному лицу. Сначала Анна остановилась у своего отца, Танеева, в Гамбурге, в то время как царица находилась на лечении во Фридберге, затем у барона Фредерикса, придворного министра царя. И, наконец, пожеланию царицы недостойная придворная дама, осуждаемая за оказываемые Распутину посреднические услуги, была приглашена к брату государыни, Великому герцогу Гессенскому и его супруге в их летнюю резиденцию, замок Вольфсгартен (всего на три дня, но Вырубова, разумеется, провела там целую неделю). Сестра царицы, Ирена, принцесса Прусская, держалась с Анной Вырубовой подчеркнуто холодно.

А что думают о Распутине в Петербурге?

Анна Богданович, жена генерала Богдановича, хорошо информирована о том, что происходит при Дворе, благодаря не только мужу, но и многочисленному кругу знакомых, близких ко Двору. В 1910 году она написала в дневнике, очевидно, находясь под впечатлением рассказов камердинера Радцига: «3 июня. Камердинер Радциг был у нас. Говорят, царицу все ненавидят. Очевидно, она очень рассержена, что Распутина нет, и злится на всех, кто говорит (или сказал) ей в лицо, что он мошенник. Поэтому она и отправила в отпуск на два месяца Тютчеву и Вишнякову. Обе возмущались Распутиным и требовали, чтобы он не заходил в комнату детей. На место Тютчевой временно взяли Вырубову! Бедные дети! (…)

8 декабря. Интересный разговор между Евгением Васильевичем (мужем Анны) и Радцигом. Радциг сказал о царице, что она холодная, недоступная, но если захочет кого-то завоевать, она это может. Она близка с Вырубовой больше, чем когда-либо, и передает ей все, что рассказывает царь. А царь ей постоянно обо всем рассказывает. При Дворе все презирают Вырубову, но никто не отважится высказать что-то против нее.

Она постоянно находится у царицы. Утром с одиннадцати до часа, потом с двух до пяти и каждый вечер до половины двенадцатого. Раньше она ухолила с приходом царя, но теперь остается и позже. В половине двенадцатого царь еще продолжает работать, а Вырубова идет к царице в спальню. Что за печальное, неприятное представление!

По рассказам Радцига, государыня не так больна, как кажется. Она больна психически, но может нормально думать. К примеру, лежит она полумертвая — и вдруг, вскакивает, чтобы в следующее мгновение опять рухнуть в постель. Вырубова поддерживает сердечную переписку с этим развратным Распутиным. Она все время берет для него много денег у царицы. Радциг вспомнил еще и о том, как несколько дней назад царь рассердился на него, когда тот спросил, кто был у царицы, и он, не стесняясь, ответил: „Госпожа Вырубова и этот грязный мужик“. В ответ царь набросился на него: „Как Вы можете говорить такое об этом глубоко религиозном человеке?“ Но Радциг откровенно ответил, что тот — мошенник. Царь обиделся на него и сообщил об этом царице, после чего они на него сердятся. (…)

13 января 1911 года. Сегодня Радциг опять был там. Он немного удручен. Этот мужик Распутин уже вернулся в Петербург. Хотя он во Дворец больше и не приходит, но бывает у Вырубовой в Царском Селе, и царица часто ходит туда. Вырубову за спиной продолжают ругать, но внешне все относятся к ней с почтением, включая Дедюлина[35]. Потому что все эти господа боятся только одного: потерять свое теплое место. А о России вряд ли кто беспокоится, главное, чтобы им было хорошо.

В театре во время показа „Бориса Годунова“ была патриотическая демонстрация: гимн пели, стоя на коленях…»

В начале 1911 года наступил подходящий момент. После неоднократных попыток, предпринятых раньше, Столыпин опять выступил за окончательное отстранение Распутина. Он обратился к царю с ходатайством и изложил ему свои заботы в связи со значительной потерей престижа династии Романовых и ее правительства. Может быть, именно тогда Николай произнес в ответ следующие, часто цитируемые слова, очевидно, выражая тем самым свою покорность судьбе? По крайней мере, это объясняло его пассивность: «Лучше десять Распутиных, чем истерика царицы…»

То, что царица Александра — важнейшая заступница «темного» сомнительного сибиряка, не оставляет сомнений и подтверждается доказанным фактом, что Распутин, попадая в критические ситуации, первым делом, отправлялся к ней, или с опаской предупреждал друзей, чтобы «только об этом не узнала царица». Он знал, что она так крепко держалась за него, потому что для нее Мужик был тем, кто мог спасти ее сына от опасности, угрожающей его здоровью.

Дворцовый комендант так описал влияние Распутина на царя и царицу: «…Распутин оказывал на государя совершенно иное влияние, в отличие от большинства мужчин. Он тоже видел в нем „божьего человека“, но не сразу в том убедился и уж никогда не был так расположен к нему, как Александра.

Разумеется, государь оказывал своей дорогой Аликс (как он все еще обращался к ней в письмах даже после изменения имени) полное доверие во всем, что касалось личных и семейных дел. Возможно, основная ошибка Николая II состояла в том, что он слишком любил свою жену и слишком сильно опирался на эту слабую колонну…»

Дедюлин цитирует царя, который в тяжелый момент признался ему: «Распутин — добрый, простой, религиозный русский. Когда я в минуты сомнений или внутреннего беспокойства разговариваю с ним, на душе у меня становится легче и спокойнее…»

В этом высказывании, вероятно, и кроется одна из причин, почему Николай проявлял такую мягкость по отношению к Распутину. Кстати, оно свидетельствует и об искусном умении Распутина говорить с царем. Тот факт, что не только царица, но и царь в это время не могли себе представить, что страшные истории об их «друге» действительно правда, — само собой разумеется. И все-таки шум вокруг имени Распутина ему крайне неприятен.

Очевидно, государь уже предпринимал попытки убедить жену в том, чтобы она отказалась от благоволения Распутину в связи с публичными дискуссиями. Но Распутин для Александры — это «сфера личной жизни», куда вмешиваться она никому не разрешает. «Кто не понимает или не хочет понимать, кто на самом деле Распутин и что он для нас значит», тех она будет избегать. Главное в жизни, как царица считает, состоит в том, чтобы «добиться милости божьей — симпатия и расположение смертных не имеют значения…». Так Александра отклоняет все возражения, не задумываясь о том, что царь и царица — все-таки публичные фигуры, и их мнение играет отнюдь не последнюю роль для народа.

Логика Александры определяется ее склонностью к мистике: «Люди не имеют права осуждать царя, и уж тем более вершить суд над его поступками. Он — помазанник Божий и стоит над общественным мнением!»

Царица не позволяет разубедить себя в святости Распутина даже своей сестре, великой княгине Елизавете, которая из-за начавшейся в прессе кампании против Распутина специально приехала из Москвы, чтобы предостеречь царицу от дальнейших ошибок и раскрыть ей глаза. Все-таки она — монахиня, приняла монашеский постриг после убийства мужа, и более компетентна в вопросах религии, чем Александра, и при этом сумела остаться более здравомыслящей, чем младшая сестра. Но даже ей, кому царица, как говорят, завидовала, потому что Елизавета благодаря своему обаятельному характеру и прежде всего неутомимой милосердной деятельности пользовалась большей любовью и уважением, чем Александра, — даже ей государыня с уверенностью заявила: «Невинных всегда обливают грязью (…) — это обычная клевета против тех, кто живет, как святой…»

Кроме Столыпина к царю обратился Родзянко, с марта 1911 года ставший председателем III Государственной Думы. «У Вас есть доказательства, что Распутин сектант?» — с недоверием спросил его царь. Этот встречный вопрос «Есть ли у Вас доказательства?» стал характерной реакцией государя на постоянно повторяющиеся донесения чиновников, обеспокоенных разными злодеяниями, которые приписывались Распутину. Думал ли он так на самом деле, или это было всего лишь выражением беспомощности по отношению к царице? Сие останется его тайной.

Но все же идентичные доклады царю от одних и тех же, а потом и от новых лиц, продолжающиеся в течение нескольких лет, имели свои результаты. Однажды Николай II отправил Распутина домой, но после нервного срыва у царицы, приведшего к сердечному приступу, распорядился вернуть его. В другой раз государь дал было «зеленый свет» на арест Распутина, но потом поспешил пощадить сибиряка от такой участи, вновь отклонив все подозрительные факты и потребовав конкретных доказательств. Один из таких тщательно составленных следственных отчетов он бросил в камин на глазах у его составителя. Из воспоминаний министров известно, что Николай II однажды дал недвусмысленное согласие выслать Распутина из столицы по указанию одного из министров (то есть не по собственному распоряжению), чтобы впоследствии суметь отразить обидные упреки жены, мол, он, якобы, не смог отменить решение министра.

Но на этот раз, весной 1911 года, все сложилось по-другому. В конце концов, поднявшиеся волны недовольства больше настигали царя, чем царицу. И царь предложил Столыпину устроить очную ставку с Распутиным. Министр рассказал об этом Родзянко следующее: «Распутин, устремив на меня взгляд, вращал глазами, бормотал несвязные цитаты из Святого писания, сопровождая их странными жестами. Я чувствовал, как во мне поднималось непреодолимое отвращение. Этот человек обладал мощной магнетической силой, с помощью которой оказывал сильное психическое воздействие, вызывающее у меня глубокую неприязнь. Я взял себя в руки и объяснил ему, что вместе с этими документами его судьба оказалась в моих руках, потому что на основании собранных фактов против него можно возбудить процесс. Я предложил ему добровольно вернуться в Покровское и больше не показываться в Петербурге…»

Составленная Распутиным в ответ на это невинная телеграмма звучит почти цинично:

«Сударь! Я прошу тебя, скажи мне и спроси у их величеств, Государя и Государыни нашей страны, что я сделал плохого. Они должны это засвидетельствовать — ведь их ум намного выше, чем у любого другого, и они принимают, кого хотят. И если они слушают советы кухарки…»

В том, что Распутину следовало уехать из города, хотя бы на время, не было никаких сомнений. Избегающий конфликтов Николай II нашел подходящее решение: Распутин совершит паломничество на Святую землю. Одни говорили, мол, для того, «чтобы уйти в себя». «На покаяние, — насмехались другие, — чтобы сохранить „видимость (Святого)“». Поговаривали, что «наконец-то наступит покой, потому что он исчезнет из виду».

И в этом они, по-видимому, были правы. Действительно, Распутин уже два года как отказался от посещения святых мест. В отчетах начальника полиции Белецкого, который завязал с ним дружеские отношения (с целью контроля), отправляя Распутина на Святую землю, есть намек на его осторожное руководство. Немного позже, после новых скандальных историй, министром внутренних дел с помощью начальника полиции было задумано еще одно паломничество. Монаху, который должен был сопровождать Распутина, хорошо заплатили. Сам Распутин заранее получил крупную сумму денег «на дорожные расходы». Он признался, что у него не было настроения паломничать, но согласился, взял деньги, а в последний момент передумал. Позже он признался Белецкому, что хотел подыграть, чтобы понять, с какой целью это подстроено. Из рассказов дочери Распутина Марии следует, что причиной задуманного паломничества послужил скандал, разразившийся из-за распространяемых фотографий, на которых Распутин был изображен вместе с обнаженными женщинами.

Сначала Распутин приехал в Киев и остановился в Пещерном монастыре. От этой поездки сохранились письменные воспоминания Распутина, которые, по-видимому, записаны под его диктовку. Это единственная связно написанная рукопись, сохранившаяся после Распутина. Название воспоминаний: «Краткое описание путешествия по Святым местам и вызванные им размышления по религиозным вопросам». Под этим заглавием спустя несколько лет вышло роскошно оформленное издание путевого дневника Распутина, причем без указания издательства и типографии. Было ли все это инсценировано, чтобы сомнительный «старец» смог вновь блистать уже в новом, нравственно возрожденном виде?

«Я прибыл в Святую Лавру[36], — так начинается рукопись, — из Питера и назову светом Питер, но свет этот суетный, а в Лавре светит свет тишины. Когда опускают Матерь Божию и пение раздается „Под Твою милость прибегаем“, то замирает душа и от юности вспомнишь свою суету сует и пойдешь в пещеры и видишь простоту, нет ни злата, ни сребра. Дышит одна тишина. Поневоле помянешь о суете жизни (…)»

Из Одессы Распутин переправляется через Черное море: «…Как только отправился из Одессы по Черному морю — тишина на море и душа с морем ликует и спит тишиной, видно блистают маленькие валочки, как златница и нечего более искать. Вот пример Божий: насколько душа человека драгоценна (…) Без всякого усилия утешает море (…) И солнце на море блистает, поднимается и в то время душа человека забывает все человечество и смотрит на блеск солнца, и радость у человека возгорается (…) Тут никакой грех не утаим и в землю не закопаем…

Константинополь: Что могу сказать своим маленьким человеческим умом про великий чудный Софийский собор, первый во всем свете! Как облако на горе, так и Софийский собор. Как Господь гневается на нашу гордость, что передал святыню нечестивым туркам (…) Прекрасны побережье и холмы в городе (…)

Привезена одна колонна из Рима в Константинополь в тысячу пудов[37] — это большое чудо (…) Доехали до Метелены, небольшой городок, где Павел Апостол проповедовал и тут же 30 мучеников, в которых он зажег огонь веры (…) чем далее, тем более встречаем душеспасительных мест (…)

Я много встретил народа, но особенно в третьем классе[38] много истинных христиан, много болгар (…) Можно ожидать исполнения слова Божия над нами, что будет единая Православная Церковь, не взирая на кажущиеся различия верующих…

В Смирне есть несколько красивых храмов. Один из них на том месте, где самаритянка беседовала с Яковом при Спасителе и уверовала в Него (…) В Смирне есть гора, на которой был цирк, где замучены ученик Иоанна Богослова и много других с ним. Где только нет мучеников за Христа! (…) Дивный путь этот учит смотреть на себя, как ты преуспеваешь, следуешь ли идеалам апостолов — если смысл состоит в этом, сеять истину…

Недалеко есть остров Хиос, где замучен Исидор в III веке. Все места освящены (…)

Средиземное море, Кипр. Здесь Бог воскресил Лазаря, но пароход здесь не пристает (…) Триполис (…) Бейрут расположен над морем, весь погружен в зелень. Боже, везде источник жизни! Георгий Победоносец в этом городе сокрушил змия (…) Яффа: где жил пророк Илья. И на том месте, где молился пророк, внизу горы — пещера. Тут монастырь греческий. Много в городе Яффе сотворено Ильей чуда. Я видел его строгий вид на иконе к нам грешным и когда мы смотрели, то вселился в нас трепет (…)

Боже, сколько апостолы по этим берегам зажгли веры! Сейчас все епископы грамотные, но нищеты духа нет, а народ только и идет за нищетой духа, толпами пойдет за ней. Без нищеты епископ заплачет, если креста не дадут, а если она есть в нем, то и худая ряса приятна — и за худой рясой пойдет толпа. Честь и почет простому монаху![39]

Отсюда можно совершить путешествие в Назарет.

Яффская долина необъятной красоты захватила рай. Нет на свете мудрее этого места. Как говорится в церкви про изобилие плодов земных, то здесь оно и есть. Даже невероятно, что можно и на земле встретить необъятный рай красоты. Пусть у кого и горе будет или потеря земного сокровища — я уверен, что скорби, как дым ветром, пронесет от одного изобилия, которым Бог светит на этих местах (…) Окончил путешествие, прибыл в святой град Иерусалим.

(…) При переходе от великой волны в земной рай тишины первым делом отслужили молебен. Впечатление радости я не могу здесь описать, чернила бессильны!

Господь здесь страдал! О, Господи, идешь (…) и видишь — ходят люди, как тогда (…) Что реку о такой минуте, когда подходил ко Гробу Христа! Так я чувствовал, что Гроб — гроб любви и такое чувство в себе имел, что всех готов обласкать и такая любовь к людям, что все люди кажутся святыми, потому что любовь не видит за людьми никаких недостатков (…)

(После описания своих впечатлений и намеков на духовенство у себя дома следуют подобные намеки на политиков).

Тут же Ирод приказал убить младенцев (…) Сколь коварна зависть! Вот истинная причина всей этой бойни (…) Интрига царствует в короне, а правда как былинка в осеннюю ночь ожидает восхода солнца, как солнце взойдет, так правду найдут (…)»

В Вифлееме, где родился Христос, в Распутине, по-видимому, наряду с библейскими воспоминаниями пробуждаются и воспоминания о собственной жизни: «Зато когда увидишь ясли Самого Спасителя — забудешь усталость и многие разные интриги…»

Путевые записки, впечатления и ассоциации, намеки и скрытая злоба наряду с философскими размышлениями и моральными догмами — все это смешение жанров присутствует в его воспоминаниях и подается в стиле русских былин (сказаний), не без нравоучений, где заслуга не у того, кто ищет, а у того, кто терпелив. За это утешение: Господь может прославить грешников, если сохранять любовь Божью (и к Богу) (см. Лот — «Как увенчал Господь праведного Лота!»). О церкви: «Однажды православная церковь во имя любви объединит в себе все другие…» О монастырях: «Они не для народа, а для государства, а должно быть наоборот…» И, наконец, всеобщий призыв к паломничеству, потому что при этом учишься любить религию, родину и царя.

В конце толстой тетради с записями Распутин делает вывод: «Этот источник неисчерпаем глубокой мудростью. Господь питает его своей правдой, какой бы плохой она ни была, но это правда. Григорий».