Феникс из пепла…

Но даже после отъезда Гермогена нависшие над Распутиным тучи не рассеялись. Известный публицист М. Н. Новоселов пишет в «Голосе Москвы» статью под заголовком «Выкрик одного простого ортодокса»:

«„Quousque tandem abutere patientia nostra?“[42] Эти слова возмущения вырываются из груди православного русского при виде хитрого интригана, который как святой компрометирует святых перед церковью, ненавистного преступника души и тела — я имею в виду Григория Распутина. Как долго еще будет смотреть Священный Синод, который делает уже это много лет, на криминальную трагикомедию, которую перед вашими глазами глупо и бесталанно разыгрывает авантюрист?…»

Царь настолько рассержен бурей, поднявшейся в мире петербургской прессы, что, забывая об одном из основных прав, дарованных им самим конституцией 1905 года, а именно о свободе слова, вызывает к себе министра юстиции и министра внутренних дел и обязывает их «покончить с этими скандалами».

Министры не знают, что делать. Министр внутренних дел решается лично попросить ведущих главных редакторов в своих публикациях не касаться личностей царя, царицы и Распутина. Когда ему частично удается с помощью угроз министра юстиции наказать штрафами выпады против «сферы интимных отношений» династии, начинает активизироваться Дума, которая видит в этом попытку вторжения в основное право, дарованное конституцией. Лучшего аргумента для перехода в наступление неконсервативным фракциям в парламенте правительство и не могло придумать: в срочном запросе министру внутренних дел они хотят выяснить, что он предпринял для сохранения основного закона страны — конституции. Дело Распутина снова становится политическим.

В это смутное время Распутин делает многозначительные записи-намеки в своей тетради, которая стала известной как «Дневник». Он собственноручно надписывает тетрадь (обычную школьную тетрадь с поучительной цитатой из А. С. Пушкина на обложке) как «Дневник». В сущности, это просто бессвязные записи. Даже для русских их трудно расшифровать не только из-за необычной формы букв, но из-за выдуманного правописания слов, которые только частично связаны друг с другом, поскольку Распутин пишет на слух, а знаков препинания не знает. Но даже после расшифровки записи остаются загадочными. Их можно понять, только зная закулисную подоплеку того времени.

«…Блажен человек, — звучит после начальных слов хвалы Господу, — который воспринимает нападки за то, что он предсказывает правду, и он страдает за все хорошее, что он делает и за совет, который он дает. Сверху льется свет на все интриги и просветляет разум. Без разума нельзя служить царю — там нужен ум, как ясное солнце; если им не испортят землю, то это не грех; смотри, чтобы ты не испортил всего дела; он убежал к Папе — и если даже это так, фальшивая струна еще не расстраивает все (…) голос простого человека и суд господа дополняют друг друга; он проникает быстро в простой народ так же, как в мысли высокопоставленных людей и выдает настоящую правду. Каждый простой человек мудрее Соломона, его очень просто можно оценить по делам (…) Старуха не умела позвать своего внука, потому что у нее злой язык; тем, кто откуда-то приходит, хочется устроить страшный суд — что делать, чтобы простая душа не получала приговор…

Как знает весь наш мир, батюшка царь имеет тонкий философский ум, и чувство понимания охватывает в одно мгновение всю жизнь России; добро в его глазах охватывает всех и все, и он готов отдать свою жизнь не только как царь, в его глазах горят любовь и кротость и надежда, что его любят и его враги прощают ему, ему, помазаннику божьему (…)

Каждый знает его старание и работу, все знают, что ему не дано отдыхать, а постоянно совещаться, и его решения всем известны через нашу императрицу Александру Федоровну, у которой слабое здоровье; Матушка царица занимается только своими дочерьми и воспитанием своего сына, престолонаследника Алексея Николаевича а доказательство воспитания: как горит в нем любовь к Родине, как солнце — и любовь взаимна, они не знают, почему они его так все любят, он благословлен (…) — Великая княжна Ольга Николаевна имеет как раз царские глаза и доброту и сильный ум и может (могла бы) без труда управлять страной…»

Чтобы как-то утешить себя во время, когда против безвинно (по мнению царицы) преследуемого «Святого» плелись всяческие интриги, Александра увлеклась чтением высказываний Распутина, которые после каждой встречи с ним записывала в тетрадь, ставшую уже довольно толстой. На каждой странице нарисован крест, как это обычно бывает в переписке духовных лиц. На обложке — «посвящение», очевидно, с трудом написанное самим Распутиным разборчивым каллиграфическим почерком: «Здесь мой покой, славы источник, во свете свет. Подарок моей сердечной Маме. Григорий. Февраль, 1911».

Подразумевая за каждым словом Распутина глубокомысленные и не сразу открывающиеся мудрости, государыня, очевидно, придает значение и каждому бездумно сказанному изречению своего «духовного вождя» (стараясь точно и аккуратно фиксировать его в дневнике):

«Учиться, тогда станешь настоящим учителем. Никого не учи, учись только сам (…) Даже я, уже давно живущий и все переделавший, не стану говорить, что Господь уже закончил свои испытания, а жизнь заставляет меня учиться дальше. И с любовью я воспринимаю уроки жизни…»

Как видно из записей, Распутин не упустил возможности настроить царицу против аристократии.

«Проклятые аристократы еще не видели правдивого света. Они думают, так как они чем-то владеют, то что-то собой представляют и всегда могут быть правы; нужно им сказать: Знай правду и не действуй против христианина и православного народа (…)

Если Земное мешает духовному равновесию, то от этого усиливается небесное видение. Здесь пасмурная погода, потом солнце… Но друзья значат больше, чем солнце; солнце согревает, но друзья могут, даже если друг друга и не видят быть близкими, близкими к престолу…»

Очевидно, тем самым Распутин хочет заверить государыню в том, что постоянно помнит о ней.

Идея не беспокоиться ни о чем и ни о чьем мнении, кроме мнения Бога, вероятно, тоже исходит от Распутина: «Любите только бога. У Вас нет другого идеала, кроме Бога и Вашей святости (имеется в виду освящение через помазание при коронации). Не утешайтесь ни чем другим, кроме церкви и природы…»

«Любовь — это идеал ангельской чистоты и мы все братья и сестры во Христе. Нельзя выбирать, так как все мужчины и женщины одинаковые, и любовь должна их делать равными, любовь спасет всех (…) Зло и все раны исцелятся у того, кто спасается любовью. Это происходит не за один год, а требует многих лет идеальной любви».

Лояльный председатель совета министров Коковцов чрезвычайно озабочен. Он никогда не понимал готовности царицы поставить на карту репутацию династии в угоду Распутину.

Еще хуже он относится к позиции Александры Федоровны «не искать поддержки других», не только потому, что не может разделять далекие от реальности представления о возможности изолироваться от мира, но также и оттого, что знает: царица таким образом хочет оппонировать парламенту. Уже одно его существование, по ее мнению, означает для самодержавия ослабление власти, которую она хочет сохранить для сына (по возможности) в нетронутом виде. Безусловно, государыня находится под впечатлением внушаемых Распутиным мыслей. Уж он не мог упустить возможности внушить ей мысль о «вредности» Думы. — ведь там у него были злейшие и самые авторитетные враги.

И вот случилось то, чего Коковцов с удовольствием бы избежал: ему придется заниматься «трагическим случаем» — как он называет дело Распутина. Коковцов давно придерживается мнения, что Распутин должен покинуть Петербург. С ним солидарны лидер октябристов и бывший председатель Думы Гучков, а также ее новый председатель Родзянко.

Просьба Коковцова об аудиенции с царем выполняется не сразу. Он обращается к его матери. Вдовствующая царица Мария Федоровна страдает больше всего от скандалов и упрямства молодой императорской четы. Она лучше других чувствует, что авторитет и влияние ее сына принесут династии вред.

«Моя несчастная невестка, — вздыхает царица-мать, — не понимает, что ведет к краху династию и себя. Она слишком глубоко верит в святость этого выскочки, а мы все бессильны отвести несчастье…»

После беседы с Коковцовым она обещает поговорить со своим сыном Николаем, поскольку влияние на него еще сохранила: царь передает Коковцову просьбу самому встретиться с Распутиным.

В то же время премьер-министр получает неожиданную телеграмму. Она от Распутина, и он просит в ней назначить срок встречи.

Коковцов медлит — отклонить просьбу Распутина об аудиенции нежелательно. Он приглашает на встречу своего зятя, Валерия Н. Мамонтова, члена Сената, который знаком с Распутиным. Встреча только подтверждает представление Коковцова о скандальном сибирском мужике, а также и склонность Распутина к комедиантству:

«Когда Р. (Распутин) вошел в мой кабинет и сел на стул, меня поразило отталкивающее выражение его глаз. Глубоко посаженные, близко поставленные, маленькие, стального цвета, они смотрели на меня, словно просверливая, и Р. долго не отводил от меня взгляда — очевидно, хотел оказать гипнотическое воздействие или просто меня изучал, поскольку видел меня впервые. Потом он вдруг отвел от меня взгляд, повернул голову и уставился в потолок, на плафон, затем взглядом скользнул по всем карнизам — а потом вдруг опустил голову и уставился в пол. В течение всего времени он молчал. Мне казалось, мы целую вечность находились в этой бессмысленной ситуации, и я, наконец, обратился к Р.:

— Позвольте, Вы хотели меня видеть. Что Вы хотели мне сказать? Так мы можем просидеть здесь до утра.

Мои слова, казалось, не произвели никакого впечатления. Р. бормотал с глуповатой улыбкой идиота:

— Просто так. У меня нет никаких планов. Я просто смотрю, насколько высока комната.

Он опять погрузился в молчание, устремив взгляд к потолку. От этого затруднительного положения меня избавил Мамонтов, который только что вошел. Приветствуя Распутина, он обменялся с ним поцелуями и сразу спросил, правда ли, что он — Р. — планирует вернуться домой. Вместо того, чтобы ответить Мамонтову, Р. направил сверлящий взгляд своих холодных глаз на меня и сказал, как бы машинально:

— Почему я должен уехать? Мне не разрешают здесь жить и клевещут на меня?..

Я перебил его:

— Да, Вы действительно хорошо сделаете, если поедете. Клевещут ли на Вас или говорят правду, Вы должны понять, что здесь не Ваше место, что Вы вредите Государю, когда появляетесь при дворе, особенно, если говорите о Вашей близости к царскому двору и при этом рассказываете всевозможные глупости о Ваших невероятных выдумках и заключениях.

— Кому я что говорю — это все равно. Все клевещут на меня, все выдумывают что-то. Зачем я хожу во дворец? Почему же они меня зовут?

Распутин выглядел почти разгневанным. Но Мамонтов успокоил его своим спокойным мягким голосом:

— Ну, те или иные грехи, Григорий Ефимович… Ты ведь сам всегда рассказываешь вещи, о которых бы тебе лучше не говорить. Но речь не об этом, а о том, что ты меняешь министров, принимаешь людей, которые не стесняются приходить к тебе со всевозможными просьбами, чтобы ты кому-то за них писал прошение.

Подумай сам хорошенько об этом и скажи мне с чистой совестью, зачем к тебе ходят всевозможные генералы и чиновники высокого ранга? Может быть, не для того, чтобы ты замолвил за них словечко? И люди, может, просто так дарят тебе подарки, приносят продукты и выпивку? И для чего делать из этого тайну? Ты ведь мне сам сказал, что сделан Саблера обер-прокурором Синода.

Вот тебе ответ на твой вопрос. Будет плохо, если ты не удалишься от двора, и, прежде всего, не для тебя, а для царя, о котором сейчас болтает каждый, кто не умеет держать язык за зубами.

Пока Мамонтов говорил, Распутин сидел с закрытыми глазами, опушенной головой и упорно молчал. Мы тоже молчали. И нам это молчание казалось бесконечно мучительным.

Подали чай. Распутин взял полную горсть печенья, бросил в стакан с чаем и вновь направил на меня взгляд своих рысих глаз.

С меня было достаточно этих попыток меня загипнотизировать, и я ему просто сказал:

— Вы напрасно так уставились, Ваши глаза не имеют никакого воздействия на меня. Говорите лучше и отвечайте, прав ли Валерий Николаевич (Мамонтов) в том, что он Вам сказал!

Распутин глупо усмехнулся, покачался на стуле, отвернулся от нас обоих и произнес:

— Ну, хорошо, я поеду. Но они не должны меня снова вызывать, раз уж я приношу такой вред, что царь из-за меня страдает.

Я попытался перевести разговор на другую тему. Спросил Распутина о снабжении продуктами в Тобольской губернии — в этом году был неурожай. Здесь он оживился и стал отвечать здраво и даже умно. Но достаточно было мне только сказать: „Ну, так уже лучше, теперь можно говорить обо всем“, чтобы он снова замер, повесил голову или вытаращил глаза и начал бормотать какие-то несвязные слова, вроде „ну, хорошо, я плохой, я поеду, только чтобы они обошлись без меня…“

Он долго молча смотрел на меня, потом вскочил и пробормотал:

— Ну, мы познакомились, до свидания… — и пошел.

Вошла моя жена и спросила о моем впечатлении. Я сказал ей то же самое, что несколькими днями позже государю: что, по-моему, Распутин — типичный сибирский бродяга, умный, который научился разыгрывать из себя дурачка и простофилю и играет свою роль по заученному сценарию. Он сам, конечно, не воспринимает свой маскарад, но твердо придерживается заученных образцов поведения, что помогает ему считать дураками тех, кто верит в его чудодейственную силу, а также тех, кто его почитает, потому что они, действительно, только с его помощью могут добиться той выгоды, какая другим путем для них недоступна…»

На следующий день Коковцов узнает от Мамонтова, что Распутин уже пожаловался на него в Царском Селе, утверждая, будто Коковцов требовал от него уехать.

Вскоре после этого премьер составляет официальное сообщение царю, излагая свою версию встречи. Слушая опасения Коковцова, будто из-за бахвальства Распутина перед его высокопоставленными друзьями многие захотели бы воспользоваться услугами сибиряка, чтобы решить свои дела, как осторожно сформулировал Коковцов, государь молча смотрел в сторону, затем отвел взгляд к окну — верный знак того, что разговор ему неприятен. Но в конце он все же поблагодарил премьера за откровенный разговор, добавив, что он, царь, «этого Мужика действительно почти не знает».

Говорят, что Коковцов предложил Распутину двести тысяч рублей, чтобы тот навсегда покинул Петербург, и что Распутин якобы категорически отказался от этого предложения. Во всяком случае, власть для Распутина и без того бесценна, а на финансовые проблемы ему жаловаться не приходится, имея гонорары за свои услуги по исцелению и продвижению на определенные посты, а также щедрые пожертвования со стороны своих почитателей и почитательниц. Из истинной скромности он всегда отказывался (вопреки злым слухам) от вознаграждений царицы, которые она ему предлагала после его посещений больного царевича. Он лишь безропотно согласился с тем, что она оплачивала годовую аренду его петербургской квартиры.

На следующий день Распутин действительно подтвердил Мамонтову, что готов уехать. При первом представившемся случае (в связи с банкетом в Зимнем дворце в честь прибывшего короля Черногории) царь еще раз спросил Коковцова о его впечатлении от встречи с Распутиным. Премьер-министр описал его без прикрас: «…умный бродяга, который сумел объединить в себе классический стиль и поведение простачка и блаженного…»

Вечером того же дня Мамонтов сообщил Коковцову, что Распутин уже проинформирован о его комментарии. Очевидно, было достаточно, чтобы царь сообщил об этом супруге.

Записи старательно ведущей дневник госпожи Богданович отражают (пусть даже слишком субъективно и эмоционально) настроение петербургского общества, которое не оставляло Распутина в покое: «18 февраля 1912 года. Пишу в подавленном состоянии. Более позорного времени для нас еще не было. Сейчас не царь управляет Россией, а выходец из низов Распутин, который громко заявляет, что он необходим не только для царицы, но еще больше для царя. Не ужасно ли это? А еще демонстрирует всем письмо государыни к нему, в котором она пишет, что спокойна только, когда может прислониться к его плечу. Это ли не позор?

Все это сегодня рассказал Шелкинг. Он провел целый вечер с Распутиным у госпожи Головиной, где было также много других людей. Все женщины интересовались только Гришкой. Когда вошел Шелкинг, Гришка подошел к нему и заявил, что мужчин он любит больше, чем женщин. Он произвел на Шелкинга впечатление утонченного комедианта. Распутин пожаловался на нападки прессы, сказав, что готов уйти, но „его люди“ нуждаются в нем. Под „его людьми“ он, разумеется, понимает царскую семью.

В настоящее время царь не пользуется уважением. Причем, именно царица заставляет его верить, будто только молитвы Распутина способны сохранить жизнь и царю, и престолонаследнику. И он еще имеет смелость утверждать, что царю он нужен больше, чем царице! Что за бесстыдство! (…) Грустно и отвратительно, что сейчас происходит…»

Тем временем в битву против Распутина вступает вновь избранный в 1911 году председатель Думы Михаил Владимирович Родзянко. Используя неопровержимые доказательства и заручившись поддержкой других депутатов, он хочет оказать давление на Николая II, чтобы раз и навсегда избавиться от Распутина. И это было тут же отмечено обществом (с надеждой и облегчением), как пишет госпожа Богданович: «20 февраля 1912 года. Вчера Золотарев рассказывал, что председатель Думы Родзянко вместе с другими готовит письмо о Распутине. Сегодня Римский-Корсаков (член Государственного Совета) сообщил, что встретился с Распутиным. Тот пытался его загипнотизировать. Но твердый взгляд Корсакова сделал свое дело: глаза Распутина начали вращаться, и он притворился сумасшедшим. Теперь говорят, будто Родзянко вместе с Коковцовым пишет доклад царю (…) При Дворе хорошо говорят о Распутине, даже Дедюлин, так как он боится за свое положение…

22 февраля 1912 года (…) Запрос Думы правительству касательно Распутина должен был сразу подействовать успокаивающе: эту мерзость пытаются сделать любыми средствами, чтобы не причинить вреда царице. Но этот человек всесилен. (…) Эта женщина (Александра) не любит ни царя, ни Россию, ни свою семью и толкает всех к гибели…

Слухи об интимной связи между царицей и Распутиным, которые волнуют умы, не соответствуют действительности. Но последний вывод в конце все же нельзя проигнорировать — даже если это происходит не по вине царицы, а из-за ее неумного поведения…»

Распутин действительно покинул столицу. Но через три недели он снова здесь. Разве он не обещал никогда больше не появляться в Петербурге? Его возвращение не может остаться незамеченным. Обратимся вновь к дневнику госпожи Богданович:

«14 марта 1912 года. Сегодня у нас было много народа. Тема по-прежнему — Распутин, который вернулся в Петербург и сразу поехал в Царское Село. Трудно себе представить, как царица с ним общается и как она терпит этого „хлыста“! Саблер тоже был здесь. Он ведет себя как-то по-другому. Больше не говорит ничего против Распутина…»

Саблер год назад был назначен новым обер-прокурором Священного Синода, причем, поговаривают, не без протекции Распутина (сам Распутин позже будет утверждать, что Саблер «поставил его на колени»). В действительности Распутину было важно не составить протекцию Саблеру, которого он рекомендовал царице как «набожного человека», речь больше шла о том, чтобы избавиться от предшественника. Григорий Распутин надеется, что сможет оказывать влияние и на нового обер-прокурора, пользоваться своей властью в вопросах, касающихся церкви и занятия постов — и, прежде всего, избежать противостояния верховной церковной власти по отношению к себе. Саблер сам, хотя и не был сторонником Распутина и выступал за смягчение меры наказания священникам, которых преследовали из-за вмешательства Распутина, но больше не осмеливался идти на конфронтацию с ним и не высказывал свою критику.

И вот появляется упомянутый выше новый председатель Думы. Он считает (как и некоторые до него), что стоит ему хоть раз открыть царю глаза на правду и подтвердить свои аргументы доказательствами, необходимый вывод напросится сам собой.

Михаил Владимирович Родзянко, выбранный в 1911 году вместо Гучкова председателем Думы, уже одним своим видом являет заметную фигуру того времени. Из-за габаритов и полноты его называли «самоваром», а в сочетании с гремящим голосом — «барабаном». Политик смеялся над собой, утверждая, что он «самый большой и самый толстый во всей России». Критики полагают, что он важничает (Витте: «… но его представительный бас, по меньшей мере, выдает хорошего председателя…»), другие считают его добрым от природы. Однако неоспоримой является его лояльность к царствующему дому, о которой можно больше судить по его делам, нежели по словам.

Воспользовавшись своим положением, Родзянко решается проявить инициативу. Окрыленный доверием, оказанным ему при избрании новым председателем Думы, он хочет продемонстрировать царю готовность «спасти» его.

Помимо обычных компрометирующих сообщений об образе жизни Распутина, у Родзянко имеются письма царицы и ее дочерей к Распутину, которые и должны были вызвать новую волну беспокойства. В свое время они попали в руки к Илиодору, а потом были подкинуты этим, жаждущим мести ссыльным, министру внутренних дел. Теперь послания циркулируют по столице, далеко не всегда переписанные с детальной точностью.

Письмо царицы, эмоциональное и мистически-религиозное, дает новую пищу тем, кто верит в интимную связь Александры с Распутиным:

«Мой любимый и незабвенный учитель, мой спаситель! Я так удручена без Тебя. Моя душа спокойна только тогда, когда ты находишься поблизости (…) Только когда моя голова может отдохнуть на твоем плече, я чувствую себя хорошо и хочу навсегда заснуть (…) Я прошу Твоего святого благословения и целую Твои благословенные руки.

Твоя вечно любящая Тебя Мама».

Те, кто не знали царицу близко, не могли и представить себе, что можно написать такое письмо мужчине, если он не возлюбленный. Ведь люди вряд ли могут предположить, что Александра — безукоризненная, бесконечно любящая мужа и искренне преданная ему супруга, и что уровень мистики и религиозности, уничтожающей всякий здравый смысл, достиг у нее почти болезненных размеров.

Перед аудиенцией Родзянко помолился пред иконой казанской Богоматери.

«Говорите», — предоставил ему слово Николай во время их встречи, словно не знал, чего ожидать от разговора.

Родзянко выложил все, с чем пришел: начиная с факта, что присутствие Распутина при дворе причиняет больший вред династии, а значит и монархии вообще, чем любая революционная пропаганда или акция.

Родзянко перечисляет детали аморального поведения Распутина. Он подтверждает общее предположение о том, что Распутин — член секты «хлыстов», и показывает государю письмо царицы (согласно другому изложению, письмо царицы передал Николаю II министр внутренних дел Макаров): «Царь побледнел, открыл дрожащими руками конверт и, узнав почерк супруги, произнес: „Да, это не подделка…“ Потом он открыл ящик и раздраженно бросил туда письмо».

Николаю не нужно никому докладывать о своей жене, но это не облегчает положения, потому что ее письма дают повод общественным подозрениям и скандалам. Наконец Николай, бледный и, вероятно, осознающий свое бессилие, подавленным голосом благодарит посетителя за «выполнение долга лояльного подданного» и признается, что ему кое-что из только что услышанного не было известно. В заключение царь поручает Родзянко продолжить составление отчета, включив туда уже представленные Синоду секретные документы.

Похоже, кампания прошла успешно. Родзянко получает от Синода секретные документы, которые обвиняют Распутина во многом. Но уже через день приходит заместитель обер-прокурора Синода Даманский (протеже Распутина) и требует документы обратно. На отказ Родзянко выдать их до окончания составления своего доклада, тот заявляет, что это требование «высших инстанций». Этого не может быть, возражает Родзянко, ведь Его Величество государь лично поручил заняться этой кропотливой работой.

Выясняется, что Александра Федоровна, как только до нее дошли сведения о начатом следствии, приказала затребовать все документы обратно, чтобы прекратить расследование дела Распутина. Однако на Родзянко это не производит впечатления: ведь и царица является подданной царя и должна подчиняться его распоряжениям. Узнав об этом, государыня выходит из себя. «У нее случился приступ истерии, и она потребовала, чтобы Родзянко и Гучков были повешены», — судачат приближенные к Царскому двору. Даже если бы это было преувеличением, Александра вряд ли могла хладнокровно отнестись к провалу своего вмешательства.

Доклад составлен, но Родзянко больше не назначают срока аудиенции. Возможно, у царя не хватает мужества для того, чтобы на основании неоспоримых доказательств дать соответствующие распоряжения, для выполнения которых у него связаны руки?

Родзянко решает направить доклад Царю по почте: он посылает документ в Ливадию, куда царская семья направилась к началу великого поста.

В последний момент Распутин с помощью Вырубовой тайком влез в поезд Царской семьи. Когда государь об этом узнал, то распорядился на ближайшей станции остановить поезд и удалить Распутина. Предположительно, Распутина в сопровождении агента тайной полиции отправили в Покровское.

В то время как в Петербурге в Думе проходит обсуждение бюджета, и Гучков в качестве докладчика получил возможность проанализировать актуальные события («Мы переживаем драму, в центре которой стоит трагикомическая фигура, — прибывшая из другого мира или являющаяся последним продуктом века невежества, — которая стала инструментом клики…»), доклад Родзянко поступает к царю в Ливадии. Как раз в эти минуты у него находились два посетителя, которые потом и рассказали о реакции Николая. Один из них — министр иностранных дел Сазонов, другой — приехавший в гости член семьи Великий герцог Эрнст Людвиг Гессенский и Рейнский, брат царицы. Комментарий Эрнста Людвига: царь — это ангел, но он не знает, как обращаться с Аликс…

Родзянко так и не получил ответа на свой доклад и не узнал, прочитал ли царь его. Николай II уже был измучен скандальными сообщениями. С одной стороны, нападки на Распутина все больше переплетаются с атаками на самого царя, что ведет к созданию пропасти между ним и Думой. Поэтому государю ничего не остается, как, по меньшей мере, внешне защищать жену, поскольку он бессилен против ее непоколебимой позиции. С другой стороны, Николай, вероятно, все еще полагает, что в бесконечных историях о Распутине речь идет о преувеличении безобидных ситуаций и интригах. Именно слух об отношениях царицы с Распутиным, ставший достоянием общественности из-за распространявшегося в копиях письма царицы к Распутину и давший новую пищу для сплетен (или ставший для многих подтверждением их предположений), вселил в царя уверенность, что остальные оскорбления тоже лживы. Во всяком случае, это следует из рассказов людей из его окружения, которые опять-таки зафиксированы в записках Богданович.

«…У Радцига сложилось впечатление, что Царь не верит, будто все действительно так плохо, и считает, что ему все представляют в преувеличенном виде. Он не верит также, что „распутинский эпизод“ достиг всех слоев общества. В отношении реакции Радцига на (последний) распутинский скандал, государь решил, что нервы у Радцига сдали (…) Радциг замечает, что царь очень изменился. Он стал очень растерянным, начал все забывать, чего раньше не случалось, а в кулуарах поговаривают, будто грядут мрачные дни…»

Царица впервые рассержена на Распутина из-за опубликования и распространения одного ее письма. Она требует объяснений. Это не составляет проблемы для хитрого сибиряка. Он телеграфирует:

«Миленькая Мама! Фу. собака, Илиодор! Вот Вор! Письма ворует! Вот вам и священник — бесам служит. Знай это. „Остры у него зубы“, у вора. Григорий».

Этим «острым зубам», находящимся в надежном укрытии, удалось обнародовать еще некоторые истории из жизни Распутина, а, учитывая, что они очень схожи с действительными событиями, никто так и не узнал, насколько они достоверны.

Через несколько дней после того, как были сделаны приведенные выше записи, их чересчур хорошо информированный автор записывает в своем дневнике еще одно тревожное сообщение: «20 марта 1912 года. Сообщения от Тихомирова касательно Распутина: он все-таки поехал в Ялту. Верх дерзости!»

Сообщение оказывается верным. Даже окружение царя шокировано этим. Последующие исследования показывают, что Распутин, очевидно, по личному распоряжению царицы, был тайно посажен Анной Вырубовой в поезд (из которого его потом высадили), а затем смог доехать до Ялты на другом поезде.

Как могла Александра, принимая во внимание давление общественного мнения, подвергать себя и царя дальнейшей компрометации? Этому есть объяснение — из-за боязни покушения на Распутина. Незадолго до отъезда царской семьи, впрочем, старшая дочь Ольга в это время находилась не с ними, поскольку не разделяла позицию матери в отношении «старца» и поссорилась с ней, Вырубова получила анонимное письмо:

«Многоуважаемая Анна Александровна! Я знаю Вас, и Вы тоже знаете меня. Поэтому я Вам пишу. Вы должны знать, что вскоре будут два трупа — Распутин и Вы сами. Вас обоих уберут с дороги, чтобы в дальнейшем не подвергать опасности династию. Если Россия до сих пор выдерживала ставшую сумасшедшей царицу, то она больше не будет терпеть ее вместе с опустившимся мужиком. Вам пишет человек, преданный престолу. И вот еще что: до меня дошли слухи, будто Вы намереваетесь удалиться в монастырь. Если бы Вы только это сделали! Как хорошо это было бы, не только для Вас, но и для тех, кто „не склоняется к убийству“! Это нужно, чтобы спасти Россию, Подумайте об этом, Анна Александровна!»

«Как странно, но я, действительно, совсем недавно пошутила насчет идеи пойти в монастырь», — удивляется Анна Вырубова в своих записях и пытается вспомнить, кто мог слышать ее слова. Одна из знакомых близка к монархическим кругам в Думе… «Но дело даже не во мне, а в дорогом всем нам старце. Кому я могла это сказать? Курлову? Ему я тоже не доверяю[43]. Охранке? Если свои люди могли убить даже Столыпина. Но речь не обо мне, — подводит она итог — а без старца я ничто. Но после него, вероятно, на очереди Мама…»

То что царица первой узнала об этом письме, само собой разумеется. А что Александра в ответ на это распорядилась посадить Распутина в усиленно охраняемый поезд государя, вместе с которым для маскировки всегда следует еще один абсолютно идентичный состав — впереди или позади него — было лишь последующим за этим решением, разумеется, самовольным. Но то, что Распутин, высаженный Николаем II из поезда между Петербургом и Москвой, не сразу поехал в Покровское, опять можно объяснить вмешательством царицы. Так, преследуемому было позволено поехать вслед за царской семьей в Крым — разумеется, в «обычном» поезде — остановиться там в гостинице, поскольку во дворец его не приглашают, и оттуда отправиться в Покровское.

Поскольку все было организовано без ведома царя, его министры и силы безопасности тоже ничего не знати о «безбилетном» пассажире. Это, в конце концов, привело к недоразумению, когда они узнали о прибытии Распутина в Ялту (через три дня после прибытия царской семьи) из газеты. Хотя для Николая II присутствие Мужика чрезвычайно неприятно, он все-таки разрешает Распутину перед его действительным отъездом в Покровское пару дней провести в Ялте в гостинице «Россия», расположенной далеко от дворца, однако директору отеля поручает вычеркнуть имя Распутина из списка гостей.

Министр внутренних дел, который в тот же день прибывает в Ялту, узнает, что губернатор города тоже официально не должен был ничего знать о пребывании Распутина, поскольку начальник полиции имел строгое распоряжение Двора никому не говорить, что Распутин последовал за императорским поездом. Обсуждалась даже необходимость подать в суд на газету, первой сообщившей о приезде Распутина, за публикацию ложной информации.

Между тем, и в Ялте Распутин ни в коей мере не чувствует себя уверенно. Градоначальник Ялты, гордый грузин, генерал-майор Иван Антонович Думбадзе, получает намеки-указания от консервативных кругов, что, якобы, «многие русские надеются, будто наш дорогой, несравненный Иван Антонович, в конце концов, утопит в Черном море этого грязного авантюриста».

«Несравненный» импозантный градоначальник Думбадзе был общеизвестен своей смелостью. У многих еще осталось в памяти, как за пять лет до этого прямо перед его ногами упала бомба. Он не приложил никаких усилий для поиска виновных, а просто приказал сжечь весь дом, откуда была брошена бомба. Такой решительности и сейчас ожидали от Думбадзе критики Распутина, считающие сибирского мужика наносящим вред династии и авторитету России.

Чиновник, лояльно настроенный по отношению к династии, сам по себе готов последовать общему желанию, но не решается лично проявить инициативу. Он обращается с «доверительной, зашифрованной» телеграммой к начальнику полиции безопасности с просьбой разрешить «убрать Распутина на пароме между Севастополем и Ялтой».

Начальник полиции тоже не хочет брать ответственность на себя и показывает «доверительную» телеграмму министру внутренних дел. Тот неопределенно заявляет: «Это мое дело!» — но ничего не происходит. Убийство, с его точки зрения, было спланировано «лишь туманно» — Распутина должны были заманить к прибрежной скале, ограбить и бросить в воду, чтобы потом инсценировать нападение с целью ограбления. Пока Думбадзе ждет, чтобы ему дали официальный «зеленый свет» для исполнения дела, Распутин уже направляется в Покровское.

Распутина теперь везде сопровождает «тень», которая является одновременно его защитником и охранником. Премьер-министр дал распоряжение начальнику полиции Белецкому откомандировать агента, который должен наблюдать за Распутиным и заботиться о том, чтобы тот не покидал Покровское.

По Петербургу ходят шутливые стишки, пополняющие список газетных карикатур о Распутине (с царем и царицей на коленях).

«И Коковцов, наш премьер,

с примененьем строгих мер

дал совет прекрасный Грише

быть пониже, быть потише,

да к тому добавил он —

чтоб оставил светских жен,

да скорее убирался…»