Глава 8 Ассимиляция и апартеид

Дэвид Хенни в своем восторженном отзыве о книге голландского писателя-романиста Луиса Купейроса De Stille Kracht — «Скрытая сила» называет ее «убедительным исследованием той «скрытой силы» Востока, которая проникает и разлагает европейцев, которые не могут (или не в состоянии) дистанцироваться от местных народов или возвыситься над ними. И какими бы природными добродетелями последние ни обладали, белый человек никогда не сможет сочетать их со своими достоинствами без того, чтобы не оказаться отравленным и развращенным Востоком». Такое определение и оправдание апартеида, сделанное задолго до его официального признания в Южной Африке, отражает образ мышления, который можно проследить с самых первых дней существования европейских поселений в тропиках и который, однако, был сильнее распространен среди голландцев и англичан, чем среди их португальских и испанских предшественников. Вера в то, что белый человек, будь то купец, моряк или поселенец, должен стоять «выше и обособленно» от «цветных» народов, среди которых он жил, перемещался и существовал, естественным образом предполагала, что белые женщины должны были эмигрировать в тропики в количествах сопоставимых с числом их мужчин. Однако это оказалось как раз тем, что большинство из них не желали делать; да и крупные фрахтовые компании, голландские, английские или французские, не собирались поощрять эмиграцию женщин. Более того, всегда находилось достаточное количество людей, доказывавших, будто белые женщины редко способны на акклиматизацию в тропиках. Вследствие чего, по их мнению, единственной надеждой создания стабильного и лояльного общества в тех регионах оставалось поощрение межрасовых браков с туземными женщинами, при непременном условии обращения последних в христианство — другими словами, политика ассимиляции противопоставлялась апартеиду.

Хотя у первых директоров Голландских Ост- и Вест-Индской компаний для руководства по данному вопросу имелся столетний опыт иберийских предшественников, они, составляя свои уставы, похоже, даже и не думали об этом. Отношение директоров к эмиграции оставалось неопределенным, пока опыт не показал им, что от приличных голландских женщин бесполезно ожидать эмиграции в достаточных количествах в тропические страны, которые справедливо считались землями, где жизнь тех, кто родился и вырос в северном климате, была коротка. Еще одним мощным сдерживающим фактором являлись серьезные неудобства судовой жизни в длительных рейсах, хотя это имело большее значение при долгом пути вокруг мыса Доброй Надежды, чем на более коротком атлантическом переходе. И наконец, совершенно очевидно, что условия, которые отвращали многих респектабельных голландцев из верхнего и среднего классов от поступления на службу в VOC или WIC, создавали еще большее препятствие для эмиграции женского населения. Так же как основная масса служащих обеих компаний были мужчинами, которые не имели других возможностей, так же и многие женщины, которые отправились в тропики, славились больше своим авантюризмом, чем добродетелью.

Уже в 1612 г. первый генерал-губернатор Восточных Индий Питер Бот советовал Heeren XVII более не допускать эмиграции из метрополии «женщин легкого поведения», «поскольку их здесь уже больше чем достаточно». Эти женщины, «к великому бесчестью нашей нации», вели скандальный и аморальный образ жизни, а сам Бот выступал за межрасовые браки с туземными женщинами как значительно лучшую альтернативу, основанную на примерах древних римляни и недавних португальцев. Он уточнил свое предложение, добавив, что мусульманские женщины не подходят на роль невест, поскольку они намеренно избавляются от плодов, зачатых от христиан, но настаивал на межрасовых браках с «язычницами» или обращенными христианками с Амбона. Аналогичные предложения поступали и от других чиновников VOC, и в 1612–1613 гг. Heeren XVII уполномочили генерал-губернатора и его совет разрешать селиться на Востоке вышедшим в отставку женатым мужчинам. Им позволялось заниматься торговлей некоторыми товарами, такими как рис, саго и домашний скот, которые не вредили монополии компании на такие прибыльные статьи торговли, как пряности. Существовала надежда, что таким образом сформируется класс свободных бюргеров, эквивалентный португальским casados (женатых мужчин), и moradores (поселенцев), которые могли стать поддержкой местных гарнизонов компании во время войны. Такие так называемые свободные бюргеры должны были оставаться в прямом подчинении чиновникам компании, ее нормам и правилам; кроме того, их присутствие предусматривалось только на Молуккских островах. Со временем им было позволено селиться в Батавии и других местах, главным образом в Малакке и на Цейлоне.

В 1617 г. Heeren XVII постановили, что свободные бюргеры не могут жениться без согласия местных чиновников компании; что им можно жениться только на азиатских или евроазиатских (то есть полукровках) женщинах — при условии, что те являются крещеными или обращенными в христианство; и что их дети «и, насколько возможно, рабы» будут воспитываться в христианской вере. Только добавилось требование, чтобы потенциальные невесты хорошо знали голландский язык, а не только португальский, 300 лет служивший языком межнационального общения азиатского побережья. Также были наложены жесткие ограничения на приобретение золота или драгоценных камней и на перевод денежных средств в Европу. Женатым на азиатских женщинах свободным бюргерам не разрешалось возвращаться в Европу, и даже женатым на белых женщинах при посадке на идущий домой корабль позволялось взять с собой один-единственный сундук с одеждой и личными вещами. Запрет на выезд в Европу «цветных» жен, хоть он и возобновлялся в 1650 и еще раз в 1713 г., со временем и в некоторых отдельных случаях был смягчен. Однако так много ограничений было наложено на проживание, средства к существованию и поведение свободных бюргеров, что сам термин «свободный» был и остался единственным несоответствующим в контексте правил компании. Эти бюргеры во всех отношениях ставились в заведомо менее благоприятное положение, чем чиновники компании, не исключая и снисходительного отношения к контрабанде и частной торговле.

Свободные бюргеры набирались по большей части из вышедших в отставку торговцев, клерков, солдат и моряков, чей зачастую беспорядочный образ жизни — если верить постоянным жалобам всех сменявшихся губернаторов — брачные узы не сильно изменили. Генерал-губернатор Рейнст утверждал в 1615 г., что «наше собственное отребье» женилось на «отребье Восточных Индий». Немного позже Лауренс Реаль и Стивен ван дер Хаген утверждали, будто большинство свободных бюргеров — беспутные пьяницы, за которых ни один почтенный азиатский отец не выдаст свою дочь, как они это делали на Молукках в отношении непьющих португальских предшественников голландцев. Свободных бюргеров также обвиняли в пиратстве, торговле с англичанами и другими конкурентами компании, а также в контрабанде пряностей и других запрещенных товаров.

Такие действительные или предполагаемые недостатки этих свободных бюргеров побудили некоторых высших чиновников периодически выступать за эмиграцию из Нидерландов супружеских пар или целых семей как единственного средства создания на Востоке прочных оседлых голландских общин. Горячим сторонником такой политики в 1623 г. показал себя Кун. Подобно многим своим современникам, он считал, что Соединенные провинции катастрофически перенаселены и что было бы относительно несложно организовать широкомасштабную эмиграцию в Восточные и Западные Индии. В западной части Явы хватит места для «многих сотен тысяч человек» оптимистично заявлял он, добавляя, что «там исключительно плодородная почва, очень хорошая вода, здоровый умеренный климат, море богато рыбой, а пастбища пригодны для любого скота». Кун разделял неприязнь и презрение своих предшественников к низким человеческим качествам свободных бюргеров и подчеркивал необходимость поощрения порядочных и обеспеченных бюргерских семей к эмиграции из Нидерландов вместе со своими капиталами. Его энтузиазм на некоторое время передался Heeren XVII, которые попытались завербовать подходящие семьи для эмиграции на Восток, однако результат оказался ничтожно малым.

Осада Батавии сусухунаном Матарама в 1628 г. и высокая смертность голландцев от малярии, дизентерии и других тропических болезней должны были со временем убедить Куна в том, что его оптимизм в отношении Западной Явы как подходящего региона для европейской колонизации абсолютно беспочвен. Более того, стало очевидно, что европейские свободные бюргеры не соперники своим китайским торговым конкурентам — там, где речь шла о равных условиях, честной и лишенной всякого протекционизма коммерции. Также богатые или состоятельные главы семейств Соединенных провинций не имели каких-либо побудительных мотивов эмигрировать в тропики, раз они могли заработать деньги, вкладывая их в VOC (или даже в иностранные Ост-Индские компании) у себя дома. Что до «нищих трудящихся масс», то те из них, кто не мог найти работу в Нидерландах, предпочитали искать удачу поближе к дому, в соседних странах, чем отправляться в пугающий вояж к Зондскому проливу. Поэтому контингент будущих эмигрантов ограничивался теми, кто поступал на службу компании торговцами, солдатами или моряками. Подавляющее большинство таких людей не собирались провести остаток жизни в Индиях, а были решительно настроены как можно скорее вернуться домой. В этом отношении голландцы резко контрастировали со своими предшественниками и современниками португальцами, пустившими более глубокие корни в качестве колонистов. Капрал Иоганн Саар после нескольких лет военной службы в противостоянии португальцам на Цейлоне написал о них в 1662 г.: «Куда бы они ни пришли, они намерены поселиться там до конца жизни и даже не помышляют о возвращении в Португалию. Однако голландец, едва прибыв в Азию, уже думает: «Как только выйдет срок моей шестилетней службы, я тут же вернусь в Европу». И последнее, но не менее важное — Heeren XVII побаивались разрешить свободным бюргерам участвовать в межпортовой торговле в сколь-нибудь адекватных масштабах, как им советовали сторонники колонизации. Запретов и ограничений, которые они налагали на коммерческую деятельность свободных бюргеров, было вполне достаточно, чтобы помешать развитию процветающего сообщества.

Все схемы стимулирования устройства и роста голландских сельскохозяйственных общин в тропиках точно так же потерпели неудачу. Вполне понятно, что крестьянские семьи не желали эмигрировать из Нидерландов в столь неизведанную и нездоровую местность, а отставные солдаты, моряки и клерки явно не годились для возделывания тропической почвы. По сути, они даже надеяться не могли конкурировать с китайскими садоводами и огородниками, которые вскоре обосновались в Батавии и других местах, — не более чем соперничать с квалифицированными азиатскими работниками, как рабами, так и свободными, которых имелось в избытке для многих профессий и ремесел. Это правда, что большинство сторонников развития европейского сельского хозяйства в тропиках и не предполагало, что европейский крестьянин — эмигрант станет возделывать землю собственными руками; он будет только командовать и присматривать за китайскими рабочими или рабами, которые должны трудиться под его руководством. Однако планы по претворению в жизнь такого предположения не принесли никаких практических результатов восточнее мыса Доброй Надежды. На самом деле единственным занятием, за которое свободные бюргеры брались с заметным энтузиазмом, оказалось содержание таверн, на что постоянно сетовали старшие чиновники Вест- и Ост-Индской компаний. Питейные заведения стали отличительной особенностью голландской колониальной жизни от Манхэттена в Америке до Молуккских островов в Восточной Азии. Несмотря на провал амбициозных планов Куна, время от времени как в Нидерландах, так и в Индиях обсуждалась идея о крупных голландских поселениях в тропиках, однако все эти предложения так и не были реализованы на практике. Питер де ла Кур заявлял в 1662 г., что «смышленые, скромные и трудолюбивые голландцы по наиболее свойственным им добродетелям подходят более любой другой нации в мире для создания колоний и проживания в них, если им предоставлена свобода развивать их ради обеспечения себя средствами к существованию». Он опровергал широко распространенное мнение о том, что «наш народ по своей природе не предрасположен к земледелию и совершенно не подходит для создания колоний, но неизменно проявляет склонность к искусству купли-продажи». Де ла Кур доказывал, что в стране не только переизбыток трудоспособного населения, как голландской национальности, так и иностранного (в основном немецкого) происхождения, которое будет только радо эмигрировать, если ему в этом помогут, но и многие представители правящего класса, исключенные из участия в олигархическом правительстве, будут охотно эмигрировать вместе со своими капиталами в колонии, где они могли бы инвестировать их в соответствии с личными предпочтениями. Что отвращало добропорядочных голландцев, бюргеров, ремесленников или крестьян, от эмиграции в регионы под управлением Ост- и Вест-Индской компаний, так это ограничительная политика, проводившаяся директорами. «Несомненно, все это на совести директоров (и губернаторов?) указанных компаний. А именно то, что их моряки и солдаты, а также прочие служащие нанимаются на таких жестких и кабальных условиях. И то, что от последних требуется принесение множества клятв, нарушение которых влечет за собой наказание в виде лишения всего жалованья и имущества. В результате чего ничтожно малое число жителей Голландии, которых вынудила крайняя необходимость, или некоторое количество невежественных, беспутных или обладающих рабским складом ума неимущих иностранцев предложат свои услуги для такой каторжной службы». Только высокопоставленные служащие, утверждал де ла Кур, имели возможность сколотить себе огромные состояния путем взаимного попустительства в незаконных финансовых операциях друг друга и посредством частной торговли.

Однако Heeren XVII не всегда так отрицательно относились к поощрению эмиграции, как это утверждал де ла Кур. Если их поддержка амбициозных планов Куна длилась недолго, то позднее они с пониманием отнеслись и активно поддерживали (на некоторое время) более умеренный план Яна Мацуйкера по колонизации в Батавии и на Цейлоне. На ранних этапах своей колониальной карьеры Мацуйкер открыто восторгался португальской системой продвижения колонизации путем поощрения белых мужчин жениться на азиатских и евроазиатских девушках и селиться на Востоке. Дети от таких смешанных браков, утверждал он, более акклиматизированы, чем родившиеся от чисто европейских родителей, и спустя два-три поколения внешним видом они мало отличались бы, если отличались бы вообще, от чистых нидерландцев. Мацуйкер признал, что в настоящее время многие из этих полукровок довольно-таки далеки от совершенства, но это он приписывал их плохому домашнему воспитанию, где рабство было в порядке вещей, а не какому-либо наследственному расовому дефекту. Средством для исправления такого положения дел, добавлял он, являлось обеспечение детей хорошими школами и надлежащий надзор за ними со стороны родителей. Мацуйкер настаивал, что при достаточной протекции со стороны высших должностных лиц компании, чего до сих пор явно не наблюдалось, свободные бюргеры могли стать сапожниками, портными, кузнецами, оружейниками, ювелирами, плотниками, каменщиками и хирургами. Он даже утверждал, будто они могут конкурировать с китайцами в занятии сельским хозяйством. Также Мацуйкер заявлял, что худшими врагами свободных бюргеров являлись старшие чиновники компании, поскольку они оказывали протекцию своим собственным китайским и азиатским конкурентам за «комиссионные» и взятки, которые получали от последних.

Во время своего губернаторства на Цейлоне (1646–1650) Мацуйкер попытался применить свою теорию колонизации на практике, но обнаружил, что свободные бюргеры не способны ни в чем конкурировать на равных с местными «маврами» — мусульманскими торговцами. В этот период его пропаганда колонизации через смешанные браки активно поддерживалась Heeren XVII, но даже при этом к тому времени, как Мацуйкер оставил службу в феврале 1650 г., на острове насчитывалось всего 68 женатых свободных бюргеров. Его преемник Корнелис ван Киттенстейн принадлежал к конкурирующему и более распространенному течению, которое утверждало, что голландские поселенцы никогда не будут выполнять в Азии какую-либо тяжелую работу и что их жены, коренные или полукровки, обладают врожденными порочностью и безнравственностью. После того как в 1656–1658 гг. у португальцев отбили Коломбо и Джафну, около 200 голландцев женились на женщинах индийско-португальского происхождения, оставшихся, добровольно или по принуждению, на острове. Завоеватель Джафны Рейклоф ван Гуне, впоследствии долгое время правивший прибрежными районами Цейлона, оказался еще одним восторженным сторонником голландской колонизации. Ввиду нехватки белых жен для свободных бюргеров он готов был снисходительно относиться к межрасовым бракам с сингальскими, тамильскими и евроазиатскими женщинами. Однако ставил условием, что дочери от таких брачных союзов должны выходить замуж за нидерландцев, «дабы наша раса вырождалась как можно меньше».

Несмотря на усилия таких влиятельных людей, как Мацуйкер и Рейклоф ван Гуне, и даже несмотря на одобренные Heeren XVII «скромные подъемные» размером в два-три месячных жалованья всем солдатам или морякам, которые женятся на «местных женщинах» на Цейлоне, достигнутые к концу XVII в. результаты оказались более чем обескураживающими. Они ясно показали, что голландская колонизация Востока по португальскому образцу провалилась. Большинство свободных бюргеров не смогли обеспечить себе достойную жизнь или пробиться в благополучный зажиточный средний класс. Как мрачно отметил Рейклоф ван Гуне, на Цейлоне, как и в остальных местах, единственным занятием, к которому они относились с великим энтузиазмом, оказалось содержание таверн. Во всех остальных сферах торговой и коммерческой деятельности свободные бюргеры не могли сравниться с азиатскими конкурентами, а в своих собственных жилищах они так и не смогли справиться с сильным индийско-португальским и азиатским влиянием, привнесенным и сохраненным их женщинами. Другими словами, свободные бюргеры не смогли развиться в голландскую по своей сути колонию и сформировать ядро «Новой Голландии» на Яве, Цейлоне (Шри-Ланке) или Формозе (Тайване).

Критики подобных неудачных схем колонизации были склонны приписывать ее неудачу исключительно привычке к пьянству и разврату (или лени и расточительству) тех самых голландцев, хотя это не совсем справедливо. Во-первых, экономические интересы колонистов часто сталкивались с интересами компании, и, когда такое случалось, естественно, превалировали последние. Несмотря на то что Heeren XVII периодически поощряли свободных бюргеров разными мелкими подачками, они так и не смогли себя заставить предложить поселенцам какие-либо действительно привлекательные стимулы, как, например, участие в торговле пряностями или в более прибыльных торговых рейсах в Японию, Бенгалию, Сурат и Персию (Иран). Во-вторых, от свободных бюргеров трудно было ожидать эффективной конкуренции с азиатскими купцами и странствующими торговцами, которые куда лучше знали религию, языки, предрассудки и среду обитания своих соотечественников. Пытаясь помочь свободным бюргерам, власти в Батавии и на Цейлоне порой издавали дискриминационные законы, направленные против местных торговцев, однако они не могли заходить слишком далеко, поскольку сами до некоторой степени зависели от сотрудничества и услуг китайских и мусульманских купцов. Более того, подобные распоряжения легко обходились посредством предусмотрительно данной судье взятки, как это обнаружил Ставоринус, когда пожаловался на китайского владельца игорного заведения официальному лицу в Батавии. «Я ничего не могу поделать, — отвечал последний, — китаец, понимаете ли, все отрицает». «И это, — добавил раздосадованный Ставоринус, — был единственный ответ и единственная сатисфакция, которой в данном случае можно было добиться от исполнителя закона, как я убедился на собственном опыте». Что касается занятий сельским хозяйством, то шансы бывших солдат-европейцев на успешную конкуренцию с китайцами, яванцами, тамилами, сингалами и малайцами в изнурительном труде на рисовых полях под тропическим солнцем казались более чем призрачными. Неудивительно, что усилия генерал-губернатора, барона Густава Вильгельма ван Имгофа, по расселению немецких крестьян в прибрежной зоне Цейлона не принесли долгосрочного результата. Те из свободных бюргеров, кому удалось разбогатеть, — а некоторые из них, особенно в Батавии, сколотили себе состояние, — были бывшими служащими компании, вышедшими в отставку после того, как уже нажили капитал и приумножили его путем ростовщичества или вкладывая деньги в частную торговлю.

Что касается того, чтобы убедить азиатских и евроазиатских женщин отказаться от своих индийско-португальских культурных обычаев и принять голландский образ жизни, то тут неудача голландских свободных бюргеров и служащих компании просто очевидна. По-видимому, предупрежденные предыдущим опытом португальцев по части межрасовых браков Heeren XVII строго настаивали (в 1641 г.), чтобы голландцы, желавшие жениться на азиатских женщинах, выбирали себе невест из высших каст или с хорошим социальным положением. Что было проще сказать, чем сделать. Такие женщины, будь то индуистки, буддистки или мусульманки, жили в таких обществах, в которых брачные узы допускались исключительно внутри четко определенных социальных групп. За исключением, возможно, некоторых японских и китайских буддистов, любая азиатская женщина, вышедшая замуж за человека не своего народа, касты или религии, лишалась всех прав на уважение и поддержку своей семьи и соотечественников — точно так же, как если бы европейская женщина по собственной воле вышла замуж, допустим, за турка, индийца или индонезийца. Поэтому голландцам на Востоке волей-неволей приходилось брать себе жен, наложниц или сожительниц из числа или евроазиатских женщин, или происходивших из низших классов или рабов, как это делали до них португальцы. Более того, Heeren XVII поставили условием, что их служащие могут жениться только на кальвинистках, а такое ограничение автоматически исключало женщин из азиатских высших сословий, крайне редко принимавших христианство.

Женщины-сожительницы — или супруги — голландцев, женившихся в Азии, в основном имели индийско-португальское происхождение. Но даже те, кто воспитывался без индийско-португальского культурного влияния, разговаривали на португальском — по причинам, описанным генерал-губернатором Мацуйкером и его советом в 1659 г.: «На португальском языке легко говорить, и его несложно выучить. Вот почему мы не можем помешать рабам, привезенным из Аракана (современный Ракхайн в Мьянме) и никогда не слышавшим ни слова по-португальски, — и, более того, нашим собственным детям — разговаривать на этом языке, предпочитая его всем другим и делая его своим основным». В 1674 г. Мацуйкер и его советники все еще находились в таком пораженческом настроении. Николас де Графф, Ян Сплинтер Ставоринус и многие другие, посещавшие Батавию в XVII и XVIII вв., отмечали, до какой степени португальский оставался языком межнационального общения в голландских поселениях, даже несмотря на периодически предпринимавшиеся правительством усилия по отказу от него в пользу голландского. Также достаточное количество голландских женщин, рожденных и воспитанных европейскими родителями в Батавии, говорили на креольском диалекте португальского, предпочитая его своему родному, на котором они могли изъясняться, но не настолько свободно.

Можно было ожидать, что их мужья или отцы должны были настоять на использовании дома голландского языка, однако очевидно, что это не так. Одной из причин этого (как отметили власти Батавии в 1674 г.) оказалось то, что большинство нидерландцев «по недомыслию» считали «умение говорить на иностранном языке большим достоинством» — в отличие от их португальских предшественников, а также английских и французских преемников, строителей собственных империй. Другую и, возможно, наиболее существенную причину такого состояния дел привел в 1778 г. Ставоринус: «Женатые мужчины не утруждают себя заботой о женах и не уделяют им особого внимания. Они редко общаются с ними — во всяком случае, если дело не касается каких-то насущных тем или проблем общины. Таким образом, прожив в браке ряд лет, эти дамы часто остаются столь же несведущими в окружающем мире и происходящем в нем, как и в день своей свадьбы. И дело не в том, что у них нет возможности учиться, просто мужчины не склонны их просвещать».

Таким образом, Батавия и, в той или иной степени, другие голландские поселения в Азии представили собой любопытное зрелище голландского кальвинистского мужского общества, связанного неловкими супружескими узами с преимущественно индийско-португальским женским обществом. Девушки, рожденные от таких смешанных браков, естественно, шли стопами своих матерей — или воспитывавших их нянек-рабынь, — а никак не отцов. Таким образом, элементы индийско-португальской колониальной культуры, которые привнесли первые женщины, закреплялись и передавались последующим поколениям на протяжении почти двух столетий. Азиатские элементы этой индийско — португальской культуры в таких вопросах, как еда, одежда и гарем или изоляция женщин в зенане — женской половине дома, похоже, не сильно ослабли с течением времени. Такая своеобразная домашняя атмосфера неизбежно в какой-то степени затрагивала и мужей, и поэтому голландские поселения в Азии, весьма далекие от создания «Новых Нидерландов» в тропиках, все больше уходили из-под культурного влияния метрополии.

Николас де Графф едва ли не истерично осуждает спесь, роскошь и распутство замужних женщин Батавии в последней четверти XVII в., будь они хоть европейского, хоть евразийского, хоть азиатского происхождения. Имея большой штат рабов для исполнения своих прихотей, они напускали на себя важность принцесс и даже не стали бы сами поднимать носовой платок с пола. Они полностью полагались на своих рабов, которых жестоко наказывали за малейший проступок, а зачастую и без всякой вины. Они переняли — или сохранили — такие восточные привычки, как сидеть скрестив ноги на полу, вместо того чтобы пользоваться стульями, и есть свое карри пальцами, а не ложкой и вилкой. Они мало или совсем не говорили между собой на голландском, а только лишь на креольском диалекте португальского. Единственными темами разговора являлись проступки их рабов и аппетитные блюда, которые они постоянно потребляли. Всякий раз, отправляясь в церковь или появляясь на публике, они наряжались в шелк, атлас и драгоценности, а за ними следовала свита рабов, однако дома они сидели на корточках в одних сорочках или в самом что ни на есть прозрачном нижнем белье. Спесь и высокомерие этих дам были просто невыносимы, и они переступали все границы своим игнорированием манер приличного общества. Возможно, в своем «Зерцале Ост-Индии» де Графф слишком сильно сгустил краски, однако столетие спустя Дирк ван Хогендорп, сам женатый на девушке из Батавии, писал из Патны в Бенгалии: «Образование в Батавии хуже некуда, и я скорей сверну своему новорожденному младенцу шею, чем заставлю его страдать, отправив в Батавию».

Разумеется, такую вспышку недовольства не следует воспринимать слишком буквально, однако имеется довольно много современных свидетельств тому, что нравы и поведение многих голландско-евроазиатских женщин оставляли желать много лучшего. То же самое относится и к индийско-португальским женщинам Гоа, чьи сходные недостатки невероятно увлекательно описали Линсхотен, Пирар де Лаваль, Жан Моке и многие другие, посещавшие «португальскую Индию». Очевидно, в обоих случаях основные причины этому были одни и те же. Все эти женщины либо воспитывались в рабовладельческих семьях, либо были вырваны из неких рамок социального контроля, существовавшего в туземных обществах, из которых они произошли. Получившееся в результате падение нравственности могло изменить только время и благоприятные обстоятельства, однако их повседневное окружение и образ жизни в этом отношении были чем угодно, но только не благоприятными. Кроме того, принято было считать, что дети от этих смешанных браков наследуют пороки обеих рас и никаких достоинств, их недостатки приписывались евроазиатской крови, а никак не дурному воспитанию. В результате рожденные и воспитанные в Европе нидерландцы относились к ним с изрядной долей презрения, тем самым увековечивая сей порочный круг. «Разношерстное дворянство», «холщовые штаны», «вороны» и даже «тараканы» — вот наиболее обидные эпитеты, которыми награждали выросшие на родине нидерландцы своих «индийских кузенов».

Николас де Графф сообщает — и у нас нет оснований ему не верить, — что замужние женщины Батавии, отправлявшиеся (или возвращавшиеся) в Европу, крайне редко могли приспособиться к более простому образу жизни Соединенных провинций. Их быстро ставили на место, когда они пытались поколотить своих служанок-голландок, как они делали это со своими рабами, и им приходилось или следить за манерами, или остаться вообще без прислуги. Большинство из них вскоре пожалели, что оставили свою роскошную жизнь на Востоке, и это чувство также разделяли их мужья. В октябре 1656 г. Heeren XVII в предостерегающем тоне написали Мацуйкеру и его совету в Батавии: «К своему великому недовольству, мы обнаружили, что с последним флотом сюда прибыло большое количество семей. Многие из них будут горько раскаиваться в этом; не успев ступить на берег, большинство из них тут же пожелало снова вернуться обратно в Индии, а такая возможность не всегда доступна. Довольно странно, что они ничего не усвоили из опыта своих предшественников прошлых лет, будь то крупных или мелких чиновников или свободных бюргеров, которые приезжали сюда один за другим и которые теперь изо всех сил рвутся обратно… Здесь все стоит дорого, а у них мало — или вообще нет — возможности заработать, не говоря уж о той блестящей роскоши, к которой они привыкли в Индиях, но которая здесь им недоступна». Таково было положение дел, длившееся ровно столько, сколько существовала Ост-Индская компания.

Однако знание того, что белые женщины низкого происхождения имели хорошие шансы выгодно выйти замуж на Востоке, действовало в качестве мощного стимула для многих предприимчивых девиц из рабочей среды, побуждая их попытаться туда попасть, порой даже переодетыми в матросов или в другую мужскую одежду. Это был именно тот тип отчаянно смелых, но нежелательных женщин — эмигранток, которых имел в виду генерал-губернатор Жак Спекс, когда писал Heeren XVII с якорной стоянки Даунса неделю спустя после того, как покинул Тексел: «Все команды в порядке и добром здравии, и нам хватает всего, кроме множества честных девиц и домохозяек вместо того огромного количества грязных проституток и уличных шлюх, которых мы обнаружили — помоги нам господи! — на всех судах. Их так много, и это так ужасно, что мне стыдно что-нибудь добавить к этому». Позднее директора строго ограничили количество женщин, которым разрешалось отправиться в Батавию, и де Графф уверяет нас, что если бы они этого не сделали, то на кораблях было бы больше женщин, чем мужчин. Разумеется, это явное преувеличение, но похоже на то, что, образно говоря, на борт отходящих «индийцев» попадало — или пыталось попасть — значительно больше женщин из Голландии, чем их португальских, английских и французских сестер. И неудивительно, что женщин на борту голландских восточных «индийцев» было принято считать «чертовой помехой» или же непреодолимым соблазном.

Нехватка добропорядочных женщин в качестве жен солдат, торговцев, чиновников и поселенцев в Нидерландской Бразилии также послужила причиной того, что эфемерная колония «Новая Голландия» в Пернамбуку не смогла оправдать свое официальное название. Как и на Востоке, многие голландцы в Бразилии и Анголе, ввиду недостатка североевропейских женщин, женились на местных португальских, у которых часто имелась частица индейской или негритянской крови. Такие союзы, как правило, требовали одобрения священников и высших должностных лиц, которые справедливо полагали, что мужья гораздо более склонны принимать католицизм или заново обращаться в него, чем их жены превращаться в убежденных кальвинисток. Иоганн Мориц, принц Нассау-Зиген, правивший Нидерландской Бразилией с 1637 по 1644 г., постоянно предупреждал свое руководство в Гааге и Амстердаме, что, пока оно не отправит сюда протестантские голландские, немецкие или скандинавские семьи эмигрантов в достаточном количестве, дабы заменить (или ассимилировать) местных португальских поселенцев, последние всегда будут оставаться португальцами в душе и станут бунтовать при первой же возможности — как это и случилось в июне 1645 г. В последовавшей затем Португало-голландской войне некоторые голландские офицеры и торговцы, занимавшие ключевые посты в Пернамбуку, Луанде и Бенгеле и женатые на португалках, столкнувшись с выбором — признавать сюзеренитет короля Жуана IV или продолжать хранить верность Генеральным штатам, предпочли принять сторону и религию своих жен. Поныне существующие семьи Вандерлей в Пернамбуку и ван Дун в Луанде обязаны происхождением именно такой смене подданства своими предками.

Если «Новая Голландия», в основном из-за отсутствия достаточного количества переселенцев-протестантов, не имела возможности в долгосрочной перспективе противостоять военному, социальному и религиозному давлению пылких католических обитателей Пернамбуку, то, похоже, у «Новых Нидерландов» на берегах реки Гудзон и на острове Манхэттен имелись лучшие шансы. По крайней мере, здесь голландским колонистам не приходилось противостоять тропической местности и климату или преобладающему католическому населению, а можно было жить в природных условиях, в некотором роде напоминавших их родину. Здесь, как нигде еще, можно было основать колонию, в которой люди могли жить, трудиться и исповедовать свою религию во многом так же, как делали у себя дома. Несмотря на переменчивую политику Heeren XIX в отношении схем колонизации, которые периодически предлагались поселенцам, и несмотря на нежелание некоторых колониальных губернаторов разрешить поселенцам хотя бы ту долю управления местными делами, на которую они имели право, к моменту захвата колонии англичанами в 1664 г. в ней якобы проживало 10 тысяч человек. Что, безусловно, было сильным преувеличением, поскольку на самом деле «Новые Нидерланды» являлись малонаселенным анклавом среди гораздо более густонаселенных, энергичных и расширяющихся поселений Новой Англии. Мало кто по обе стороны Атлантики считал, будто Генеральные штаты заключили невыгодную сделку, отказавшись от своих притязаний на «Новые Нидерланды» в обмен на обладание тропической колонией в Суринаме по договорам, заключенным в городе Бреда в 1667 г. и в Вестминстере в 1674-м[76]. Тем не менее при более горячей поддержке Heeren XIX и правительства метрополии «Новые Нидерланды» могли бы в конечном счете оправдать свое имя, но только в том маловероятном случае, если бы англичане оставили их в покое. Валлоны и другие поселенцы не голландского происхождения, которых оказалось довольно много среди самых первых колонистов, приняли голландский язык, голландскую реформатскую церковь и голландские нравы и обычаи, если уже раньше не разделяли их. Многие их потомки еще в XVIII в. говорили на голландском, а американская реформатская церковь отказалась от прежнего слова «голландская» только в 1867 г.

Благодаря умеренному климату «Новых Нидерландов» можно было найти достаточное количество европейских женщин для эмиграции в те места, хотя первое время в колонии определенно имело место некоторое расовое смешение, о чем свидетельствовало название Hoerenkanaall — «канал шлюх», данное местности, где «индейцы были достаточно великодушны, чтобы отдавать нашим нидерландцам своих молодых женщин и дочерей». Но такое происходило главным образом в тропиках, где белые женщины были в таком дефиците, что голландцы вынуждены были находить себе сожительниц из числа туземок. Некоторые из них делали это весьма неохотно, о чем свидетельствует поговорка нашей собственной «Компании Джонов» — «Необходимость — мать находчивости и отец евразийца». Но хотя голландцы на Востоке редко вступали в брак с кем-либо из азиатских (в отличие от евроазиатских) женщин, с которыми они сожительствовали, против последнего они редко возражали, хотя увлекались этой практикой не столь рьяно, как их предшественники — португальцы. В течение XVIII в. женщины-рабыни малайской народности буги с острова Сулавеси (Целебес) были предпочтительнее в качестве наложниц по причинам, которые Ставоринус излагает в своей неподражаемой манере: «Бугийские женщины в основной своей массе гораздо красивее, чем женщины любой другой индийской (или азиатской) нации. Есть среди них и такие, которые, благодаря чертам своего лица, почитались бы красавицами даже в Европе; и обладай они белизной и румяностью наших северных фей, то были бы равны самому привлекательнейшему из полов. Все они крайне привержены чувственным удовольствиям и, побуждаемые жарким пламенем похоти, изобретательны в любом утонченном любовном наслаждении — вот почему повсюду на востоке бугийские девушки предпочитаются в качестве наложниц — как европейцами, так и индийцами. Г-н ван Плерен, проживший там 8 лет, и некоторые другие, заслуживающие доверия люди, сообщили мне, что среди этих женщин и тех, что из Макасара, имелось много таких, которые, наравне с некоторыми португальскими женщинами Батавии, обладали секретом — при помощи особых трав и других средств — делать своих непостоянных любовников неспособными изменить им снова, поскольку причинная часть мужского тела полностью усыхала; о прочих подробностях мне ради приличия следует промолчать».

Сожительство женщин — рабынь со своими хозяевами-европейцами, естественно, привело к появлению на свет значительного количества незаконнорожденных полукровок с евроазиатскими корнями. В 1716 г. генерал-губернатор и совет в Батавии выразили глубокую озабоченность подобным состоянием дел и в результате постановили, что в дальнейшем белым отцам таких детей не позволяется возвращаться в Европу и они должны оставаться на Востоке. С 1644 г. Heeren XVII был издан закон против перевозки на возвращающихся в Европу «индийцах» рабов и «цветных», и этот запрет определенно касался детей-полукровок белых отцов. Закон соблюдался не слишком строго, ив 1672 г. власти Батавии запретили — за исключением особых случаев — прием на работу клерков — азиатов на том основании, что «в Индии (то есть в Азии) вполне достаточно детей нашей собственной национальности». Включались ли в число этих детей полукровки, непонятно, однако в 1715–1717 гг. их прием на службу компании был категорически запрещен — за исключением только тех случаев, когда не хватало европейцев. В 1718 г. этот запрет распространился и на детей, рожденных обоими белыми родителями в Азии, а девять лет спустя Heeren XVII постановили, что предпочтение в приеме на службу всегда должно оказываться рожденным в Европе — в противовес родившимся в Азии, вне зависимости от расового происхождения последних. Сомнительно, чтобы это последнее постановление всегда строго соблюдалось, и уже в 1729 г. генерал-губернатор и совет в Батавии одобрили прием на службу нескольких клерков-азиатов «ввиду острой нехватки квалифицированных письмоводителей». В 1756 г. Heeren XVII приказали правительству в Батавии отправить еще больше европейских рабочих и ремесленников в форты и фактории за пределами острова Ява, дабы те в дальнейшем обучали и готовили там квалифицированных работников из местных туземцев и детей-евразийцев.

Если отношение голландцев к своим евроазиатским сородичам зачастую было снисходительным или явно презрительным, то в еще большей степени это проявлялось в их обращении с азиатами в целом. Это правда, что Heeren XVII время от времени подчеркивали необходимость дружелюбного и справедливого обращения с азиатским населением, и точно так же верно, что правительство в Батавии порой издавало предписания с тем же смыслом, однако их подчиненные редко проявляли уважение к местному населению или хоть как-то показывали сочувственное понимание его точки зрения. Подшивки эдиктов, собранные в Батавии, часто трактуют индонезийцев, китайцев и мусульман посредством оскорбительных эпитетов, таких как «подлый» и «злобный». Даже такой человек, как Корнелис Спелман, бегло говоривший на малайском и поставивший своей целью изучение азиатских верований, привычек и обычаев везде, где бы он ни находился в Индии или Индонезии, насмехался над «табачного цвета» яванскими красавицами, которых, однако, сам зачастую использовал в качестве любовниц. Разумеется, всегда находились более широко мыслящие личности, такие как Стивен ван дер Хаген и Лауренс Реаль на Молукках или доктор Якоб Бонтиус в Батавии, которых возмущало игнорирование европейцами азиатов как «темных язычников», «вероломных мавров» и «никчемных варваров». Замечательный по силе призыв «взглянуть на себя глазами других», по всей вероятности, может быть приписан великому адмиралу Питу Питерсону Хайну, достойно служившему и в Восточной, и в Западной Индиях и не питавшему иллюзий по поводу враждебного отношения к голландцам, которое часто проявляли обитатели тропиков: «Они очень тонко чувствуют несправедливость по отношению к ним и именно из-за этого становятся еще более дикими и более свирепыми, чем были. Когда на червя наступают, он изворачивается и извивается; тогда стоит ли удивляться, что обиженные индийцы мстят за себя или кого-то другого?… Дружба должна исходить от нас, поскольку это мы искали контакта с ними, а не они с нами. Вполне возможно и, несомненно, так и должно быть, что в некоторых местах индийцы из-за недопонимания поначалу отнесутся к нам скорее с враждебностью, чем дружески. Но это вовсе не повод для того, чтобы позволять себе против них военные действия или платить той же монетой… Обращаясь с индийцами грубо и жестоко, мы сами даем им повод ненавидеть нас. А такая ненависть быстро пускает корни и отвращает их от нас. Так давайте же убедимся, что мы не оскорбляем Господа своими неправедными делами и что вместо служения Ему в качестве бича Божия для других сами не побуждаем Его подвергнуть нас наказанию этим бичом».

Однако такие здравомыслящие кальвинисты, как Пит Хайн, всегда находились в меньшинстве. Более общепринятую точку зрения выразил голландский священник на Цейлоне, спасший капрала Саара от военно-полевого суда после того, как тот нечаянно убил сингальца, заявив его командиру, что тут не о чем беспокоиться, поскольку «жизнь индийца не дорого стоит». Дело уладили при помощи небольшой выплаты вдове из скудного жалованья Саара, однако сам он признался, что будь жертвой европеец, то ему вряд ли удалось бы избежать смертного приговора. Ян Мацуйкер, оставляя пост губернатора прибрежных районов Цейлона, подчеркивал своему преемнику необходимость обращения с сингальскими вождями и старостами деревень с должным уважением, «поскольку они крайне чувствительны относительно собственного достоинства. Вашему превосходительству следует обратить на это внимание, поскольку многие из нас относятся к ним с предубеждением, утверждая, будто эти «черные псы»[77] — как они оскорбительно и совсем не по-христиански называют их — не заслуживают подобной чести и уважения». Исключительно образованный и культурный человек вроде отца Франсуа Валентейна, который гордился тем, что в совершенстве говорил на малайском, и проявлявший глубокий и искренний интерес ко множеству аспектов азиатских цивилизаций, умудрился описать предательское и садистски — жестокое убийство голландцами правителя султаната Тернате, Качила Саиди, в 1656 г. как «слишком легкую смерть» для «того, кто заслужил жить дольше, дабы принять еще больше смертных мук». Такая отвратительная смесь кальвинизма с садизмом не была чем-то из ряда вон выходящим. Примером чему послужил Ян Питерсзоон Кун, который истребил жителей островов Банда и жестоко расправился с тринадцатилетней евроазиатской девочкой, Сарой Спекс, позволившей соблазнить себя юноше, с которым она была обручена, и казненной по приказу Куна.

Голландцы на Востоке в полной мере обладали тем же врожденным убеждением превосходства белого человека, которое вдохновляло и португальских конкистадоров Афонсу д’Альбукерки и выдуманного, но вполне правдоподобного шотландца в «Днях в Бирме» Джорджа Оруэлла: «Помните, парни, всегда помните, что мы — сахибы, а они — дерьмо». Почти все португальцы, испанцы, голландцы, англичане и французы испытывали убеждение, что европейцы-христиане в силу самого факта превосходят представителей любой другой расы, не исключая на практике и обращенных в христианство, что бы они там ни утверждали в теории. А поскольку таковым было общее убеждение среди христиан всех конфессий, то оно неизбежно оказывалось наиболее сильным у кальвинистов, которые, сознательно или неосознанно, были обязаны верить, будто они есть «избранники Божии» и «соль земли». Совершенно очевидно, что такое отношение не всегда можно было открыто выражать в странах с сильным правительством, которое не потерпело бы подобных выходок европейских торгашей на своей прибрежной периферии. Например, как можно видеть из «Взлета и падения Коромандела» Дэниела Хаварта (1693), общественные отношения голландских управляющих факториями с индийскими торговцами, чиновниками и придворными Голконды, будь то мусульмане или индуисты, были в основном дружескими и вполне нормальными. Голландцы также не могли давать волю своим чувствам в таких изолированных факториях, как на Дэдзиме в Японии или в китайском Кантоне. Однако подобные проявления чувств часто встречаются в дневниках и конфиденциальной переписке, предназначенных только для глаз европейцев. Во всеобщем убеждении в превосходстве европейцев имелись и исключения, но они так и оставались исключениями, как тогда, так долгое время после.

Мы не обладаем столь же хорошо документированными свидетельствами об отношении населения Азии к европейцам в целом и к голландцам в частности, за исключением таких наций, как китайцы и японцы, чьи исторические хроники сопоставимы по объему и масштабам с западными. Какими выглядели в глазах воздержанных мусульман любящие выпить и поскандалить хозяйничавшие на Молукках европейцы, можно догадаться из следующего наблюдения, сделанного в 1615 г. священником с Амбона: «Эта смуглая раса — такая, как она есть, — достаточно цивилизованна и честна, она ведет упорядоченный, размеренный образ жизни. Они не возвращаются домой пьяными, спотыкающимися, взвинченными, орущими во всю глотку, переворачивающими все на своем пути, устраивающими шум, бьющими свою жену и отталкивающими ее от двери, как это часто делают наши мужчины; и в этом причина, почему никто из них не хочет выдавать своих дочерей замуж за нас и почему сами девушки боятся этого». В тех регионах Индонезии, где голландцы обосновались и укрепились силой оружия, отношение населения к их правлению было глубоко враждебным, хотя порабощенный народ мало что мог с этим поделать. Признание, сделанное Рейклофом ван Гунсом в 1655 г., что «нас смертельно ненавидят все народы Азии», может найти подтверждение во многих других современных источниках, таких как свидетельство Эдуарда Барлоу, который в 1673 г. попал в плен в Батавию и поэтому мог вплотную наблюдать за ее голландскими оккупантами — практически так же, как их видели покоренные индонезийцы: «Яванцы, этот островной народ, всеми силами души ненавидят голландцев, однако последние держат их в такой узде, что те не осмеливаются ничего предпринять. Потому что голландцы знают, что если яванцы восстанут и одержат над ними победу, то пощады не будет. Поэтому Батавия так сильно укреплена, как изнутри, так и снаружи, дабы никакая малая сила не смогла причинить им ни малейшего вреда». Яванские хроники также отражают то недоверие и непонимание, с которыми большинство яванцев относилось к голландцам и их поступкам. Что касается Цейлона, то чувства обитателей прибрежных регионов, оказавшихся под властью голландцев после изгнания оттуда в 1658 г. португальцев, выражались, как заметил Роберт Кнокс, сингальской поговоркой про человека, совершившего неудачный обмен: «Отдал перец, а взамен получил имбирь».

Религиозные различия еще сильнее расширили пропасть между европейцами и азиатами. Если голландцы-кальвинисты XVII в. полностью разделяли современную им веру католиков-португальцев в сомнительное право европейских христиан эксплуатировать все меньшие народы за пределами христианского мира, то исламизированные народы Индонезии не любили и презирали голландцев как Kaffirs («неверных») — точно так же, как они делали в отношении португальских папистов, индуистов Бали или язычников-даяков[78]с острова Борнео (Калимантан). На Цейлоне, где среди сингалов-буддистов кастовая система укоренилась почти так же глубоко, как среди тамилов — индуистов, голландцы обнаружили, что представители высших каст менее «преданы» им и более подвержены влиянию независимого государства Канди, чем люди из низших каст. Более того, совершенно очевидно, что азиаты, как правило, предпочитали быть угнетаемыми правителями собственного народа и веры, чем приплывшими по морю захватчиками из Европы, чей образ мысли и поведения были столь чужды им. И также естественно, что именно этого поведения голландцы не всегда понимали. Когда Рейклоф ван Гуне, истинный империалист по отцовской линии, был губернатором Цейлона, он сильно огорчился, обнаружив, что подавляющее большинство сингалов предпочло «тираническую и деспотичную власть» Раджасингха его собственному «справедливому христианскому» управлению. Директора в метрополии крайне редко демонстрировали подобное отеческое отношение. В 1675 г. они вынесли генерал-губернатору и его совету порицание за отправку кораблей с провиантом для помощи голодающим на Цейлоне. «Кормить людей — не наша забота», — написали Heeren XVII по этому поводу.

Огромная пропасть, разверзшаяся между европейцами и индонезийцами, будь то религиозная, социальная, языковая или политическая, вовсе не означала, что последние выступали единым фронтом против агрессии первых. Далеко не так. Обитателей острова Серам, более всех страдавших от ежегодных hongi-tochten экспедиций, которые уничтожали все нелегальные гвоздичные деревья, раздирали вековые междоусобицы различных вождей, кланов и деревень, так что голландцы всегда могли рассчитывать на то, что информаторы из одного района предоставят им полные данные о занятиях контрабандой в другом. Охотники за головами, язычники-алифуру, населявшие внутренние районы острова, также не раз подкупались голландцами, дабы выполнять роль вспомогательных войск против мятежных или строптивых прибрежных мусульманских поселений как на Сераме, так и на Амбоне. Завоевание Макасара стало возможным — или, во всяком случае, оказалось значительно легче — благодаря совместным действиям с бугийским правителем, Ару Палаккой, и его воинами; во многом точно так же завоеванию Кортесом ацтеков в значительной степени помог его союз с их злейшими врагами, тласкаланцами. Начиная с 1674 г. компания также использовала вспомогательные войска с островов Амбон, Бали и иногда с Мадуры. Капитан Йонкер, который, несмотря на свое голландское имя, был чистокровным амбонцем, был тем командиром, который заставил узурпатора Трунаджайю в конце концов сдаться. Компанию часто обвиняли в следовании принципу Макиавелли — «разделяй и властвуй», но на самом деле она редко делала что-то большее, чем использование глубоко укоренившейся вражды, уже существовавшей между различными группами населения на множестве индонезийских островов.

Естественно, на впечатления китайцев от голландцев в XVII в. сильно повлияли пиратские нападения последних на джонки из провинции Фуцзянь (на юго-востоке Китая), торговавшие с Манилой на Испанских Филиппинах, и насильственные похищения китайцев ради увеличения численности населения Батавии после захвата Куном Джакарты. «Люди, которых мы называем рыжеголовыми или рыжими варварами, — писал современный китайский летописец, — ничем не отличаются от голландцев, которые живут в западных морях. Они корыстные и хитрые, очень хорошо осведомлены о ценности товаров и весьма искусны в погоне за прибылью. Они будут рисковать своей жизнью в поисках выгоды, и нет места для них слишком далекого. Их корабли очень большие, крепкие и прочно построенные — такие в Китае называются судами с двойной обшивкой. Они управляют парусами, словно паучьими сетями, и их можно повернуть под любым углом, чтобы поймать ветер. И если кто-то столкнется с ними в море, то будет наверняка ограблен». После завоевания (в 1683 г.) маньчжурами Формозы (Тайваня) и допуска голландцев к строго регламентированной торговле в Кантоне — на тех же самых условиях, что и англичан, французов, датчан и пр., китайцы стали относиться к нидерландцам во многом так же, как и ко всем остальным «иноземцам», и контакты с ними были ограничены одними лишь коммерческими отношениями.

Огромное китайское сообщество, образовавшееся в Батавии и других местах Индонезии, находившихся под властью голландцев, родилось из браков (или сожительства) мужчин-китайцев с индонезийскими женщинами, поскольку в тот период крайне мало китайских женщин покидало Поднебесную. Сменявшие друг друга правящие династии Китая, и китайская Мин, и маньчжурская Цин, рассматривали китайцев в Индонезии — хоть ханьцев, хоть маньчжуров — в качестве изгоев общества, поскольку эти переселенцы оставили свои родные места и пренебрегли надлежащим уходом за могилами предков. Когда голландцы, поддавшись ложному впечатлению, будто китайцы вот — вот поднимут против них мятеж, истребили в 1740 г. большую часть китайской общины Батавии, то поначалу очень беспокоились, что их торговля в Кантоне подвергнется репрессиям, но на самом деле никаких неудобств они не испытали. Маньчжурский двор династии Цин в Пекине проявил полное безразличие к судьбе своих соотечественников за морем — как и императоры предыдущей, китайской династии Мин, когда португальцы истребили осевших в Маниле китайцев.

В 1793 г. был составлен сборник хроник Батавии, собранный из записей глав местной китайской общины. Что дает нам представление о высших голландских чиновниках как бы глазами низов, которое интересно сравнивать с краткими характеристиками генерал-губернаторов, сделанными Валентейном и голландскими историками того времени. Ян Мацуйкер (1653–1678) описан китайцами, как «человек со вздорным отвратительным характером, из-за чего люди низших сословий не осмеливались даже приближаться к его дверям. А если кто-то из них делал это по оплошности, то ему могли грозить арест и наказание. Компания даже не предпринимала каких-либо попыток прекратить это». Иоанна Камфиуса (1684–1691) подвергали критике за введение новых монополий, «из-за чего компания богатела, а люди беднели». С другой стороны, этого губернатора хвалили за то, что он разрешил построить китайскую школу, показав таким образом, что голландцы «готовы идти навстречу пожеланиям людей и относиться к иностранцам милостиво и великодушно». Интересно отметить, что на генерал-губернатора Адриана Валкеньера (1737–1741) не была возложена основная вина за страшную резню китайцев в Батавии в 1740 г., однако его критика и преемника барона Густава ван Имгофа, заклеймили «как позор рода человеческого». Лицемерный Петр Альберт ван дер Парра (1761–1775) был охарактеризован как внешне дружелюбный, но в душе жестокий к людям человек.

Отношение японцев к голландцам оказалось более противоречивым. С одной стороны, как нам известно из записей факторий на островах Хирадо и Дэдзима, оба народа имели общее пристрастие к крепким спиртным напиткам и были не прочь поучаствовать в дружеских пирушках, которые в период «христианского столетия» в Японии (1543–1640) более воздержанные португальцы и испанцы находили отвратительными. Во время двухсотлетней изоляции, установленной военным диктатором, сёгуном Токугавой Иэясу в 1603 и длившейся до 1867 г., голландцы на Дэдзиме выполняли также функцию «проводников света». Эта голландская фактория являлась единственным источником, из которого японские власти черпали информацию (в той мере, в какой им этого хотелось) о событиях в Европе и откуда они получали голландские книги, которые могло читать лишь малое число переводчиков в Нагасаки. В XVIII в. некоторые ученые, чиновники и даже даймё[79] стали проявлять научный интерес к этой rangaku — голландской образованности.

Некоторые наиболее эксцентричные люди, такие как Сиба (Шиба) Кокан (1738–1818) и Хонда Тосиаки (Тоши — аки) (1744–1821), даже расценивали европейскую цивилизацию как превосходящую китайскую и японскую в определенных аспектах; изучение западной медицины, астрономии и математики привело к неожиданному прогрессу в узких кругах, которыми он неизбежно и ограничился.

Также японцы восхищались мастерством голландцев как мореплавателей, судостроителей и пушкарей. Когда главами фактории на Дэдзиме или проживавшими там врачами оказывались люди, проявлявшие научный интерес к окружающей их обстановке и пытавшиеся понять взгляд японцев на жизнь, представители власти и даймё, с которыми они входили в контакт, обычно относились к ним уважительно и с вниманием. Таким человеком был Исаак Титсинг, который после нескольких лет жизни в Японии (1780–1783) продолжал дружескую переписку из Бенгалии с некоторыми переводчиками в Нагасаки и двумя даймё, выучившимися читать и писать на голландском. Однако слишком уж часто голландцы на Дэдзиме оказывались людьми того типа, который в 1775 г. критиковал Тунберг. Шведский путешественник порицал «надменность, которую некоторые тупоголовые офицеры на голландской службе по крайнему недомыслию демонстрируют японцам своей неуместной конфликтностью, высокомерным поведением, презрительными взглядами и насмешками, что, в свою очередь, дает японцам повод ненавидеть и презирать их. И подобная ненависть только растет, когда последние видят недружественное и невоспитанное отношение офицеров друг с другом и то скотское обращение, которое зачастую испытывают на себе подчиненные им матросы — вместе с бранью, проклятиями и тумаками, которыми офицеры осыпают их».

Если даже на голландских матросов часто сыпались брань, проклятия и побои, то можно легко себе представить, какого рода обращение ожидало провинившихся рабов со стороны их хозяев. Хотя голландцы изначально не зависели от рабского труда до такой степени, как их предшественники-португальцы на трех континентах, они вскоре обнаружили, что не могут без него обойтись — какие бы угрызения кальвинистской совести ни мучили их из-за торговли человеческой плотью. Как мы уже видели, вначале голландская торговля с Западной Африкой ограничивалась в основном золотом и слоновой костью, однако завоевание северо-востока Бразилии в 1634–1638 гг. породило высокий спрос на рабов для «Новой Голландии», не считая тех, которых можно было продать испанцам на Карибах и англичанам в Виргинии[80]. Иоганн Мориц, принц Нассау-Зиген, поначалу лелеял идею использования на сахарных заводах Пернамбуку свободных рабочих рук белых поселенцев, но вскоре пришел к преобладавшему среди голландских и португальских плантаторов в тропиках мнению, будто «в Бразилии без рабов невозможно ничего добиться… без них нельзя обойтись ни при каких обстоятельствах, и если кто-то чувствует себя виноватым из-за этого, то это никчемная щепетильность». Ввиду нехватки колонистов из Нидерландов Батавия оказалась значительно заселенной рабами, привезенными из регионов вокруг Бенгальского залива, в основном подобранными молодыми парами с детьми. Голландские мускатные плантации на островах Банда также были заселены завезенными туда рабами и китайскими каторжниками — после того, как оттуда вывезли (или уничтожили) коренное население. Даже в таких местах, как Коромандельский берег, где свободные рабочие руки всегда были доступны, голландцы часто находили применение рабскому труду, а поиски рынков рабов заводили их восточных «индийцев» до островов Мадагаскар на западе и Минданао на востоке.

Если в XVII в. голландцы приняли участие в работорговле, как на Востоке, так и на Западе, с некоторыми колебаниями и неохотой, то вскоре, подавив собственные угрызения совести, они запоздало взялись за дело. Кое-кто из голландских первопроходцев был потрясен ужасным обращением португальцев с рабами, однако нидерландцы и сами вскоре оказались повинны в таких же жестокостях, как это видно из повествований путешественников XVII–XVIII вв. и драконовской суровости их собственного колониального законодательства. Как это было и у португальцев, множество очевидцев отмечало, что женщины-рабовладельцы наиболее жестоко обращались со своими рабами, особенно с молодыми и привлекательными девушками, которых подозревали в любовных связях со своими мужьями. Однако следует отметить, что директорами Вест- и Ост-Индской компаний было строго запрещено — по разным причинам — порабощение американских индейцев, готтентотов и яванцев. Большинство рабов в Индонезии было с островов Целебес (Сулавеси), Бали, Бутунг и Тимор. Ввоз рабов из Макасара и Бали в Батавию часто запрещался или жестко ограничивался законом из-за предрасположенности этих островитян впадать в амок (слепую ярость) или жестоко мстить за плохое обращение с ними. Однако на практике все подобные периодические запреты, похоже, игнорировались.

Голландские рабовладельческие хозяйства зачастую были неоправданно большими и, как в португальских Гоа в Индии, Луанде в Африке и Байе в Бразилии, содержались исключительно ради хвастовства и поддержания социального статуса. Новоиспеченная невеста, писавшая в 1689 г. из Батавии своей двоюродной тетке в Голландии, описала обязанности своих 59 домашних рабов следующим образом: «Трое — четверо молодых слуг и столько же служанок сопровождают хозяйку и ее супруга, когда те выходят из дома. Еще пять или шесть прислуживающих за столом слуг и служанок стоят во время еды позади стульев хозяев. Трое или четверо постоянно находятся у каждой из дверей, а один раб всегда сидит при входе, готовый принять сообщения или побежать с поручением. Остальные рабы заняты в домашнем хозяйстве, в подвале и кладовых или выполняют работу конюхов, поваров, садовников и портних».

У голландцев, как и у представителей других колониальных держав, рабство на плантациях обычно было более бесчеловечным и жестоким, чем домашнее. В этом отношении Суринам XVIII в. побил все рекорды. Восстания рабов в течение всего этого периода носили эндемический характер, и ни плантаторы Суринама, ни их надсмотрщики, похоже, так и не сделали очевидного вывода; как заметил в 1760 г. один из лидеров восставших рабов: «Белые отрезали себе носы назло лицу, столь дурно обращаясь со своими дорогостоящими работниками, что те были вынуждены скрываться в лесах». Беглые рабы, или, как их называли, «бушниггеры» или «мароны», основывали на очищенных от джунглей участках поселения, на которые время от времени нападали карательные отряды или команды из бюргеров и солдат — обычно без особо длительного эффекта. Один из наиболее грозных негритянских вожаков по имени Барон, взявший в плен белого армейского офицера, совсем недолго пробывшего в Суринаме, отпустил его со словами: «Убирайся, поскольку ты пробыл в колонии недостаточно времени, чтобы быть виновным в жестоком обращении с рабами!»

Общество Суринама XVIII столетия ничем не отличалось от плантаторских и рабовладельческих обществ, характерных для сахарных колоний других европейских держав в Западных Индиях. На самом верху находились белые плантаторы, которые предавались тому же феодальному образу жизни, что и подобные им на Антильских островах и в Бразилии. Затем шли те, кого можно было назвать зародышем среднего класса, состоящего из белых надсмотрщиков, клерков и торговцев. Ниже находилась группа цветных вольноотпущенников, потомков белых отцов и черных матерей, а также прибывших из Западной Африки «негров соленой воды»[81], названных так в противовес креолам. Как и во всех рабовладельческих обществах, дистанция между этими социальными группами была разительной, и наиболее непосредственный контакт высших и низших групп происходил посредством сожительства негритянок с белыми мужчинами. Хозяева и рабы в Суринаме имели еще меньше общего, чем во Французской и Английской Вест-Индиях, поскольку языком межнационального общения там являлся не голландский и даже не португальский, а необычный диалект, названный негритянско-английским — отчасти как атавизм английского происхождения колонии в 1650–1660 гг. Возможно, африканские культурные элементы, привезенные негритянскими рабами, в Суринаме укоренились более прочно, чем где-либо еще в Новом Свете. Отчасти это произошло потому, что, как мы уже видели, плантаторы систематически препятствовали распространению любых форм христианства среди своих рабов. В общем и целом бесчеловечное отношение человека к человеку практически достигло своего пика именно в Суринаме, и я испытываю облегчение, обращаясь к региону с менее позорной историей.