Глава 9 Таверна двух морей

Нельзя с уверенностью сказать, кто первым назвал мыс Доброй Надежды de Indische Zeeherberg — Таверной Индийского океана, однако официальный представитель правительства Нидерландов, Эйтенхаге де Мнет, использовавший фразу в своем знаменитом меморандуме 1802 г. и кому ее зачастую приписывают, определенно не являлся автором этого прозвища. Тунберг, впервые посетивший мыс Доброй Надежды в 1772 г., писал, что это место «вполне уместно рассматривать как гостиницу для путешественников на пути в Вест-Индию и обратно, которые после многомесячного плавания под парусом могли пополнить запасы провианта всех видов, будучи уже примерно на половине пути от цели своего назначения, будь то путь домой или из дома». Мне кажется, что фраза родилась в XVII в., но, как бы там ни было, с того самого времени, как Ян ван Рибек водрузил здесь голландский флаг в 1652 г., и до открытия Суэцкого канала более 100 лет спустя, мыс оставался стоянкой на полпути между Европой и Азией, а обитатели Капстада (с 1806 г. Кейптауна) были, можно сказать, хозяевами большой таверны, расположившейся на стыке Индийского и Атлантического океанов.

Хотя португальцы открыли и дали имя мысу Доброй Надежды в конце XV столетия, их восточные «индийцы», следуя дорогой из дома или домой, обычно использовали его лишь в качестве якорной стоянки, а своим основным портом захода сделали маленький живописный, но нездоровый коралловый островок Мозамбик[82]. Когда директора Голландской Ост-Индской компании решили бросить вызов притязаниям португальцев на монополию в Индийском океане, они в 1607–1608 гг. попытались вырвать из рук противника это укрепленное место. Если бы им это удалось, они никогда не решили бы устроить на мысе Доброй Надежды перевалочную базу снабжения, и вся история Южной Африки пошла бы совсем другим путем. После неудачи голландцев в Мозамбике и португальцы, и англичане время от времени вынашивали идею основания собственного поселения на мысе Доброй Надежды, дабы предвосхитить возможную его оккупацию голландцами. В июле 1620 г. командующий проходящего мимо английского Ост-Индского флота водрузил на вершине горы Голова Льва английский гражданский флаг — Крест святого Георгия и от имени короля Якова объявил о формальной принадлежности Капского полуострова британской короне. Однако «мудрейшие болваны христианского мира» проигнорировали это заявление, и мыс оставался ничейным до тех пор, пока 32 года спустя ван Рибек не воплотил в жизнь решение Heeren XVII об основании базы — перевалочной и продовольственной — для своих «индийцев».

Надо признать, что мыс Доброй Надежды не смог всецело оправдать надежд директоров в том, что экипажи заходивших туда голландских «индийцев» будут намного меньше страдать от цинги и других корабельных заболеваний. Полная отчетность по смертности на этих «индийцах» за некоторые периоды отсутствует, но из того, что у нас есть, создается впечатление, что за 50 лет до того, как был основан Капстад (Кейптаун), смертность на судах была намного меньше, чем в последние 50 лет существования компании. Во всяком случае, можно с достаточной степенью уверенности сказать, что уровень смертности начал увеличиваться в последней декаде XVII в. и постепенно прогрессировал (со значительными колебаниями) в XVIII в., а худшими оказались 1760–1795 гг. Ставоринус привел типичный тому пример: «Из команд 27 кораблей, выходивших из Европы в 1768–1769 гг. и насчитывавших, согласно спискам личного состава, 5971 человека, количество умерших составило 959, то есть примерно в соотношении 1 к 6». В 1782 г. из Нидерландов вышло десять «индийцев» с 2653 человек на борту, из которых 1095 — то есть 43 процента — умерло, не достигнув мыса Доброй Надежды, где 915 человек из оставшихся в живых поместили в госпиталь. Кстати, это заведение никогда не пользовалось хорошей репутацией, порой походя не на лечебное учреждение, а на кладбище. Несомненно, Мендель был прав, когда писал о больных моряках и солдатах, сошедших с «индийцев» на берег в Кейптауне: «Чистый воздух и свежая пища часто шли на пользу их выздоровлению куда больше, чем доктора со всей своей медициной». Не исключено, что рост смертности на борту голландских восточных «индийцев» во второй половине XVIII в. был обусловлен хронической непригодностью к службе многих мужчин, поднявшихся на борт, — тех, чье здоровье оказалось подорванным ужасающими условиями скученности в голландских портах с их вербовочными домами, в которых тех размещали, а те, что в Батавии, страдали от эндемической малярийной лихорадки, превратившей «Королеву восточных морей» буквально в склеп. Однако худшие из общих показателей смертности пришлись на 1652–1795 гг., и, возможно, они были бы еще хуже, если бы не произошло желанных перемен, связанных с заходом на мыс Доброй Надежды.

Еще один аспект, в котором мыс, по всей видимости, не полностью оправдал первоначальные ожидания его основателей, заключался в том, что Столовая бухта оказалась гораздо менее безопасным рейдом, чем предполагалось. В зимние месяцы (на мысе Доброй Надежды, то есть те месяцы, когда в Северном полушарии лето), а особенно в мае и июне, в бухте, на которую часто обрушивались мощные северные и северо-западные штормовые ветра, было не сыскать безопасной якорной стоянки. Перечень кораблекрушений за 150 лет слишком длинен, чтобы приводить его здесь, но можно упомянуть о нескольких особо впечатляющих трагедиях 1697, 1722, 1728, 1737 и 1790 гг., когда потерпели крушения многие из богато груженных возвращающихся домой «индийцев», некоторые из них пошли на дно вместе со своими экипажами. В 1753 г. Heeren XVII постановили, что в зимний сезон, с апреля по сентябрь, «индийцы», заходящие на мыс, должны бросать якорь в бухте Фалсбай, надежнее защищенной от северо-западных штормов. Этот порядок не всегда строго соблюдался, и еще меньше внимания уделялось повторным приказам Heeren XVII, ограничивающим пребывание «индийцев» на мысе периодом от 10 до 20 дней.

Одно время директора рассматривали возможность запрета «индийцам» заходить на мыс Доброй Надежды «кроме как в случае вынужденной необходимости ради сохранения корабля и экипажа», но в итоге они решили (в 1766 г.), что судам, покидающим Батавию после 1 декабря, не следует заходить на мыс, если имеется возможность избежать этого. Такие запреты на длительное пребывание груженых судов на рейде были вызваны не только стремлением избежать кораблекрушений, но также желанием снизить сопутствующие расходы и, прежде всего, уменьшить масштабы контрабанды и частной торговли.

Здесь, как и повсюду, власти вели заведомо проигрышную войну с этой многолетней «язвой». Повторные указы против контрабандной деятельности и неоднократные разоблачения ненадлежащего поведения матросов и солдат с проходящих «индийцев» показывают, что в целом эти запреты игнорировались. Предисловие к одному из таких указов, обнародованному в Кейптауне в 1719 г., с грустью признавало, что, несмотря на тяжесть наказаний, наложенных на нарушение дисциплинарных и направленных против контрабанды правил, «противозаконные действия моряков, вместо того чтобы уменьшаться из-за страха перед наказанием, напротив, неуклонно растут». Ситуация на мысе усугублялась еще и тем, что в Столовую бухту вскоре стали регулярно заходить иностранные «индийцы», и в XVIII в. на рейде часто находилось больше иностранных парусных судов, чем голландских. Поначалу Heeren XVII попытались отвадить иностранных «индийцев» от захода на мыс, постановив, что им следует предоставлять только минимальный запас необходимых припасов, но позднее они приняли более либеральную политику, когда поняли, что и компания, и жители Кейптауна могут извлекать прибыль, продавая местные продукты и услуги иностранным «индийцам» — после того, как примерно в 1684 г. колония смогла сама обеспечивать себя продуктами питания.

Масштабы, до которых процветание Таверны двух морей становилось все более зависимым от иностранного судоходства, свидетельствуют заметки одной побывавшей там в 1764–1765 гг. английской дамы: «Ничто не может быть более желанным для людей этого городка, чем прибытие английского корабля, поскольку оно вызывает оборот денег, ведь большинство здешних людей занимается обслуживанием главным образом англичан — не только принимая на постой в своих домах капитанов, пассажиров и т. д., но и поставляя припасы на суда. Точно так же сюда заходит большое число французских судов, да и все идущие из Индии голландские корабли, однако последних жители обязаны снабжать по определенным ценам, установленным Голландской компанией, и поскольку ни голландцы, ни французы не тратят здесь деньги так свободно, как англичане, естественно, они не столь желанные гости. Здесь принято платить один риксдалер в день на человека за кров и стол, и за эти деньги их обеспечивают всем — изобильным питанием, чистым жильем, предупредительностью хозяев, и, что особенно удобно, большинство из них говорит по-английски. Здесь многие говорят также по-французски, так что иностранцы чувствуют себя в этом порту как дома в большей степени, чем можно себе представить».

Несколько лет спустя Ставоринус и Тунберг сделали похожие наблюдения. Голландец писал, что посещавшие город англичане «не жалели денег и беззаботно тратили их на дам», тогда как швед отметил: «На французского офицера, хоть и одетого намного лучше и часто носившего звезду на груди, как знак его заслуг и благосклонности короля, почти не обращали внимания; тогда как английского помощника капитана корабля, с его закрывавшими уши волосами, весьма уважали, поскольку он сорил деньгами».

Помимо своей значимости как порта захода для восточных «индийцев» всех национальностей, в некоторых отношениях мыс Доброй Надежды развился в уникальную колонию — за исключением недолго просуществовавших Новых Нидерландов — во владениях Ост- и Вест-Индской компаний. Здесь имелась климатически здоровая субтропическая и местами плодородная прибрежная зона, практически никем не занятая, за исключением кочевых бушменов и готтентотов, не представлявших серьезной угрозы. Белая колонизация оказалась здесь столь же возможной, как и в Новой Голландии, с дополнительным преимуществом в том, что поблизости не имелось конкурирующей европейской нации. Стоит отметить, что условия для первопроходцев ван Рибека сложились крайне суровые, ведь все приходилось строить с нуля, и здесь не было дешевой рабочей силы, как в азиатских фортах и факториях VOC. Строительного леса оказалось столь мало, что приходилось большое его количество ввозить из Скандинавии через Голландию, до обнаружения в 1760 г. лесов в восточной части района мыса. Когда Heeren XVII санкционировали основание новой колонии, они не предусматривали сколь — нибудь многочисленного белого поселения и долгое время, ради экономии средств, стремились сохранить его как можно меньшего размера. Существовал даже план, инициатором которого был Рейклоф ван Гуне (в 1655–1657 гг.), прорыть канал между бухтами Столовой и Фалсбай, дабы тем самым превратить мыс в легко обороняемый остров. Однако обстоятельства вынудили местные власти (или, как их называли до 1691 г., «командоров»), а через них и Heeren XVII согласиться, хотя и крайне неохотно, на расширение оригинального поселения до размеров, о каких и не мечтали его основатели.

Ван Рибек вскоре осознал, что бывшие солдаты, моряки, клерки и ремесленники не самый подходящий контингент для сельскохозяйственных работ, которые были необходимы, если поселению вменялось в обязанность снабжать восточных «индийцев» достаточным количеством свежего мяса, овощей, фруктов и другого провианта. Он и его преемник Захария Вагенер выступали за привлечение китайских рабочих, поскольку оба они служили на Востоке и были впечатлены результатами, достигнутыми китайскими огородниками на Формозе (Тайване) и Яве. Однако властям Батавии не удалось убедить китайцев эмигрировать в это отдаленное место, о котором те ничего не знали. И хотя ван Рибек настаивал, чтобы ему в качестве альтернативы прислали рабов, они стали появляться здесь в достаточных количествах не раньше, чем в 1670-х гг. наладилась торговля рабами с Мадагаскаром. Порабощение местных аборигенов было строго запрещено Heeren XVII, да и в любом случае опыт вскоре показал, что чистокровные готтентоты и бушмены оказались бесполезны в качестве наемных сельскохозяйственных рабочих, хотя из мужчин — готтентотов получались хорошие пастухи, конюхи и извозчики, а девушек и женщин-готтентоток иногда брали в домашние служанки.

Из-за нехватки рабов и китайцев ван Рибеку по необходимости пришлось обратиться к системе свободных бюргеров, с треском провалившейся в Восточных Индиях. Он уговорил некоторых из местных служащих, проявлявших — хотя бы отчасти — склонность к сельскохозяйственным работам, оставить службу в компании и принять в дар земли под фермы на условии, что продукция должна будет продаваться компании по установленным ею же ценам. Позднее фермерам и бюргерам разрешили устанавливать более высокие цены на провизию для иностранных судов, за исключением периодов нехватки продовольствия, когда они были обязаны продавать его исключительно компании. Прогресс шел медленно — на протяжении нескольких десятилетий. С одной стороны, власти сетовали, что свободные бюргеры имели склонность бросать работу на земле в пользу содержания таверн в Кейптауне. А с другой — свободные бюргеры жаловались, что не могут возделывать землю и выращивать пшеницу без использования тягловых волов и рабов и что компания платит слишком мало за их продукцию. Максимальный упадок пришелся на 1660 г., когда 42 из примерно 70 свободных бюргеров удалось тайно подняться на борт возвращающегося в Нидерланды индийского флота, причем при активном содействии моряков. 12 лет спустя белое население все еще насчитывало менее 600 человек, из которых только 64 были взрослыми свободными бюргерами, из них только 38 женатых.

Поворотный момент наступил в 1680-х гг., когда директора наконец решили, что преимущества умеренного поощрения белой колонизации района мыса Доброй Надежды перевешивают недостатки. После отмены в 1685 г. Нантского эдикта при их содействии удалось отправить туда несколько групп изгнанных из Франции эмигрантов — гугенотов, а также несколько голландских семей и небольшие партии девушек на выданье из сиротских приютов Соединенных провинций. В 1695 г. на мысе насчитывалось все еще только 340 свободных бюргеров, однако благодаря в основном энергичному руководству и первопроходческому духу губернатора Симона ван дер Стела (1679–1699) фермы и фруктовые сады теперь раскинулись уже за пределами Капского полуострова. Эмигранты-гугеноты пожелали жить вместе и сохранить свою национальную идентичность, однако Симон ван дер Стел, настроенный необычайно националистически для голландца, настоял на расселении их среди голландских фермеров, и через два или три поколения они полностью растворились среди местных голландцев. Постоянный приток населения обеспечивали военные и гражданские служащие компании, оставившие службу и ставшие бюргерами и фермерами на мысе, а в XVIII в. точно таким же образом в колонии обосновалось значительное количество немцев. Подавляющее большинство этих мужчин не привозило с собой женщин собственной национальности, поэтому они женились на девушках голландского или франко-голландского происхождения. К 1780 г. в колонии уже проживало где-то между 11 и 12 тысячами свободных бюргеров, из которых не менее 3 тысяч жило в Капстаде (Кейптауне). Несколькими годами раньше Ставоринус отмечал: «Хотя первые колонисты здесь были из разных народов, они, с течением времени, теперь настолько тщательно перемешались, что их невозможно отличить друг от друга; даже большинство тех, кто родился в Европе и кто прожил здесь несколько лет, изменили свой национальный характер на свойственный этой стране».

Экономическое развитие колонии тормозилось многочисленными ограничениями, наложенными компанией, судя по постоянным жалобам свободных бюргеров, на коммерческую и, в меньшей степени, сельскохозяйственную деятельность. В 1685 г. ван Реде тот Дракестейн докладывал, что все свободные бюргеры недовольны правлением компании. Те, кто жил близ замка, резиденции местного правления, — тем, что им не позволяли свободно торговать; занятые землепашеством — из-за того, что не могли назначить более высокую цену за свою продукцию; занимавшиеся разведением скота — потому, что им не разрешалось вести обмен с готтентотами. И вряд ли можно было ожидать, что голландские директора XVII в. согласятся с взглядами на свободную торговлю, которые стали общепринятыми лишь в викторианской Англии; однако некоторые побывавшие на мысе Доброй Надежды в 1655–1795 гг. официальные уполномоченные критиковали жесткие ограничения, наложенные на его жителей, и рекомендовали облегчить их бремя теми или иными незначительными уступками. Один из них, Дэниел Нолтениус, зашел настолько далеко, что даже заявил (в 1748 г.), что колония не добьется настоящего процветания, пока свободная торговля и мореходство не будут доступны «не только жителям этого мыса, но и всем, кто хотел бы участвовать в ней, независимо от того, живут ли они в Европе или в Азии». Вряд ли стоило ожидать, что столь революционная точка зрения придется по нраву директорам фрахтовой компании, для которой, по общему признанию, «торговля служила компасом, а выгода путеводной звездой». Желание директоров свести стоимость содержания колонии до минимума и при этом обеспечивать свои суда свежей провизией по возможно более низким ценам столкнулось с желанием колонистов рассчитываться по ценам, которые они, по их мнению, заслуживали и по которым они обычно могли рассчитываться с командами и пассажирами иностранных судов. Таков был конфликт интересов, в период правления компании так и не разрешенный к удовлетворению ни одной из сторон. Рассмотрение производства пшеницы, вина и шерсти в колонии поможет прояснить этот вопрос.

По приведенным выше причинам поселению на мысе потребовалось больше времени, чтобы перейти на самообеспечение продовольствием, чем изначально рассчитывали директора. Огороды, разбитые ван Рибеком, вскоре производили достаточно овощей для команд «индийцев», а свежее мясо обычно можно было получить путем обмена с готтентотами. Однако почти ровно 30 лет мыс Доброй Надежды оставался зависим от поставок пшеницы и риса из Батавии и других мест, а первые небольшие излишки зерна для экспорта появились лишь в 1684 г. Вместе с расширением колонии улучшалась и ситуация. Естественное плодородие почвы местами сильно варьировалось, но, как заметил Менцель, имелось крайне мало ферм, где участки хорошей почвы не чередовались бы с вкраплениями песчаного и каменистого грунта. Обычно фермеры собирали урожай три года подряд, а на четвертый оставляли вспаханную землю под паром. Использовались плуги, запряженные шестью, восемью и десятью волами, обслуживаемые бригадой в три человека; основными посевными культурами являлись пшеница, рожь и ячмень. Сезон сбора урожая приходился на Рождество, когда все трудоспособные, включая детей и рабов, с рассвета до заката трудились в поле, делая в 7 часов утра перерыв на завтрак и с 10 утра до 14 часов дня — в слишком жаркое для работы время — на отдых.

Когда мыс Доброй Надежды впервые произвел избыток пшеницы на экспорт, было предложено выращивать эту зерновую культуру для поставок в Нидерланды, однако Heeren XVII отвергли эту идею, как непрактичную, поскольку себестоимость пшеницы на мысе почти вдвое превосходила ее себестоимость в метрополии. Позднее директора пытались поощрять экспорт пшеницы с мыса в Батавию, однако ее власти заявили, что могут получить более дешевое и качественное индийское зерно из Бенгалии и Сурата, тем более что прямо под боком у них находилась яванская «чаша с рисом». Яванские войны за наследство, сопровождавшиеся распадом Матарама (1704–1755) и опустошением многих обрабатываемых земель, изменили эту ситуацию. К 1750 г. с мыса Доброй Надежды ежегодно экспортировалось 2 тысячи тонн пшеницы в Батавию — это помимо несколько меньшего количества на Цейлон. После 1772 г. фермеры района мыса могли снабжать зерновыми все голландские поселения в Азии, да и экспорт пшеницы в Нидерланды также стал целесообразен из-за резкого скачка цен на зерно на рынке метрополии после 1769 г. Англо-голландская война 1780–1784 гг. положила конец этому, так же как и многим другим источникам голландского колониального процветания. Когда в 1795 г. власть компании рухнула, проблема того, что делать с экспортными излишками пшеницы с мыса, так и осталась нерешенной. Весь этот период компания никогда не платила фермерам мыса такую же высокую цену за их зерно, какую обычно были готовы заплатить пассажиры и команды иностранных «индийцев» или даже жители Капстада (Кейптауна). Вследствие этого свободные бюргеры предпочитали продавать зерно иностранцам, даже несмотря на периодически издававшиеся распоряжения и приказы, призванные ограничить такую практику и отдавать предпочтение потребностям компании.

Производство и экспорт вина являлись еще одной проблемой, по которой виноделы и компания не всегда находили общий язык. Виноградарство на мысе Доброй Надежды ввел ван Рибек, и в 1680 г. было отобрано несколько сведущих в этом деле гугенотов — эмигрантов, однако произошло это задолго до того, как вина с мыса признали в других местах. Как и многое другое, виноградарство во многом обязано предписаниям и личному примеру Симона ван дер Стела, чьи с любовью возделывавшиеся виноградники в Грот-Констанции дали имя вину, ставшему в XVIII в. знаменитым на весь мир.

Несмотря на улучшение качества и факт стабильного роста и даже удвоения выпускаемой продукции между 1776 и 1786 гг., рост экспорта вина не соответствовал этим показателям. Большинство побывавших на мысе Доброй Надежды после длительного морского путешествия вполне доброжелательно отзывались о его винах; но как только они обосновывались в Батавии, Пондишери (ныне Пондичерри) или Калькутте, то меняли свои предпочтения на французские кларет, бордо и шампанское. Луи де ла Кайе, Менцель и другие иностранные наблюдатели были согласны, что качество наиболее распространенных вин мыса Доброй Надежды можно улучшить, если проявлять большую заботу относительно культивации винограда. Большинство виноградарей «не знало, как правильно обращаться со своими виноградниками». А те, что знали — как виноградари Констанции (ныне на юго-западе Кейптауна), — держали свои секреты при себе, дабы продавать вино по более высоким ценам, если не компании, то на черном рынке. Виноделы должны были продавать свое вино компании по фиксированным ценам, а сама компания выдавала лицензии на торговлю вином в розницу. Хотя Менцель утверждал, что монополия была не такой уж и обременительной, сами виноделы жаловались, что цены на продажу их вина в значительной степени зависят от решений нескольких высокопоставленных чиновников компании и некоторых избранных лиц.

Одной из проблем, замедлявших в XVII в. развитие земледельческих ферм, являлось то, что многие фермеры предпочитали заниматься скотоводством, поскольку это требовало меньше рабочих рук и труд этот был востребован. Изначально компания рассчитывала на натуральный обмен с готтентотами, дабы получать достаточное количество овец и крупного рогатого скота для снабжения колонистов и «индийцев» свежим мясом. Периодические трудности — хотя они никогда не выливались в длительные войны — в отношениях с готтентотами (ныне употребляется название койкоин) и смерть, унесшая множество жизней готтентотов из-за вспышки оспы, привели к изменению подобной политики. Власти, хоть и отдавая предпочтение созданию земледельческих ферм, более не препятствовали разведению скота бюргерами. Овцеводческие и скотоводческие хозяйства продвинулись еще дальше вглубь страны — вместе с поисками фермерами новых пастбищ на землях, где вода зачастую оказывалась в дефиците и где почва не могла выдерживать слишком длительные выпасы. Капских овец разводили главным образом из-за баранины, которая составляла основную пищу жителей Кейптауна, а гости с судов «индийцев», которые на некоторое время задерживались на берегу, обычно жаловались на однообразие такого ежедневного питания и на то, что еду готовили очень жирной. Овечьи шкуры шли на обувную кожу, однако шерсть оставалась фактически бесполезной «из-за того, что это скорее были волосы, чем шерсть», как заметил Менцель.

Время от времени предпринимались усилия по улучшению породы путем завоза баранов — персидских и мериносов, однако почти до самого конца правления компании приемлемых результатов по производству шерсти, пригодной для экспорта, не было достигнуто. В 1782 г. несколько фермеров и чиновников подали петицию с просьбой позволить им «попробовать производить шерстяные изделия», однако фискальная служба компании отказала в их просьбе, откровенно заявив, будто «создание и развитие подобных производств кардинально противоречит истинному благосостоянию и самой сути политической системы правительства», поскольку это негативно повлияет на усилия, предпринимаемые для оживления текстильной промышленности в Нидерландах. Тем не менее овцеводство ради баранины оставалось и выгодным, и продуктивным. Стада в тысячу голов считались довольно маленькими, а Тунберг однажды останавливался у фермера в Боккевельде, который владел 3 тысячами голов крупного рогатого скота и 12 тысячами овец. К концу XVIII в. в колонии насчитывалось более 1 миллиона 250 тысяч овец, хотя только 7 тысяч из них являлись полутонкорунными.

Отношение компании к развитию фермерства в районе мыса Доброй Надежды, хотя и диктуемое в основном желанием удерживать низкие цены и обеспечивать своих «индийцев» провизией насколько возможно дешевле, было не полностью ограничительным. В 1706 г., в результате жалоб многих бюргеров на энергичных, но деспотичных губернаторов, Симона и Виллема ван дер Стелов, которые якобы заняли большие участки самой лучшей земли под собственные фермы (1685–1705), Heeren XVII запретили своим чиновникам и служащим владеть землей в сколь-нибудь значительных масштабах или заниматься фермерством. Правило это не всегда слишком строго соблюдалось, поскольку его можно было до некоторой степени обойти посредством разумного брачного контракта, однако оно давало уверенность, что свободным бюргерам, занятым фермерством или виноградарством, не придется конкурировать с чиновниками, также являвшимися крупными землевладельцами. Бюргеры и фермеры района мыса Доброй Надежды были уверены в достаточном рынке в метрополии для своей продукции, даже если они и не могли продавать ее по тем ценам, которые им хотелось бы получить за пшеницу, вино и шерсть, и даже если они не всегда могли экспортировать свою избыточную продукцию.

Когда время первопроходцев ван Рибека и его ближайших преемников закончилось, белое общество мыса Доброй Надежды можно было поделить на три основные группы: бюрократы, то есть чиновники компании, городские свободные бюргеры Капстада (Кейптауна) и сельские свободные бюргеры — буры. Восемь старших чиновников компании составляли Правительственный совет под председательством губернатора, и этот орган власти (без губернатора) также собирался два-три раза в неделю в качестве Совета юстиции. Начиная с 1685 г. в этом последнем совете присутствовало два (а позднее три) представителя от свободных бюргеров, а время от времени им позволялось представлять своих сограждан также в Правительственном совете. Некоторые из старших чиновников, которые почти всегда принадлежали к родившимся в Европе нидерландцам, были убеждены в своем действительном или воображаемом культурном превосходстве над бюргерами, многие из которых имели незнатное голландское, французское, немецкое или местное происхождение. Однако верно и то, что социальные отношения между бюрократами и бюргерами являлись здесь значительно менее напряженными, чем в Батавии. Менцель, замечавший скрытую неприязнь в отношениях между родившимися в Европе голландцами и местными африканерами, также отмечал: «На общественных празднованиях, таких как свадьбы и прочее, я часто наблюдал оптовых торговцев или даже офицеров, танцующих с дочерьми обувщиков, тогда как их собственные дочери отплясывали с сыновьями простых торговцев. Преимущество оставлено лишь за крупными торговцами, поскольку они являются членами правительства и государственными деятелями, однако кроме них ни один человек на мысе Доброй Надежды не считает себя лучше своих соседей». Склонность богатых вдов Батавии выходить замуж за священников находила свое подобие и на мысе Доброй Надежды, где, как сообщает нам Менцель, «священники стоят рангом выше простых торговцев и имеют такое высокое жалованье, пособия и привилегии, что всегда могут составить в браке наилучшую партию».

Наиболее богатые бюргеры Капстада (Кейптауна) превратили свои дома в пансионы для офицеров и пассажиров заходящих на мыс «индийцев», тогда как «простой люд» делал то же самое для солдат и матросов. Большинство посещавших Капстад в XVIII в. отмечали преимущества женщин бюргерского происхождения перед бюргерами — мужчинами, утверждая, что первые были более энергичными и сообразительными, во всяком случае пока не состояли в браке. Ставоринус оказался не единственным, кто порицал лень и невежество бюргеров побогаче, предававшихся апатичному образу жизни, напоминая этим своих собратьев в Батавии. «Вольных мужчин, граждан Капстада, редко встретишь на улице; в большинстве своем они сидят дома в одном исподнем и проводят время за курением или бесцельно слоняются по дому. После обеда спят, как это принято в Индии, а вечерами играют в карты. Они не любители чтения, вследствие чего крайне невежественны и почти ничего не знают о том, что происходит в других частях земного шара — за исключением того, что могут услышать от навещающих их время от времени приезжих». Некоторые из наиболее состоятельных бюргеров отправляли своих сыновей учиться в голландские или немецкие университеты, и те возвращались домой с большим багажом знаний, чем можно было приобрести в начальных школах мыса или узнать от немецких солдат и унтер-офицеров, которых в качестве гувернеров иногда нанимали наиболее обеспеченные бюргеры и фермеры.

Такая резкая критика Ставоринуса в меньшей степени применима к свободным бюргерам победнее, которые, вдобавок к гостившим в их домах солдатам и матросам с судов-«индийцев», занимались еще и обычными ремеслами, «такими как кузнечное, столярное, портняжное и т. д.». Их жены, как отметил Менцель, обычно зарабатывали больше денег, занимаясь контрабандной торговлей со своими платежеспособными гостями и с приезжими фермерами из центральной части страны. В этом отношении все бюргеры, как богатые, так и бедные, практиковали частную торговлю на стороне, либо напрямую, либо (что случалось чаще) через своих жен. В такой контрабандной торговле присутствовал большой спекулятивный элемент, зависевший от прибытия и убытия судов, чьи грузы невозможно было точно спрогнозировать, поэтому черный рынок был подвержен чередованиям избытка и дефицита товаров. Вообще говоря, провизия, произведенная на месте, на мысе Доброй Надежды стоила очень дешево, а импортные промышленные товары были весьма дорогими. Пассажиры и моряки с возвращающихся домой судов-«индийцев» привозили чай, кофе, китайский фарфор, шелка, хлопчатобумажные ткани и другие восточные товары для частной торговли, тогда как идущие в обратном направлении суда доставляли европейские товары и деликатесы. Даже голландские пиво и сыр с готовностью раскупались на мысе, поскольку местные сорта были более низкого качества. К счастью для хозяев Таверны двух морей, навещавшие их моряки и солдаты считались, как известно, отъявленными мотами и зачастую спускали свои заработанные годами тяжкого труда сбережения за несколько дней пребывания на мысе Доброй Надежды.

Приезжие, проведшие некоторое время на мысе, не упускали случая противопоставить и сравнить бюргеров Кап-стада с обитателями сельской местности, то есть boeren — бурами, — как их чаще всего называли. Изначально слово «бур» имело оскорбительный подтекст, о чем свидетельствуют его переводы XVII в. — boor и clown, «грубиян» и «деревенщина». В 1685 г. ван Реде тот Дракестейн предложил, чтобы термин «свободный бюргер» официально заменили на «селянин и фермер» — boeren en bouwlieden, предположительно ради того, дабы подчеркнуть, что они должны заниматься сельским хозяйством, а не коммерческой деятельностью. С течением времени буры подразделились на две категории. На тех, кто жил в относительной близости от Кап-стада, и тех, кто занимался виноградарством и возделыванием земли на фермах, а также разведением овец и крупного рогатого скота. Еще были такие, кто проживал в районах «непостоянной границы» и ограничивался скотоводством — из-за природных свойств почвы, недостатка рабочих рук, удаленности от Капстада, отсутствия дорог и собственного желания оставаться свободным от досадных ограничений, наложенных городскими бюрократами.

Большая часть земли в радиусе примерно 50 миль от Капстада была поделена на фермерские хозяйства, которыми владели на правах фригольда — безусловной собственности и которые находились приблизительно в часе верховой езды друг от друга. В более отдаленных районах земля изначально сдавалась в аренду, временный владелец которой арендовал «землю и почву» у компании пожизненно, однако не имел гарантий, что правительство подтвердит права на землю его наследникам. Те строения, которые тем не менее возводились на участке владельцем, являлись его личной собственностью и могли быть проданы им самим или его наследниками, если последних впоследствии лишат права собственности на эту землю. По мере того как семья фермера разрасталась, с рождением каждого ребенка обычно «откладывали» корову или овцу-ярку, и все животные, родившиеся от самого первого, становились собственностью этого ребенка. Таким образом, к тому времени, когда ребенок становился взрослым, почти каждый уже обладал вполне приличным ядром будущего стада. Следовательно, каждый молодой человек имел стимул оставить ферму отца и основать свою собственную на другом арендованном отдаленном участке. По пересмотренному земельному регламенту от 1743 г., 60 моргенов[83] каждого арендованного участка можно было перевести во фригольд, остальная же часть фермы оставалась во владении на прежних условиях аренды, которая могла быть аннулирована по желанию компании.

Засухи, наводнения, болезни и стихийные бедствия того или иного рода часто уничтожали первоначальные стада, но природа обычно давала возможность их быстрого восстановления в подобных обстоятельствах, и большинство буров являлись намного состоятельнее своих тезок в Европе, и, как в свое время заметил Менцель, «многие буры владеют поголовьем в 300 быков или буйволов, 100, 150 и более коров, от 2 до 3 тысяч овец, 40 или 50 лошадей, 20, 30 или более рабов и огромными земельными угодьями. Поэтому многие из африканских буров хорошенько подумают, стоит ли им меняться местами с немецким аристократом». Разумеется, многие буры, особенно на краю «непостоянной границы», жили не столь благополучно, как те, что поближе к Капстаду (Кейптауну). Они могли держать — и держали — много скота и овец, но редко имели в услужении более полудюжины рабов и готтентотов, а порой всего одного или двух. Некоторые из бюргеров Капстада и чиновников также владели небольшими поместьями, и привлекательные дома, в которых они жили, прекрасно проиллюстрированы в книгах Эллис Троттер и Доротеи Фейрбридж. Никто из таких фермеров или землевладельцев не становился чрезмерно богатым, поскольку на мысе не имелось возможностей для накопления или траты огромных состояний, если не считать периодически повторяющейся экономической депрессии, случавшейся во время правления компании.

Естественно, чем дальше от Капстада, тем примитивнее становились условия жизни. В середине XVIII столетия последние оштукатуренные дома можно было увидеть лишь неподалеку от городка Мосселбай. Скотоводы и охотники, пробивавшиеся вглубь Карру (Кару)[84], жили в ветхих хижинах или шалашах и на ночь загоняли свой скот в корали (загоны). Буров приграничных районов их городские соотечественники, а также приезжие иностранцы часто упрекали в том, что они живут как готтентоты. Например, Ставоринус, проведя ночь на ферме рядом с мысом Доброй Надежды, на следующее утро восхвалял в дневнике своих хозяев в эпитетах, достойных восторженного почитателя Руссо и Рейналя. «Счастливы, трижды счастливы смертные, которые, находясь на краю земли, среди дикой африканской природы, еще недавно столь пустынной и бесплодной, могут вести столь содержательный и целомудренный образ жизни!» И совсем не столь одобрительно он отзывался о бурах с отдаленных пограничных территорий, которые, по его словам, «и манерами, и внешним обликом напоминали скорее готтентотов, чем христиан».

Тунберг, гораздо глубже проникший вглубь страны, чем Ставоринус, писал о бурах: «У жителей этой страны продуктов в изобилии, но они зачастую нуждаются в мебели. Здесь повсюду встречаются стулья и столы, сделанные руками самого фермера, которые он обтягивает телячьей кожей или изготавливает из скрученных в жгуты полос кожи. Полы в домах земляные, утрамбованные и гладкие. Чтобы они стали твердыми и прочными, их промазывают либо разведенным коровьим навозом, либо бычьей кровью, из-за чего они получаются довольно скользкими». Стеклянные окна были крайней редкостью, в домах не имелось ни чердаков, ни мансард, ни потолков, а балки крыши лежали прямо на стенах.

Дома, точнее, хижины такого рода, «построенные из необожженной глины, сформированной в виде кирпичей, слегка просушенных на воздухе», являлись более типичным жилищем среднего бура, чем величественные дома Грот — Констанции или Грот-Шура, которыми и по сей день восхищаются туристы. Нехватка дорог делала перевозку тяжелых грузов с большинства ферм (или на них) практически неосуществимой — за исключением летних месяцев, когда уровень рек падал и они становились проходимыми для запряженных волами фермерских повозок. Древесины во многих районах оказывалось настолько мало, что даже древесный уголь для кузнецов приходилось завозить из Европы.

Обращенная к суше граница колонии, об очертаниях которой имелись лишь смутные представления, начиная со времен ван Рибека постоянно отодвигалась на север и восток, а примерно с 1730 г. темп ее передвижения только ускорился. Фермерские сыновья с самого детства привыкали к тяжелой жизни, проходящей в охране стад своих отцов, в охоте и торговле (нелегальной) скотом с готтентотами. Одно за другим поколения этих приграничных жителей чувствовали все более возрастающую потребность пересечь Малое Кару и продвинуться дальше вглубь страны. Действуя подобным образом, скотоводы и охотники вытеснили готтентотов с их лучших пастбищ, а затем и с их менее пригодных земель. И в 1770-х гг. буры вступили в контакт с продвигающимися на юг племенами банту. Банту, как и приграничные буры, в первую очередь занимались пастбищным скотоводством. Поэтому вооруженных столкновений из-за выпасов и кражи скота было не избежать, даже несмотря на вялые попытки правительства Капской колонии установить четкую границу между белыми и черными по реке Хрут-Фис.

Чиновники компании время от времени обвиняли в провоцировании столкновений самих буров и отказывались санкционировать агрессивные действия против банту. Недовольные подобным отношением, решительно настроенные буры-кальвинисты Граффа-Рейне, к которым присоединились их соратники же из Свеллендама, в 1795 г. отказались от своей номинальной зависимости от доживавшей последние дни Ост-Индской компании и объявили себя верноподданными Генеральных штатов, имеющими право на полную региональную автономию. Такое заявление о преданности Генеральным штатам не следовало принимать слишком всерьез, поскольку множество побывавших в Капской колонии в конце XVIII в. отмечали, что буры считали Южную Африку своей родиной в большей степени, чем Нижние Земли (Нидерланды) у Северного моря, которые они никогда в глаза не видели. Легкость, с которой англичане осуществили обе свои оккупации района мыса Доброй Надежды (Капской колонии) в 1795 и 1806 гг., также свидетельствует об относительной слабости проголландских настроений африканеров. Лейтенанта Джеймса Прайора из Королевских военно-морских сил можно обвинить лишь в незначительном преувеличении, когда он писал несколько лет спустя: «Насколько мне известно, буров до тех пор, пока они могут с выгодой продавать свой скот и оставаться свободными от жестких юридических ограничений, мало волнует, кто владеет Кейптауном — англичане или китайцы». Следует добавить, что некоторые из пограничных общин осознавали свою культурную изоляцию и периодически обращались к властям с просьбой направить к ним постоянных кальвинистских священников и школьных учителей, однако на такие должности в диких местах находилось крайне мало добровольцев, даже притом, что компания была готова нести любые расходы.

Вдобавок к чиновникам, бюргерам и бурам в Капской колонии имелся еще один заслуживающий упоминания класс белых людей. Это были наймиты-кнехты, или служащие по контракту, большинство из которых вербовалось из состава гарнизона. Когда фермер не мог сам управиться со своей фермой, он обращался к властям Капстада с просьбой о предоставлении ему солдат из замка (резиденции местной власти) или (значительно реже) матросов из госпиталя. Если находился подходящий доброволец, согласный на условия фермера, его освобождали от военной службы — хотя по-прежнему могли призвать обратно в случае экстренной ситуации — и «сдавали в аренду» фермеру сроком на год, и его контракт ежегодно возобновлялся. Обычно жалованье такого кнехта, выполнявшего обязанности надсмотрщика или управляющего фермой, составляло 16 флоринов в месяц, с питанием и проживанием. Те, кого нанимали в качестве гувернеров для фермерских детей, начинали с 14 флоринов в месяц, но с ежегодной прибавкой. Менцель, сам служивший кнехтом, отмечал: «Для способного человека такая форма найма являлась важной вехой на пути к благосостоянию. Эти люди зачастую женились на дочерях или вдовах хозяина. На самом деле мне известны случаи, когда вдовы нанимали кнехтов с прицелом на супружеские узы». Разумеется, не все кнехты добились успеха на данном поприще, а лишь те, кто не опустился до уровня «белых бедняков», зарабатывавших меньше свободных квалифицированных «цветных» или даже работников-рабов.

Наем бывших солдат в качестве надсмотрщиков не решил проблем фермеров с рабочей силой. До некоторой степени этому способствовали ввоз и использование рабов. Поскольку Heeren XVII строго запретили порабощать готтентотов и бушменов, властям Капстада пришлось приобретать рабов в дальнем зарубежье. Двумя основными рынками рабов для них стали Мозамбик и Мадагаскар, кроме того много рабов ввозилось из района Бенгальского залива и из Индонезии. Поначалу их число было невелико. В начале XVIII в. в Капской колонии насчитывалось всего около 800 взрослых рабов, однако 50 лет спустя их число достигло 4 тысяч, а к 1780 г. почти 10 тысяч. В XVII столетии число белых колонистов росло быстрее, чем рабов, но в первой половине XVIII в. такое положение сменилось на противоположное. Многие из индийских и индонезийских рабов были искусными ремесленниками и мастеровыми, и некоторые из последних, под обобщенным названием slameiers[85], и по сей день держатся в стороне от общей массы «цветного» населения района мыса Доброй Надежды. У них совсем немного примеси негроидной крови, они сохранили некоторые голландские народные песни и употребляют выражения, которых больше не услышать от говорящих на африкаансе белых.

Вопрос о том, какой из трудовых ресурсов экономичнее — белые работники или «цветные» рабы, — губернатор вынес на обсуждение совета в 1716 г., и все советники, за исключением начальника гарнизона, без колебаний проголосовали за рабский труд. Один из советников утверждал, что, согласно гроссбухам компании, содержание одного раба составляет около 40 флоринов в год, тогда как белого кнехта целых 175. Также приводился довод, будто рабы более послушны и усердны в труде, надеясь на то, что со временем их освободят, тогда как белые работники имеют предрасположенность спиваться и превращаться в непригодную для найма нищету. Начальник гарнизона оспаривал правоту этих утверждений и горячо доказывал, что в долгосрочной перспективе белая рабочая сила обойдется дешевле и куда более полезна для благотворного развития колонии. Рабы же, утверждал он, всегда будут дорогостоящим неудобством, учитывая дороговизну их перевозки, высокую смертность, склонность к побегам и количество людей, необходимых, чтобы поддерживать порядок и присматривать за ними. Губернатор принял сторону большинства, добавив, что если у кого-то имеются сомнения в необходимости рабского труда, то ему следует «взглянуть, как все это осуществляется в Азии и во всех колониях Западных Индий, Суринама и т. д.». Решение это имело жизненно важное значение, поскольку с ним согласились Heeren XVII, и с тех пор никаких усилий по поощрению переселения европейских крестьян в сколь-нибудь значительных масштабах более не предпринималось. Количество рабов неуклонно росло, и на весь остаток столетия земледельческие фермы стали зависеть в основном от рабского труда.

^{Карта 8. Мыс Доброй Надежды и прилегающая территория (Капская колония).}

Рабы на мысе Доброй Надежды подразделялись на две основные категории: принадлежащие компании и находящиеся в собственности отдельных чиновников, бюргеров и буров. В теории, число рабов компании было ограничено 450 душами, однако на практике их обычно было занято от 600 до 800. Компания использовала их не только в качестве портовых грузчиков, каменщиков, строителей, мельников, гончаров, дояров, конюхов, санитаров, переплетчиков, садовников, кровельщиков и т. д. и т. и. для своих собственных нужд, но и сдавала «в аренду» различным чиновникам, которые, кстати сказать, часто злоупотребляли этой привилегией, используя больше рабов, чем им полагалось. Средства к существованию многих жителей Капстада в значительной степени зависели от тех рабов компании, которые были обучены различным профессиям и которых нанимали поденно или на месяц. Из индонезийских мужчин — рабов получались отличные каменщики, маляры, кондитеры, повара и рыбаки, а многие женщины были обучены портняжному мастерству. Негров-рабов использовали на тяжелых работах по погрузке и разгрузке судов, на виноградниках, фермах и огородах колонистов.

Одной из особенностей жизни на Капской колонии, которая производила впечатление на многих приезжих, были музыкальные таланты «малайских» рабов и то мастерство, с которым они играли исключительно «на слух». «Мне известно много больших домов, — писал в 1803 г. немецкий врач, исследователь и зоолог, лейб-медик губернатора мыса Доброй Надежды Лихтенштейн, — в котором нет ни одного раба, который не играл бы на каком-либо инструменте и где оркестр немедленно собирается вместе, если вдруг молодежь в доме, к которой днем наведались их знакомые, захочет пару часов развлечься танцами. Повинуясь кивку, повар сменяет кастрюлю на флейту, конюх перестает чистить лошадь и берет скрипку, а садовник, отбросив лопату, садится за виолончель». Уильям Хикки, гордившийся тем, что считался знатоком и ценителем музыки — а также вина и женщин, — уверял, будто раб-флейтист, сопровождавший его при подъеме на Столовую гору, играл «самую сладкозвучную мелодию из всех, что я слышал».

Обращение владельцев со своими рабами на мысе Доброй Надежды на большинство иностранных гостей производило благоприятное впечатление — за исключением разве что вечно недовольного Джона Барроу. Капитан Джеймс Кук из Королевского военно-морского флота, который повидал мир значительно больше, чем подавляющее большинство его современников, и чье мнение всегда заслуживает уважения, писал в 1772 г.: «Наиболее видные жители мыса иногда владеют 20–30 рабами, с которыми в целом обращаются с большой заботой, а иногда те становятся фаворитами своих хозяев, которые одевают их в очень хорошую одежду, но не позволяют носить ни обуви, ни чулок» — босые ноги являлись признаком рабства. Разумеется, имелись и исключения, и относительно больше жестоких хозяев можно было найти среди буров из глубины страны, чем между бюргерами Кейптауна, хотя свидетельства на этот счет весьма противоречивы. Но рабы не оставались совсем без защиты закона или компенсации и имели право ходатайствовать об облегчении своей участи, если с ними жестоко обращались или кормили ненадлежащим образом. Можно не сомневаться, что они не всегда осмеливались на подобный шаг, но есть несколько задокументированных примеров, когда они на это отваживались. Например, в 1672 г. рабы компании пожаловались прибывшему на мыс Доброй Надежды генеральному уполномоченному, Арнольду ван Овербеку, на недостаток одежды и питания. Жалоба была изучена, найдена справедливой, в результате чего был отдан приказ, чтобы впредь рабов лучше кормили и одевали.

Частные владельцы, приобретшие дурную славу из-за жестокого обращения со своими рабами, обычно — хотя и не всегда — подвергались наказанию; в некоторых крайних случаях рабов у хозяев-садистов отбирали. В общем и целом на протяжении всего XVIII столетия рабов в Капской колонии, похоже, кормили и одевали вполне надлежащим образом, также были приняты некоторые меры для образования их детей. Компания содержала начальную школу для обучения некоторых детей рабов чтению, письму, арифметике и голландскому языку. Частные владельцы порой обучали детей своих рабов вместе с собственными — или в начальной школе, или у себя дома. Как для компании, так и для частных владельцев не было чем-то необычным отпускать своих рабов на волю — при определенных обстоятельствах и позаботившись о мерах безопасности, чтобы они не стали угрозой для общества. Рабы, вывезенные в Соединенные провинции, сразу по прибытии автоматически обретали свободу — в соответствии с постановлением Heeren XVII от 1713 г., то есть почти за 60 лет до того, как было обнародовано замечательное решение лорда Мэнсфилда, лорда — судьи Англии и Уэльса, гласившее, что, как только нога раба ступит на землю Англии, он считается свободным. В некоторых районах Нидерландов рабы по прибытии туда и раньше считались автоматически и юридически освобожденными, и работодателей, которые пытались сохранить их в качестве рабов, могли подвергнуть наказанию. Такое правило уже довольно давно действовало в Амстердаме.

Несмотря на то что с рабами в Капской колонии обращались возможно лучше, чем в других местах, остается тот факт, что за совершенные преступления их наказывали с особой жестокостью, что делалось в соответствии с преднамеренной политикой. Менцель, повествуя о том, как его коллеги по Совету юстиции ограничили деятельность одного непопулярного судебного исполнителя, слишком сильно злоупотреблявшего своими судебными полномочиями в том, что касалось преступников — европейцев, многозначительно добавляет: «Тем не менее ему позволили действовать более или менее на собственное усмотрение по отношению к беглым рабам и прочим правонарушителям этой расы, ибо, если не удерживать аборигенов от дурных поступков путем применения суровых наказаний, таких как повешение, колесование или сажание на кол, ничья жизнь не будет находиться в безопасности. С другой стороны, европейцу, чтобы оказаться приговоренным к смертной казни, нужно было совершить очень серьезное преступление. За восемь лет моего пребывания на мысе (1732–1740) казнили только шесть европейцев, и они вполне это заслужили». Точность этого наблюдения оспаривалась, хотя пытки, в соответствии с римско-голландским правом, являлись обычным узаконенным явлением и иногда применялись к белым. Однако показания Менцеля подтверждаются Ставоринусом, писавшим примерно 40 лет спустя, а также через ознакомление с указами и приговорами, опубликованными в Kaapse Plak-kaatboek за 1652–1795 гг. В любом рабовладельческом обществе невозможно избежать того, чтобы за одинаковые преступления рабов обычно наказывали более сурово, чем свободных людей, — даже несмотря на отдельные примеры обратного.

Уровень смертности среди рабов часто был высоким, особенно в XVII в., когда число вновь прибывших едва покрывало естественную убыль. В XVIII столетии уровень рождаемости среди рабов значительно вырос, «благодаря вкладу беспорядочных связей солдат и матросов с женщинами-рабынями», как отметил Менцель. Ради этого солдаты и матросы каждый вечер выстраивались в очередь возле ворот невольничьих бараков компании — до самого их закрытия в 9 часов вечера. Некоторые из современных историков придерживаются мнения, будто «цветное население» района мыса Доброй Надежды произошло исключительно от этого временного и беспутного элемента общества, и далее утверждают, что ни бюргеры, ни буры не позволяли себе смешиваться с цветными женщинами, будь те рабынями или свободными. В свете множества тщательно задокументированных свидетельств обратного такие утверждения выглядят более чем несостоятельно. Издававшиеся один за другим в Капстаде правительственные указы осуждали тех «безответственных людей, как из числа служащих компании в гарнизоне городской крепости, так и свободных поселенцев или жителей этого места» за открытое сожительство с цветными женщинами или рабынями, производившее на свет незаконнорожденных, которые «заполонили жилища как рабов компании, так и частных владельцев». Некоторые из таких негодяев, в том числе некоторые бюргеры Кейптауна, «не стеснялись признать в письменной форме, что они являлись отцами детей, зачатых подобным образом». Хуже того, в 1681 г. власти обнаружили, что некоторые солдаты и бюргеры еженедельно, по воскресным утрам, устраивали сексуальные оргии с женщинами-рабынями в невольничьем бараке компании, «раздеваясь донага и отплясывая вместе с ними у всех на глазах». Правонарушителям грозили суровые наказания, такие как порка и клеймение, однако очевидно, что подобное кровосмешение продолжалось и в XVIII в., хотя и с большей осмотрительностью.

Менцель повествует, что у сыновей-подростков бюргеров нередко имелись дома красивые девушки-рабыни с ребенком, и, хотя отцовство этих незаконнорожденных в то время редко признавалось, «подобные связи не считались чем-то особо предосудительным. Девушку безжалостно обвиняют в распутстве, и ей грозит суровое наказание, если она раскроет, кто виновен в случившемся; более того, ее подкупают, дабы она взвалила вину на кого-нибудь другого. По правде говоря, такая тактика приносит мало пользы; рабы из ее окружения знают, что произошло на самом деле, и история выходит наружу. Однако это не имеет никакого значения — никто не беспокоится о том, чтобы дать делу дальнейший ход. Было бы невероятно сложно что-либо доказать, а кроме того, подобный проступок, по мнению общества, вполне простителен. Это никак не вредит будущему молодого человека; его эскапада — всего лишь способ развлечься, и такого называют парнем, показавшим, чего он стоит».

То же самое творилось и на фермах, и, если верить Тунбергу (а он достоин доверия), дочери буров порой беременели от черных рабов своих отцов. «В таких случаях, принимая во внимание круглую сумму приданого, муж для девушки чаще всего находится, но раба отсылают в другую часть страны». В Капстаде считалось в порядке вещей, когда рабовладелец разрешал одной из своих рабынь сожительствовать с европейцем, то есть жить как муж и жена. Некоторых детей от таких союзов крестили и отпускали на волю, но в большинстве случаев «плод следовал за чревом». У многих детей, родившихся у женщин-рабынь в невольничьем бараке компании, имелись белые отцы, «с которыми они часто имеют разительное сходство», как свидетельствовал Мендель. Рожденные в Капской колонии потомки белых отцов и матерей — рабынь составляли класс рабов, которых во второй половине XVIII в. более всего предпочитали бюргеры и буры. Как и в других рабовладельческих обществах, например в Бразилии и Суринаме, стандартный расовый набор состоял из белого владельца фермы, надсмотрщика — метиса или мулата и черных рабов.

Вдобавок к кровосмешению с домашними рабынями, которые были в основном азиатского происхождения, имелось значительное число связей между мужчинами — бурами и женщинами-готтентотками, главным образом в отдаленных приграничных районах, где привлекательных «малайских» рабынь из Капстада и в глаза не видели. Спаррман уверяет, что, даже когда фермеры-буры в этих регионах имели «вполне сносных» белых жен, они все равно испытывали склонность спать с женщинами — готтентотками, от которых у них рождались дети, больше походившие на отцов, чем на матерей. Такое смешение более удивительно тем, что готтентоты обычно рассматривались голландцами как низшая форма человеческой жизни; исключение делалось только для бушменов. Потребовалось немало времени, прежде чем европейцы научились должным образом отличать готтентотов от бушменов, однако последние в конечном итоге оказались в столь же плачевном состоянии из-за действий готтентотов, буров и банту, которые постепенно захватывали их земли, часто истребляя бушменов, как крыс. Известная готтентотка времен ван Рибека, Ева, служившая официальным переводчиком и бывшая замужем за голландцем, была, что называется, единственной ласточкой, которая, как известно, весны не делает. Но, если буры никогда не женились на готтентотках, они достаточно часто смешивались с ними в приграничных районах, чтобы получились целые сообщества наподобие гриква[86]. Они стали результатом кровосмешения кочевых буров с готтентотками и имели такую большую долю белой крови, что на протяжении большей части столетия их называли метисами. Немногие оставшиеся их потомки и множество других «цветных» обитателей Капской провинции приводят в смущение и являются живым упреком современным защитникам апартеид а[87].

Если в Южной Африке всегда существовали противоречия между белыми и «цветными», то прежде чем мужчины и женщины, родившиеся от белых родителей в Капской колонии, почувствовали, что они в какой-то мере отличаются от европейцев, рожденных и воспитанных европейскими же чиновниками и бюргерами, прошло не так уж много поколений. Очевидно, слово «африканер» впервые вошло в обиход в 1707 г., когда белые сыновья этой земли, будь они голландского, немецкого или гугенотского происхождения, объединились, дабы защитить то, что считали своим по праву рождения, от могущественной правящей клики ван дер Стела. Хотя Heeren XVII сместили В.А. ван дер Стела и поддержали в данном случае свободных бюргеров, соперничество между родившимися в Южной Африке и Европе не прекратилось, а скорее наоборот. Очень хорошо освещает эту проблему Мендель, и забавно читать, как этот малоизвестный прусский солдафон осуждет первого родившегося в Южной Африке губернатора, Хендрика Свеленгребела, за то, что он отдавал предпочтение своим друзьям и родственникам-африканерам вместо европейцев. Тут дело в убежденности Менцеля, будто африканеры в культурном и интеллектуальном отношении уступают европейцам, и нет сомнений, что эту его веру разделяли некоторые голландские официальные лица. Действительно, если Мендель заслуживает доверия по этой точке зрения, то она, похоже, разделялась и многими женщинами-африканерками Капстада; поскольку после того, как Мендель отмечает, что многие простые солдаты с хорошей репутацией женились на дочерях бюргеров, он добавляет: «Каждая без исключения девушка предпочитает, чтобы ее мужем стал родившийся в Европе человек, а не уроженец колонии». Даже если так и было во времена Менделя, я сомневаюсь, что это долго продолжалось. В любом случае, как признавал Мендель, неприязнь европейских чиновников к «неотесанным» приграничным бурам была взаимной со стороны последних, которые «затаили ненависть к европейцам».

Несомненно, приграничные буры были невоспитанными и невежественными, но они также обладали твердой кальвинистской уверенностью в себе и несгибаемым духом независимости, воспитанным их тяжелой жизнью. Примерно с 1750 г. их речь все больше отходила от чисто голландского языка, и зачатки языка африкаанс как разговорного диалекта хорошо различимы уже во второй половине XVIII в. Бюргеры Капской колонии тоже стали использовать искаженную и упрощенную форму голландского — отчасти в результате своего ежедневного общения с рабами. О настоящих истоках языка африкаанс спорят до сих пор, однако вполне правдоподобно выглядит утверждение, что он возник так же, как и креольский язык, из взаимодействия голландского белых поселенцев, буров или бюргеров, с наречиями, на которых говорили готтентоты и рабы, — в речи последних, несомненно, имелась сильная примесь креольского португальского. Как бы то ни было, африкаанс был принят «цветным» населением Капской колонии как родной язык, коим остается и по сей день. В этом отношении Южная Африка оказалась уникальной колонией. И если голландцам не удалось прочно привить свой язык народам Восточной и Западной Индий, среди народов Южной Африки они добились в этом успеха; и даже период британского правления в XIX–XX вв. — «век несправедливости» — не смог воспрепятствовать становлению и развитию языка африкаанс, сначала как устного, а затем и письменного.