Глава 5 Выгода и набожность

Дома

Когда Генеральные штаты вежливо, но твердо отвергли предложение Оливера Кромвеля об англо-голландском военном союзе против Испании и Португалии, нацеленном на раздел иберийских колониальных империй между двумя протестантскими державами, английский диктатор мрачно заметил, что голландцы предпочли выгоду благочестию. Это был упрек, который часто высказывался в адрес жителей Соединенных провинций во времена их золотого века, и многие из них вовсе не стыдились этого. Типичным представителем таких беззастенчивых искателей наживы был один амстердамский купец, который в 1638 г. прямо в лицо штатгальтеру заявил, что не только будет продолжать торговлю с враждебным Антверпеном, но и, если можно было бы получить прибыль, пройдя через ад, он не побоялся бы спалить паруса своих кораблей, делая это. «…Мы рыщем в гаванях всего земного шара — из любви к выгоде», — пел Вондел об амстердамцах своего времени и своего поколения. Возможно, будет уместным рассмотреть в этой главе, как голландцам удалось согласовать догматы религии, объявляющей эту жизнь не более чем пустяком («Dit leven is gants met» — «Жизнь — это ничто»), с деятельностью, связанной с их обладанием всемирной торговой империей. Также я предполагаю вкратце рассмотреть, насколько сильно пострадал сам кальвинизм от кардинальных перемен при его пересадке с почвы Женевы — через Дордрехт — в тропики.

Хотя кальвинизм часто рассматривается как религия, присущая капитализму, для такой точки зрения слишком мало оправдывающих обстоятельств. Голландские кальвинистские священники XVII в. в большинстве своем происходили из нижней прослойки среднего и рабочего классов и в целом имели закоренелые антиэкономические наклонности. Они, как правило, имели склонность проявлять безразличие — если только не были действительно враждебно настроены к политике правителей на главенствующее положение в торговле и желанию купцов захватывать новые прибыльные рынки любой ценой. Такое их отношение оспаривал известный зеландский проповедник и теолог, преподобный Годфрид Удеманс, в своем опусе «Духовный руль торгового судна», который он посвятил директорам Вест- и Ост-Индской компаний и который выдержал три издания с 1638 по 1655 г. Примечательно, что в своей работе Удеманс счел необходимым долго убеждать, прибегая к обильным цитатам из Священного Писания, что торговая деятельность вовсе не является неблагородным или противоестественным занятием, но прекрасно согласуется с практикой христианства, при условии, что она ведется честно и без погони за чрезмерной или незаконной прибылью. Также Удеманс доказывает, что заморская торговля предоставляет прекрасную возможность для распространения света истинного Евангелия и посему должна горячо поддерживаться всеми набожными верующими. Он всеми силами пытается оправдать создание двух индийских компаний и их экспансию в Восточную и Западную Индии, частью основываясь на самозащите от папистских иберийских мировых монархий, а частью на крайне важном рынке сбыта для избыточного голландского капитала и рабочей силы. Он настаивает на том, что завоевания компаний абсолютно законны и должны удерживаться любой ценой, в то время как религиозную помощь следует осуществлять путем усиления поддержки кальвинистских миссий среди язычников. Удеманс, однако, являлся исключением. Мало кто из голландских священнослужителей проявил интерес к заморской экспансии их страны, посвятив свои теологические и полемические таланты нападкам на Римско-католическую церковь или на анабаптистов, на антиоранжистские настроения правителей-олигархов или на чисто приходские заботы.

Многие писатели, как в прошлом, так и современные, видели в кальвинизме главную движущую силу динамичной торговой экспансии и культурного расцвета Голландии, ставших такой характерной чертой в общей картине XVII в. То, что кальвинизм сыграл тут огромную роль, даже не обсуждается, однако его вклад часто преувеличивают. Несколько величайших представителей голландского искусства и литературы золотого века, включая Гроция, Рембрандта и Вондела — если назвать только самых известных, — не являлись приверженцами господствующей кальвинистской церкви. Такие бесспорные поборники протестантизма, как Ян ван Олденбарневелт (Иоганн Олденбарнвелде) и Ян де Витт, часто критично относились к ортодоксальным проповедникам, которые, в свою очередь, так же часто критиковали их самих. Если обратиться к великим адмиралам XVII столетия, то мы обнаружим, что трое из них, Пит Хайн, Мартин Тромп и Михиел де Рейтер, были весьма богобоязненными кальвинистами, излюбленным чтением которых являлась Библия, но о многих ли их коллегах и подчиненных можно было сказать то же самое? Нет необходимости обвинять пастора Удерманса в более чем умеренном преувеличении, когда он утверждал, что многие голландские моряки знакомы с Библией столь же мало, как с Кораном. Что касается Ост-Индской компании, два самых знаменитых генерал-губернатора Батавии, Кун и ван Димен, являлись преданными последователями голландской реформатской церкви, и они никогда не переставали сокрушаться по поводу того, что подавляющее большинство их соотечественников в Азии являлись кем угодно, но только не пылкими или достойными подражания верующими. И движущей силой, стоявшей за голландской заморской экспансией, был вовсе не кальвинизм, а сочетание «страсти к наживе» у торговцев с угрозой безработицы и голодного существования для множества представителей морского сообщества в родной стране.

«Ваш бог — золото», — заявили голландцам западноафриканские негры из Гвинеи в самом начале XVII столетия, предвосхищая таким образом Карла X Шведского, который достал из кармана риксдалер[47] и сказал: «Вот ваша религия», обращаясь к голландскому посланнику, который высказал ему замечание по поводу свободы вероисповедания. За 200 лет существования Голландской Ост-Индской компании ради службы на Востоке Соединенные провинции покинуло менее тысячи проповедников, многие из которых возвратились домой через несколько лет. Эти цифры хорошо сравнимы с гораздо меньшим числом священников, поддерживавшихся Британской Ост-Индской компанией в Индии, однако они наглядно показывают, что миссионерский дух был не столь сильно заметен в кальвинизме, что являет собой резкий контраст со многими тысячами миссионеров, получавших в колониях поддержку испанской и португальской корон. В этом отношении стоит заметить, что представителей протестантских религиозных профессий в Северных Нидерландах было не так уж и много. Похоже, что на протяжении двух столетий во всех семи провинциях насчитывалось не более двух тысяч священников.

Следует провести разграничительную линию между значимостью кальвинизма до и после Дордрехтского собора 1618–1619 гг., которая отмечает водораздел в истории религии Соединенных провинций. Ортодоксальный кальвинизм с его упором на предопределение в чистом виде и на спасение ограниченного числа богоизбранных был обречен стать религией избранного меньшинства — членов общества «Гедеоновы братья». Однако, хотя воинствующие кальвинисты среди морских гёзов играли столь важную роль в Нидерландском восстании, они не были ни первой и ни единственной группой, которая вознамерилась окончательно порвать с Римско-католической церковью. Лютеран, баптистов и других, не входивших в догматические секты или не исповедовавших догматических вероучений, но которых по той или иной причине не устраивала старая религия, к 1580 г. по совокупности было значительно больше. Филипп ван Марникс де Сент-Альдегонд, кальвинистский писатель, сочинивший в 1569 г. «Улей Святой римской церкви», был не так уж не прав, когда подытожил взгляды раннего протестантизма в следующих выражениях: «И вот наконец вся святость католической церкви в Риме начинает рассыпаться в прах: из этого вы не должны слышать ничего иного — ни в городах, ни вне их, — да-да, ничего не было прочитано, кроме Библии или Деяний апостола Павла. Люди не будут молиться никому другому, кроме как Богу, также не могут они иметь иного Посредника, кроме Иисуса Христа, или обращать свою веру на что-либо другое, кроме Его благости: никакой радости, кроме как в Его кресте, смерти и страстях. Они почитали только таинства, крещение и Тайную вечерю — да-да, и делали это так же просто, без всяких торжеств или показного великолепия, без козней дьявола, без слюней, без соли, без масел, а также без риз, стихарей и хоругвей, без распевания Per omnia saecula saeculorum — «И ныне и присно и во веки веков», или Domi nus vobiscum — «Господь с вами». Они не станут исповедоваться иному духовному отцу, кроме как Господу Всевышнему, или же перед всей Его паствой. Они более не приходили за отпущением грехов; они больше не станут молиться за грешников в чистилище; но каждый будет опираться в своей молитве на Священное Писание. Они будут признавать одну лишь верховную власть Церкви, а именно Иисуса Христа, Сына Божьего. У них будут епископы, отвергающие само имя и деятельность тиранической Инквизиции, дабы проповедовать Евангелие, оставить своих запряженных лошадей и мулов и идти пешком. Они почитали все виды пищи как полезные и правильные, изначально вознося благодарность на своих родных языках; и они также не одобряли поедание плоти в Великий пост — нет, даже в Страстную пятницу. Одним словом, они приступили к совершенно новой реформе религии и церковного уклада, подобных которым никогда не было в Святой римской церкви или во времена наших пращуров. Они взяли дело в свои руки, дабы заново вернуть все к прежним древним заветам апостолов и евангелистов».

Никакого упоминания о предопределении здесь нет, и упор делается на Библии, как на единственном авторитетном источнике, и на отсутствии какого-либо духовного посредника между Человеком и Богом. Протестанты всех конфессий, а также не принадлежащие ни к какой из них в принципе согласились с этим, хотя они могли иметь — и имели — совершенно разные точки зрения на прочтение и толкование Библии.

Когда морские гёзы в 1572 г. овладели большей частью Голландии и Зеландии, воинствующие кальвинисты находились в ничтожном меньшинстве. Консолидировать свои силы они смогли только после взятия — силой оружия или хитростью — городов, поскольку только они оказались единственной хорошо вооруженной группировкой среди мятежников и населения в целом. Мы уже видели, что они изгнали папских священников и саму религию так быстро, как только смогли, даже несмотря на личную склонность Вильгельма Оранского и других к проведению политики религиозной терпимости; однако прошло некоторое время, прежде чем кальвинисты смогли заменить римско-католическую иерархию собственным духовенством. В противоположность тому, что произошло в Англии, Скандинавских странах и частично в Германии, голландское католическое духовенство в 1570-х гг. не перешло в протестантство после символического сопротивления и в сколь-нибудь значительных количествах. Некоторые авторитетные источники насчитывают число новообращенных от 5 до 10 процентов, но в любом случае подавляющее большинство либо бежало, либо было убито, либо оказалось высланным из страны. Таким образом, кальвинистской церкви «истинной реформированной христианской религии» пришлось, так сказать, начинать все с нуля, поскольку она не могла опираться на фундамент из переметнувшихся католических священников. Разумеется, имелось и достаточное количество протестантских пасторов, получивших теологическое образование в Женеве, Базеле, Цюрихе и где-либо еще за границей, но их и близко не хватало, чтобы заменить «сынов Велиала»[48], которых они сами и интернировали. Университет Лейдена был основан (2 июня 1575 г.) главным образом с целью обеспечения притока высокообразованных проповедников, но прошло несколько лет, прежде чем требуемый результат был достигнут. Совсем немногих (если такие вообще нашлись) сыновей верхней прослойки среднего класса привлекло призвание священника, которое плохо оплачивалось; а бюргеры невзлюбили и не доверяли «захудалым пасторам», вышедшим из рядов пролетариата, которые читали свои импровизированные проповеди по неудачно подобранным текстам и имели обыкновение требовать социальной справедливости для низших классов. Приток многих хорошо образованных кальвинистов из Южных Нидерландов в 1585 и в последующие годы, а также победа воинствующего кальвинизма на Дордрехтском синоде способствовали укреплению социального статуса проповедников. С этого времени политические власти относились к ним с заметным уважением, и они занимали высокое положение в ряду приоритетов общественных и частных дел. Однако примечательно, что, хотя городское правящее сословие хорошо заботилось о высших офицерах городского ополчения — schutterij, оно никогда не беспокоилось о том, чтобы выучить своих сыновей на священников, и не поощряло их к тому, чтобы те стали проповедниками.

Как только кальвинисты переняли руководство у изгнанных папистов, они установили церковный уклад. В каждом приходе имелся собственный церковный совет или консистория, состоявшая из кальвинистских священников и мирян с проповедником во главе. Церкви объединялись в общие советы реформатских общин, классисы или коллоквиумы, а классисы каждой из семи провинций формировали синод — и по одному отдельному для северной и южной частей провинции Голландия. Эти организации часто сотрудничали и вели активную деятельность по оказанию давления на своих соотечественников по городу или приходу, дабы те вступили в лоно официальной церкви. Вполне понятно, что особенно они беспокоились об обращении молодого поколения. С 1574 г. и позже они стремились обратить в протестантство сельское и городское рабочее сословие посредством контроля над городскими и сельскими начальными школами. Большинство бывших католических монастырей и других крупных зданий превратились в школы, где начальные религиозные установки преподавали учителя, чью ортодоксальность удостоверили и одобрили местный пастор и церковные советы. Проповедники также прилагали усилия, чтобы препятствовать правителям-олигархам в допущении отправления католических обрядов и любых форм протестантского инакомыслия, будь то арминианское, баптистское или лютеранское. Естественно, на это требовалось время. В 1587 г. Верховный суд Голландии уверял графа Лестера[49], будто большинство населения «до сих пор в душе склонно к римскому католицизму». Известный своей откровенностью либеральный протестант Дирк Волькертсен Коорнгерт в одном из памфлетов, защищавших религиозную терпимость, называл реформатов «безусловно самой мелкой группой». Несколько лет спустя Олденбарневелт (Олденбарнвелде) утверждал, что богатейшие и лучшие из бюргеров по-прежнему привержены старой религии. Эти и им подобные утверждения не стоит воспринимать слишком серьезно; однако рьяным проповедникам и синодам было определенно не просто внушить своим любящим удовольствия и крепко выпить (а также много работающим) соотечественникам ограничительные догматы Жана Кальвина и Теодора Безе.

Проповедники и их сторонники среди правителей — хоть и немногочисленные, они порой обладали значительным влиянием даже в Амстердаме, где Бог определенно стоял на втором месте после мамоны, — продолжали усердно трудиться над самозваной миссией, и их настойчивость постепенно принесла свои плоды. Помогал им тот факт, что, поскольку они являлись наиболее ярыми поборниками войны с Испанией, которую они рассматривали в свете крестового похода против антихриста, правители с более широким кругозором не могли позволить себе слишком сурово пресекать их деятельность. Заключение в 1609 г. Двенадцатилетнего перемирия рассматривалось кальвинистами-фанатиками или как акт презренной слабости, или в качестве прямого предательства. Их негодование усилилось еще из-за поддержки Олденбарневелтом и многими из правителей учения Арминиуса, профессора теологии в Лейдене, чьи взгляды на предопределение были несколько умереннее, чем у ортодоксальных кальвинистов. Раздел между ремонстрантами и контрремонстрантами, как соответственно называли последователей Арминиуса и его основного оппонента Гомаруса — голландского протестантского реформатского богослова и проповедника, — обострялся еще и политическими различиями. Арминиане ассоциировались с Олденбарневелтом и правителями-олигархами, поддерживавшими суверенитет провинций в его самом прямом смысле. Что подразумевало верховенство провинции Голландия и неоспоримое утверждение власти городского патрициата, включая его главенство над церковью. Контрремонстранты же защищали неограниченную свободу кальвинистской церкви от любого вмешательства или надзора гражданской власти. Также они жаждали полного изгнания католиков и инакомыслящих протестантов с любых церковных и государственных должностей.

Памфлетная война, разгоревшаяся между ремонстрантами и контрремонстрантами, отражала все усиливавшуюся ожесточенность, с которой велись споры с обеих сторон. Контрремонстр анты, как более экстремистская группировка, были, естественно, наиболее озлобленными из них. Также их было значительно больше числом, хотя ремонстрантам, благодаря поддержке Олденбарневелта и согласных с ним правителей, удавалось сохранять за собой лидирующее положение в церкви вплоть до 1618 г. Odium Theologicum, богословская ненависть, порождает намного более сильные страсти, чем что-либо еще; но при всем при этом еще более удивительно обнаружить добропорядочных контрремонстрантов, граждан Роттердама, заявляющих, что они скорее согласятся на обряд венчания, проводимый свиньей, чем пастором-ремонстрантом. А бургомистр Амстердама, отказываясь от приглашения коллеги присутствовать на ремонстрантской службе, обронил замечание, что он лучше посидел бы в борделе с семью шлюхами. Спорам о религиозной доктрине положило конец вмешательство на стороне контрремонстрантов принца Морица — не из-за его глубоких убеждений относительно тонкостей предопределения, а из чисто политических соображений. Более всего он желал упрочить свое положение штатгальтера и власть Генеральных штатов (на большинство делегатов которых он мог положиться) за счет Олденбарневелта и правящей олигархии провинции Голландия. Он смог добиться этого, поскольку контрремонстранты, члены городского совета Амстердама, резко выступавшие против Олденбарневелта из-за заключения Двенадцатилетнего перемирия и предотвращения создания Вест-Индской компании, в тот период времени как раз находились при должностях. Также Мориц мог рассчитывать на поддержку материковых провинций и их представителей в Генеральных штатах, которые всегда завидовали преобладающему влиянию Голландии.

Падение Олденбарневелта совпало с проведением кальвинистского синода в Дордрехте, который утвердил ортодоксальные доктрины контрремонстрантов и заклеймил арминиан как еретиков. С этого момента ремонстрантам вместе с католиками, лютеранами, баптистами и другими, не следовавшими догмам «истинной реформированной христианской религии», как постановил Дордрехтский синод, запрещалось (на бумаге) занимать церковные и государственные должности. Однако это правило не всегда выполнялось во всех семи провинциях в форме торжественной установленной законом присяги, как это было с английским Актом о присяге 1673 г.[50] Многие правители с ремонстрантскими наклонностями уже в скором времени смогли удержаться на должностях на основании голословных утверждений, будто они придерживались доктринальных постановлений Дордрехтского синода. Запрещенная ремонстрантская церковь, чьих священников прогнали, заточили в тюрьму или изгнали из страны в 1619 г., быстро возродилась в форме более или менее тайного братства, а в течение нескольких лет прекратилось и само активное преследование ремонстрантов. Они были организованы по той же схеме, что и официальная реформатская церковь, и должным образом приняли официальную Библию от 1637 г., как единственный источник протестантской доктрины. От ортодоксальных верующих-кальвинистов они отличались тем, что оставляли за собой право самим судить о значимости формулировок, исповеди и катехизиса вместо того, чтобы оставаться связанными Гейдельбергским катехизисом и догмами «истинной реформированной христианской религии», утвержденными на Дордрехтском синоде в 1619 г. Впервые ремонстрантам позволили открыть свою церковь в Амстердаме в 1630 г., однако они продолжали оставаться обособленной и замкнутой, хоть и относительно влиятельной организацией, которая в XVII в. никогда не насчитывала более 12 тысяч причастников.

Одна из резолюций, принятых Дордрехтским синодом, санкционировала перевод Библии комиссией из 18 теологов, языковедов и историков, поскольку существующая голландская версия (основанная на немецкой Библии Лютера) считалась неудовлетворительной. Работа продолжалась с 1627 по 1637 год, и Государственная Библия, названная так потому, что проект финансировался Генеральными штатами, заняла в голландской жизни и литературе место, весьма схожее с тем, что получила «Авторизованная версия» (английский перевод Библии) в Англии XVII–XVIII вв. Параллель ближе еще и в том, что обе версии доказали, что качественное литературное произведение может быть создано группой авторов. Широкое распространение Государственной Библии в Семи провинциях, а также усердие, с которым многие люди читали ее, несомненно усилили существующую тенденцию поминать имя или помощь Господа Всемогущего — как по поводу, так и всуе — и в официальной, и в частной переписке. Такая мода на библейские изречения не ограничивалась одними лишь голландскими кальвинистами, но они, похоже, пошли дальше всех и пользовались ими дольше всех в Европе, за исключением разве что Англии Кромвеля. Самые что ни на есть деловые переписки и самые мирские письма часто пестрили благочестивыми банальностями и призывами.

Триумф контрремонстрантов в 1618–1619 гг., хоть и неоспоримый, оказался не окончательным. Некоторые результаты были вскоре сведены на нет или урезаны пассивным сопротивлением и нежеланием сотрудничать многих правителей. Существующие предписания, направленные против католиков, были ужесточены, и кальвинистские церкви очищались от любых еще имевшихся изображений или предметов интерьера, однако правители не позволили проповедникам ликвидировать еще и органы. Кальвинистское духовенство теперь обладало большим, чем прежде, весом, но им не дозволялось становиться членами городских советов или провинциальных штатов, а окончательным контролем над церковью в значительной степени по-прежнему обладали правители-олигархи, в руках которых находились финансовые рычаги. Как указывалось выше, за все время существования Голландской республики большая часть священнослужителей вышла из среднего класса и его нижней прослойки — из столь презираемого правителями gemeene — «подлого сословия», — и они никогда не образовывали священнической касты или церковного третьего сословия, как их конкуренты-католики в таких странах, как Франция, Испания и Португалия. Хотя правители имели своих представителей в провинциальных синодах, они, как мы увидим ниже, редко утруждали себя службой в консисториях и церковных советах, где кальвинистские старейшины, как и многие из священников, вышли из рядов простых бюргеров.

Отношение среднего голландского бюргера-протестанта к церкви и государству можно проследить на примере адмирала Михиела де Рейтера, который начал карьеру с юнги на «Флиссингене», а закончил ее состоятельным амстердамским бюргером. Его биограф-современник, ремонстрантский священник, повествует нам, что, хотя адмирал глубоко уважал кальвинистских священнослужителей и не потерпел бы никакой несправедливой критики в их адрес, он также проявлял настойчивость в том, что им никогда не следует вмешиваться во что-либо вне сферы их конкретной деятельности. Он являлся убежденным сторонником главенства государства над церковью, как и современные ему правители, которые, как отметил Уильям Карр, имели своих представителей во всех собраниях провинциальных синодов, «дабы проследить, чтобы их дебаты никоим образом не касались или не отражались на правительстве и губернаторах; и если такое случалось, то немедленно звучал голос штатов: «Но lа myn Heeren Predicaten!» — «А ну, стоять, господа священнослужители!» Точно так же правители не терпели какой бы то ни было критики с церковной кафедры, однако, как отметил тот же Карр, если священники вели себя благопристойно и спокойно, «простой люд почитал их, как богов на земле». Как правило, так оно и было, однако встречалось и немало исключений, особенно среди грубых моряцких сообществ. Преподобный Годфрид Удеманс из Зирикзе был не единственным священником-кальвинистом, который сравнивал — и не в лучшую сторону — отсутствие уважения многих голландских мирян к их духовным наставникам со смиренным почтением, которое оказывали испанские и португальские католики своим священникам.

Из вышеприведенного ясно, что кальвинистская церковь «истинной реформированной христианской религии» не полностью освободилась от контроля и надзора гражданской власти, как на это надеялись священники контрремонстрантов в 1618–1619 гг. Да и католики и инакомыслящие протестанты подавлялись не столь сильно, как это предусматривал Дордрехтский синод, даже перед реакцией, наступившей после смерти принца Морица и замены его Фредериком Генрихом в 1625 г. и свержения правителей-контрремонстрантов в Амстердаме примерно в то же время. Мы уже видели, что ремонстрантская церковь была официально разрешена в Амстердаме в 1630 г., а на следующий год городской совет одобрил возведение большой лютеранской церкви; вторая была построена 40 лет спустя. Гонения, однако, существовали; и основной их удар приняли на себя католики.

Более 150 лет после относительного триумфа воинствующего кальвинизма на Дордрехтском синоде католики не могли на законных основаниях совершать ни общественные, ни частные богослужения, а католические священники не имели права совершать обряды крещения и бракосочетания. Им запрещалось давать детям католическое образование или даже отправлять их с этой целью за границу. Ношение распятий, четок или католических эмблем любого вида, покупка и продажа католических религиозных книг и литературы, печатных изданий и гравюр, декламация или чтение католических гимнов и псалмов, празднование католических праздничных дат — все это запрещалось законом. Ни один католик не мог занимать официальных постов — в муниципалитетах, университетах, юриспруденции, военно-морском флоте или армии. Незамужним католичкам запрещалось составлять завещания, а любое завещание наследства католическому фонду по закону автоматически считалось недействительным. В большинстве мест дети от смешанных браков должны были воспитываться протестантами; имелось еще так много других досадных юридических препон на пути следования католической вере, что, если бы эти уголовные законы надлежащим образом соблюдались, свобода совести, которую с такой неохотой даровали католикам, оказалась бы практически бесполезной сама по себе. Вдобавок ко всей этой гражданской неправоспособности, от которой страдали голландские католики, многие соотечественники-протестанты долгое время считали их действительными или потенциальными предателями, с 1568 по 1648 г. действовавшими в интересах Испании, а с 1648 по 1748 г. — Франции.

Единственным, что делало жизнь католиков, граждан Голландской республики, терпимой, было то, что уголовные законы, направленные против их религиозной практики, никогда не исполнялись в полную силу во все времена и во всех местах, и постепенно, с течением XVIII в., эти законы стало проще обходить или игнорировать. К счастью для католиков и инакомыслящих протестантов, Генеральные штаты никогда не одобряли планов духовенства по полному осуществлению кальвинистского превосходства. Они никогда не настаивали на том, что все жители республики должны следовать «истинной реформированной христианской религии», и не заставляли присутствовать на кальвинистских церковных службах в принудительном порядке. Гражданские браки считались столь же законными, как и любая форма протестантского религиозного бракосочетания, и любой мог выбрать одну из этих форм (или обе). Голландская реформатская церковь, как определил и постановил Дордрехтский синод, являлась единственной формой христианского богослужения, полностью признанного государством — до тех пор, пока революция 1795 г. не разорвала связь между церковью и государством. Однако она и не была государственной церковью до такой степени, как, например, англиканская церковь в Англии.

Несмотря на то что католикам по закону запрещалось занимать официальные и правительственные посты и хотя большинство профессий было для них якобы закрыто, на таких должностях неизменно находились практикующие (или тайно практикующие) католики, за исключением, быть может, первых лет непосредственно после Дордрехтского синода. Католики бургомистры и олдермены хоть редко, но встречались, а в армии офицеров-католиков было довольно много. Ко второй половине XVIII в. во многих городах католические семьи на протяжении нескольких поколений поставляли адвокатов, нотариусов и врачей. В большинстве городов, примерно с 1630 г., функционировали замаскированные католические храмы и молитвенные дома, и все, включая местное кальвинистское духовенство, знали, что это такое и где находится. Точно также католические священники, принимавшие меры элементарной предосторожности и избегавшие выставлять напоказ самих себя и свои одеяния, несмотря на прописанные запреты на свою деятельность, вполне могли проповедовать своим единоверцам.

Систематическое пренебрежение уголовными законами против католиков отчасти обязано эрастианским и прагматическим воззрениям большинства правителей, которые склонялись к религиозной терпимости, а частью той самой «страстью к прибыли», которую Бонд ел восхвалял в своих амстердамцах и по поводу которой не переставали сетовать кальвинистские проповедники. Младшие чиновники, призванные следить за исполнением закона — помощники шерифов, бейлифы, приставы и т. п.,- регулярно получали взятки в обмен на то, чтобы не видеть и не слышать ничего имеющего отношение к католическому вероисповеданию. Такие платежи получили название «плата за понимание». Вскоре они стали — и долгое время оставались — неофициальными, но общепризнанными приработками соответствующих местных властей, и из этого не делалось никакой тайны. Реформатские общины и синоды постоянно подавали жалобы на «повсеместную распространенность папистской веры» и потворство этому чиновников. Генеральные и провинциальные штаты обычно реагировали на это изданием рекомендательных эдиктов или заявлений, подтверждающих существование уголовных законов, однако от их исполнения по-прежнему регулярно уклонялись посредством взяточничества. Эта «плата за понимание» стала столь обычным явлением, что, когда в 1787 г. она прекратила свое существование — как результат ослабления кальвинистской нетерпимости, вызванного распространением идей, вдохновленных Просвещением, — чиновникам, извлекшим из этого выгоду, пришлось платить более высокое жалованье.

Совокупный эффект от юридической, социальной и финансовой дискриминации голландских католиков в долгосрочной перспективе привел к постепенному снижению их численности. В то время как протестанты всех толков в 1650 г. обладали, вероятно, незначительным большинством (если оно у них вообще было) над католиками, 50 лет спустя последние, похоже, насчитывали 45 процентов от всего населения, а в 1795 г. уже только около 40 процентов. Утверждение реформатских синодов, что в 1650 г. в Соединенных провинциях имелось еще где-то 20 тысяч бегинок — католических послушниц, нет необходимости принимать слишком всерьез; хотя, если их насчитывалась хотя бы десятая часть названного числа, это все равно было бы весьма впечатляюще, если припомнить, что тогда там имелось чуть больше 2 тысяч кальвинистских священников. Намного сложнее оценить, как католики распределялись по сословной структуре, хотя очевидно, что подавляющее большинство городского правящего класса, состоятельных торговцев и, как бы выразиться точнее, интеллектуалов к концу XVII в. стали протестантами. Основная масса пролетариата также являлась протестантской, хотя многие торговцы и самозанятые предприниматели из нижней прослойки среднего класса, по-видимому, оставались католиками. Католические области Генералитетских земель также были верны католицизму, даже несмотря на давление, оказываемое на них крупными землевладельцами-протестантами, или, возможно, отчасти именно из-за этого, как это случилось с ирландскими католиками при английском правлении. Существовали целые анклавы католических деревень, разбросанных по всем Семи провинциям, даже по соседству с такими оплотами протестантизма, как Алкмар и Лейден. Уильям Карр при написании своего труда в 1688 г. всего лишь повторил общее ошибочное мнение, когда утверждал, будто треть населения Амстердама принадлежит к официальной кальвинистской церкви, треть к католической, а остальные являются инакомыслящими протестантами (включая лютеран, арминиан, браунистов, квакеров и баптистов) и евреев. На самом деле, как свидетельствуют крестильные регистры, к 1688 г. почти половина населения Амстердама являлась кальвинистами. Однако, несмотря на заметные местные и региональные различия, возможно будет не слишком большим допущением заметить, что из общего числа населения в 2 миллиона человек действительными приверженцами официальной голландской реформатской церкви являлось не более трети.

Хотя постановления Дордрехтского синода так никогда и не были полностью воплощены в жизнь, а с течением времени от них все больше уклонялись и все чаще нарушали, победа кальвинизма в 1618–1619 гг. продемонстрировала долгосрочные результаты. Союз дома Оранских с духовенством, приведший Олденбарневелта (Олденбарнвелде) на плаху, существовал в течение двух столетий, хотя временами не без недоверия друг к другу с обеих сторон. Например, Фредерик Генрих если не на деле, то в душе симпатизировал армианам, а неприкрытая тяга его сына и преемника[51] к вину, женщинам Вильгельма II Нассау-Оранского (1626–1650). и песням могла создать для него серьезные проблемы с занудами-кальвинистами, если бы не его преждевременная смерть от оспы в 1650 г. Покровительство Вильгельма III театру также вело к конфронтации с суровой кальвинистской моралью; и совсем неудивительно обнаружить, что некоторых священников и их жен, которые присутствовали на балу, устроенном графом Яном Морицем Нассауским после своего возвращения из Бразилии, «совсем не развеселило» представление, разыгранное среди публики совершенно голыми аборигенами Американского континента. Более серьезной, чем подобные мирские развлечения принцев дома Нассау, стала неоднократная (еще до 1648 г.) поддержка штатгальтерами французских католических королей против их мятежных подданных-гугенотов. Но в целом не будет чрезмерным упрощением сказать, что после 1618 г. духовенство рассматривало принцев Оранских в качестве своих естественных защитников против якобы свободомыслящих «развратников» — проремонстрантских правителей провинции Голландия в целом и Амстердама в частности. Кальвинистские проповедники были склонны раздувать пламя прооранжистских настроений среди нижней прослойки среднего класса и народных масс, откуда многие из них и вышли. Этот союз дома Оранских с ортодоксальной кальвинистской церковью имел особое значение во времена национальных потрясений, таких как французские вторжения в 1672 и 1748 гг., когда можно было вывести на улицы городов мелких бюргеров и городской пролетариат, дабы оказать давление на засевших в ратушах правителей-олигархов.

Другим долгосрочным результатом кризиса 1618–1619 гг. явилось то, что люди вообще, а правители в особенности стали больше, чем раньше, заботиться о соблюдении внешних ортодоксальных признаков. Даже хотя такое поведение зачастую было скорее кажущимся, чем настоящим, порой оно делало гражданские власти более подверженными давлению духовенства. Отстранение католиков и инакомыслящих протестантов от службы, хотя это нигде полностью не применялось во все времена, практиковалось достаточно широко, чтобы побудить многие семьи высшего сословия перейти в кальвинизм в течение следующих полутора столетий. Пуританская сторона кальвинизма также усилилась в результате влияния Дордрехтского синода, на котором священнослужители подвергли критике склонность нидерландцев «к свободе и удовольствиям». С этого времени члены кальвинистской церкви стали объектами строжайшего надзора со стороны своих консисторий, которые часто вмешивались в самые интимные дела. Празднование «папистских праздников», таких как Рождество и канун Нового года, повсеместно осуждалось, театры и танцы объявлялись как минимум пагубными развлечениями. Однако кальвинистам так и не удалось полностью запретить подобные увеселения, а в таких многонациональных центрах, как Гаага и Амстердам, они практически не смогли даже повлиять на них. С другой стороны, в сельской местности, мелких городах и остальных провинциях проповедникам удалось в большей, чем в Голландии, степени постепенно навязать пуританский образ мышления и поведения многим представителям среднего городского сословия, а также крестьянству.

Воеций, ревностный пастор-долгожитель, добился закрытия театра в Леувардене, где он имел поддержку непоколебимого штатгальтера — кальвиниста Фрисландии, однако театр Амстердама пережил нападки духовенства в течение долгих лет. В Амстердаме также, к великому неудовольствию проповедников, процветали музыкальные салоны и танцевальные заведения; и даже гостиницы, обслуживавшие высокопоставленных клиентов, позволяли своим гостям устраивать в дальних номерах пирушки с вином, женщинами и распеванием песен. Такие гостиницы не содержали музыкальных оркестров ради привлечения посетителей, как это делали некоторые заурядные таверны, предпочитая вместо этого искушать жажду ожидаемых клиентов широким выбором французских, испанских, рейнских и даже греческих и итальянских вин. Некоторые музыкальные и танцевальные салоны представляли собой более или менее замаскированными бордели, но имелись и такие, которые предлагали музыку без непристойных развлечений. Ночная жизнь и разнообразие увеселений в Амстердаме не являлись характерными для остальных Семи провинций, где в большинстве своем вели более умеренный образ жизни. Особенно заметно это было по Зеландии, где в 1570-х гг. прочно укоренился кальвинизм и где правители, видимо, оказались более ревностными верующими и поэтому более готовыми к сотрудничеству с духовенством, чем их коллеги во всех остальных местах. Голландский католицизм также находился под сильным влиянием своего насильственного подчинения кальвинистскому пуританству и аскетизму, что можно видеть, сравнивая его внешние проявления с более пышными примерами южных и восточных соседей. Нечто подобное произошло с католицизмом в Англии, благодаря его положению относительно доминирующего протестантства.

Голландская реформатская церковь также стремилась по-своему направить ход интеллектуальной жизни посредством пяти провинциальных университетов, основанных один за другим между 1575 и 1636 гг. В дальнейшем такая тенденция только усилилась благодаря событиям 1618–1619 гг., когда существующие университеты «очистили» от всех преподавателей, которые безоговорочно не поддержали решений Дордрехтского синода. Но и здесь триумф контрремонстрантов оказался неполным. Впредь настоятельно требовалось принесение «клятвы верности» доктрине всеми священниками, профессорами и преподавателями, однако она часто принималась при условии индивидуального толкования, а иногда даже учитель, который отказался принимать ее, тем не менее назначался на должность. Профессора-ремонстранты, такие как знаменитый классический ученый и поэт, преподобный Каспар Барлеус, нидерландский ученый и писатель, изгнанный в 1619 г. из Лейдена, позже получили места в Амстердамской академии, или, как ее называли, «Прославленной школе», а также в других учебных заведениях, которые имели более уступчивое руководство. В кальвинистских университетах, как и в католических других стран, глубоко укоренились философия Аристотеля и догма позитивизма, однако у реформатских членов университетского совета не хватало власти — а зачастую и желания — полностью подавить прения, о чем свидетельствовал не имеющий силы запрет, который они наложили на распространение картезианской (декартовской) философии в Лейдене. Даже в Утрехте, ставшем бастионом кальвинистского фундаментализма за сорокалетнее пребывание пылкого Воеция на посту главного профессора теологии (1636–1676), на преподавательскую должность в 1649 г. был принят ремонстрант — при условии, что его назначение не будет рассматриваться в качестве прецедента. И наконец поддержка провинциального суверенитета правителями-олигархами обычно давала уверенность, что если квалифицированный педагог не был принят в одном месте, то он мог найти другой город, где власти оказывались не такими придирчивыми.

Отношение ортодоксальных кальвинистов к лютеранам, баптистам, браунистам и прочим протестантским инакомыслящим, хоть и менее враждебное, чем к католикам, долгое время являлось довольно относительной и частичной веротерпимостью. После диких эксцессов раннего анабаптистского движения в Германии и Нидерландах, которые были осуждены Лютером, Цвингли и другими протестантскими реформаторами с такой вербальной свирепостью, вполне соответствовавшей по своей жестокости садистской мести, обрушенной немецкими священниками и князьями на последователей Томаса Мюнцера и Иоанна Лейденского, нидерландские баптисты превратились в пацифистское и ультрапуританское сообщество. Наиболее примечательной их сектой являлись меннониты, названные так по имени ее основателя Менно Симонса, которые отказывались нести гражданскую службу или брать в руки оружие. Активное преследование меннонитов прекратилось в 1581 г., в основном благодаря защите, оказанной им Вильгельмом Молчаливым, однако полные гражданские права они обрели только в 1672 г. Возможно, изначально баптисты представляли собой самую большую протестантскую группу, однако в 1650-х и 1670-х годах многие из них, разочаровавшись в пацифизме и непротивлении в борьбе с Испанией и Римом, переметнулись к воинствующим кальвинистским проповедникам. На протяжении XVII и XVIII столетий баптисты и меннониты сформировались в две тихо процветающие замкнутые общины, чья экстремально пуританская манера одеваться и умеренность порой вызывала насмешки как кальвинистов, так и «вольнодумцев». Обе эти группы инакомыслящих в XVIII в. сильно уменьшились в численности, хотя их значение в социальной и культурной жизни Северных Нидерландов еще недостаточно оценено.

Евреи составляли еще одну заметную группу, извлекавшую пользу из относительной терпимости правящего сословия Голландской республики ко всем верам, кроме католической. Амстердамские общины португальских и испанских евреев, бежавших с Иберийского полуострова от инквизиции, насчитывали около 800 человек в 1626 г. и 1200 в 1655 г.

В 1597 г. им позволили построить свою первую синагогу и значительно лучшую в 1639 г. Ряды этих евреев-сефардов пополнились беженцами-ашкеназами из Германии и Польши, осевшими как в восточных провинциях, так и в Амстердаме. Ашкеназы в большинстве своем стояли на более низком культурном и экономическом уровне, чем их предшественники-сефарды, и презирались как иноверцами, так и сефардами. Однако их не заставляли жить в гетто, и в 1657 г. Генеральные штаты недвусмысленно признали всех проживавших здесь евреев, принадлежащих к голландской нации, хотя полных гражданских прав они не получали вплоть до 1796 г.

Евреи-сефарды пользовались определенным уважением среди своих кальвинистских современников-интеллектуалов; такие, как Гроций, Барлеус и Фоссиус, консультировались с образованными раввинами, такими как Менассе (Менаше) бен Исраэль, по вопросам текстологических комментариев к Ветхому Завету и философии иудаизма. Но хотя кальвинистские проповедники постоянно опирались в своих доводах на библейские еврейские прецеденты и считали Моисея и иудейских пророков образцами для подражания, социальное клеймо, наложенное на еврейство христианским миром, присутствовало в Северных Нидерландах, как и повсюду в Европе. Суровый контрремонстрант, памфлетист и организатор кампании против инакомыслящих Виллем Усселинкс проявлял в своих работах откровенный антисемитизм, а кальвинистский священник, взятый в плен испанцами в Байе в 1625 г., с очевидной искренностью уверял последних, что, хотя евреев в Амстердаме и терпят официально, основная масса населения относится к ним с презрительной неприязнью и отвращением. Верность, проявленная евреями в Нидерландской Бразилии во время восстания местных португальцев в 1645–1654 гг., несомненно способствовала упрочению положения трех иудейских общин Амстердама, где в 1642 г. штатгальтер со своей женой нанесли официальный визит в недавно построенную синагогу.

Еврейские купцы Амстердама с самого начала активно участвовали в торговле сахаром и рабами, однако их золотой век наступил в XVIII столетии, когда они стали крупными инвесторами в обе индийские компании и плантации в Суринаме. Еврейские поставщики армии штатгальтера также нажили себе состояние, а другие еврейские финансисты обогатились за счет спекуляций на Амстердамской фондовой бирже способом, описанным Иосифом Пенса де ла Вегой в «Путаница путаницы» (1688). В XVIII в. голландские еврейские финансисты последовали примеру своих христианских соотечественников посредством крупных вложений в английские акции. Даже во время военных действий с Англией 1780–1784 гг. в число голландских покупателей ценных английских бумаг входили «Парнассим братства еврейских мальчиков-сирот Португалии», обыкновенно называвшаяся в Амстердаме «Аби Тетония», а также пышная Валлонская церковь Амстердама. Разумеется, ни в коем случае нельзя считать, будто все евреи Амстердама являлись состоятельными финансистами или зажиточными бюргерами. Наоборот, подавляющее большинство местных еврейских общин — kehilloth — оставались бедными и отсталыми, что составляло разительный контраст с богатыми и образованными сефардами Амстердама. Жесткая и ориентированная внутрь себя структура автономных kehilloth не позволяла им развиться в сильное сословие рабочих и ремесленников, а их парнассимы — духовные наставники противились любым переменам или новым идеям, способным пошатнуть их власть. К концу XVIII столетия более половины из 2800 евреев-сефардов, прихожан главной синагоги Амстердама, являлись получателями пособия для бедных, а из 20 304 евреев-ашкеназов этого города не менее 17 500 считались нищими.

Часто цитируемые строки из поэмы Эндрю Марвелла «Голландский характер»:

Вот Амстердам — турецкий, христианский, языческий, еврейский,

Важнейший рынок сект и ересей рассадник:

Банк совести, где не сыскать той чужеродной мысли,

Чтоб не нашла себе кредит или размен,  —

более чем точно отражают успех правящего сословия в пресечении стремлений кальвинистских фанатиков принести выгоду в жертву набожности, даже несмотря на частичный триумф контрремонстрантского Дордрехтского синода. Защита правительства или (относительная) религиозная терпимость, по сути, вызывалась прагматическими соображениями и собственной заинтересованностью; тем не менее их позиция не была менее подлинной и предоставляла благоприятный контраст по сравнению с условиями, имевшими место в остальной Европе. Питер де л а Кур, хотя и не являвшийся правителем, отразил в своих «Интересах Голландии» настроение многих правителей: «Свобода или терпимость к служению или поклонению Богу является мощным средством защиты множества жителей Голландии и побуждения иностранцев к жизни среди нас». Тем не менее правители-олигархи не могли зайти так далеко, как де ла Кур, в отстаивании и гарантиях полной свободы вероисповедания как католиков, так и инакомыслящих протестантов. Нетерпимость и влияние кальвинистов оставались еще слишком сильны для этого и продолжали господствовать весь следующий век. Однако правители зашли так далеко, как только могли в превалирующих обстоятельствах; и даже если их отношение вдохновлялось скорее коммерческими соображениями, чем религиозными убеждениями, они заслуживают признательности за то, что на целых 200 лет сделали Соединенные провинции Северных Нидерландов наиболее веротерпимой страной в Европе.

Будет только справедливым добавить, что религиозные убеждения во всех сословиях голландского общества порой заставляли их принять сторону веротерпимости. В 1662 г. штаты Фрисландии под давлением духовенства издали эдикт, запрещающий «некоторым ненавистным сектам», вроде социниан и квакеров, появляться в этой провинции и практиковать там свое вероучение. Нарушителям грозили пять лет принудительных работ в работных домах с последующим изгнанием из провинции. Печатание и распространение их книг и трактатов точно так же запрещалось под угрозой сурового наказания. Эдикт этот поднял такой шквал критики, что штаты провинции были вынуждены вскоре отозвать его. Критики указывали, что помимо того, что эта «инквизиторская» мера по своей сути является вопиющим проявлением религиозной нетерпимости, она к тому же нелепа своим запретом протестантских сект в стране, где «евреи, турки и сарацины обладают религиозными свободами и даже правом иметь свои синагоги».

В процессе своего обращения с требованием религиозной терпимости де ла Кур с одобрением процитировал недавно опубликованный де-юре Ecclesiasticomm[52] Л. А. Констанса, где доказывалось, что «функциями принуждения обладают только гражданские власти; вся власть и все права, которые имеют духовные лица — если они их вообще имеют, — должны быть делегированы им исключительно гражданской властью». Подчиненность церкви государству, которую отражали эти замечания и которая стала более очевидной во второй половине XVII в., еще отчетливее проявилась в позиции кальвинистской церкви, занимаемой ею в сферах деятельности Вест- и Ост-Индской компаний, на что нам теперь и следует обратить свое внимание.

За границей

Лютер, Кальвин, Цвингли и другие главенствующие протестантские реформаторы, будучи всецело поглощенными яростными религиозными спорами у себя дома, похоже, мало задумывались — если задумывались вообще — о возможности распространения протестантизма за пределы Европы. Было бы неразумно ожидать, что директора Вест- и Ост-Индской компаний стали серьезно утруждать себя проблемами миссионерства, которые фактически игнорировали сами отцы — основатели протестантизма, однако вскоре им пришлось столкнуться с ними по двум направлениям. Во — первых, им пришлось хоть как-то обеспечивать духовные потребности своих служащих — хотя бы только ради поддержания их дисциплины и морального духа во время длительных морских путешествий или продолжительного пребывания в тропических землях. Во — вторых, они были вынуждены считаться с присутствием воинствующего католицизма в тех местах, где обосновались их португальские предшественники. В случае Ост-Индской компании приходилось еще учитывать глубоко укоренившиеся религиозные и общественные структуры ислама, индуизма и буддизма.

Хотя изначальные уставы обеих компаний не предусматривали содержания кальвинистских священников в соответствующих им сферах деятельности или каких-либо обязательств нести свет «истинной реформированной христианской религии» «невежественным папистам» и «заблудшим язычникам», обе компании вскоре четко осознали, что у них все-таки есть такие обязательства и их официальная корреспонденция изобилует ссылками на эту тему. Исполнение своих обязательств не всегда слишком сильно отступало от их принципов, как это часто утверждается. За 200 лет существования Голландской Ост-Индской компании директора отправили на Восток и содержали за свой счет всего около тысячи кальвинистских священников и несколько тысяч внештатных священников и учителей. Heeren XVII предоставляли средства для строительства и содержания церквей и школ, основали несколько семинарий ради обучения кандидатов для рукоположения, хотя такие учреждения не всегда долго существовали. Также они оплачивали издание и распространение Библии и религиозной литературы в весьма значительных объемах, как на голландском, так и на некоторых азиатских языках. И хотя их миссионерские усилия не слишком впечатляющи по сравнению с деятельностью Римско-католической церкви, они определенно значительнее того, что сделали директора Британской Ост-Индской компании в тот же период времени.

Хотя Heeren XVII были в достаточной степени подвержены влиянию собственного кальвинистского окружения и нажиму требований духовенства на родине с требованиями сделать что-нибудь для поддержки «истинной реформированной христианской церкви» на Востоке, они все же твердо настояли на подчинении заморских церквей своей власти. Они настояли, чтобы именно генерал-губернаторы решали, где и как долго служить священникам и внештатным священникам, вместо того чтобы оставить вопросы их назначения и перевода на усмотрение церковных советов. Генерал-губернатор и его совет в Батавии также использовали свое право читать и подвергать цензуре корреспонденцию, отправлявшуюся священниками и церковными советами на Востоке в адрес церковных властей в Нидерландах. Точно так же Heeren XVII настояли на том, чтобы чиновники-миряне VOC присутствовали на всех заседаниях церковных советов и чтобы решения этих собраний исполнялись лишь с одобрения и во взаимодействии с руководством компании. Священники и их внештатные собратья оплачивались компанией, а не церковью. Директора считали их своими служащими на жалованье и в соответствии с этим определялось их место на служебной лестнице в чиновничьей иерархии компании, где внештатные священники занимали самую нижнюю ступень. И наконец, хотя Heeren XVII и признавали необходимость ведения миссионерской деятельности достаточно подготовленными священниками, они закрыли школу подготовки миссионеров — Seminarium Indicum, которую основали в Лейдене в 1622 г., после того как она проработала всего 10 лет. Впоследствии они ответили отказом на неоднократные просьбы классисов и синодов в Нидерландах заново открыть эту семинарию или учредить новую, обосновывая свой отказ интересами экономии и утверждая, будто и без нее хватает профессиональных священников. Однако, похоже, причина крылась в том, что, как показал опыт, выпускники Seminarium Indicum проявили меньшую сговорчивость по отношению к чиновникам компании, чем священники, выбранные директорами региональных палат за свое послушание.

Учитывая строгое подчинение церкви государству — а Бога мамоне, — неудивительно, что Ост-Индская компания испытывала проблемы с набором священников и внештатных священников для службы на Востоке. Также компании оказалось непросто удержать их в часто разочаровывающих и порой унизительных условиях, в которых тем приходилось работать. То же самое относилось — с некоторыми оговорками, но по тем же причинам — к обычным и внештатным священникам, нанятым и Вест-Индской компанией для службы за морем. Помимо всего прочего, прошло много времени, прежде чем в самих Семи провинциях появилось достаточное количество кальвинистских священников для адекватного удовлетворения духовных потребностей их собственных общин и для предотвращения возможности переметнуться к Римско-католической церкви и протестантским инакомыслящим. Другим фактором, затруднявшим набор подходящих обычных и внештатных священников для службы в Индиях, стало то, что там с ними обращались со значительно меньшим почетом и уважением, чем дома. Служащие Вест- и Ост-Индской компаний славились своими грубыми нравами — нередко мы видим, что их называли «отбросами голландского общества», «немецкой деревенщиной» и т. п., — и неудивительно, что трения между ними и их духовными сослуживцами часто достигали точки кипения. Heeren XVII постоянно приказывали своим подчиненным относиться к священникам с должным уважением, как было указано в их artikulbrief — постоянном приказе-инструкции. Однако официальная переписка и сообщения путешественников изобилуют утверждениями о духовном высокомерии и неправоспособности одних и мирской гордыне и антиклерикальными настроениями других. По крайней мере, такое положение дел превалировало в XVII столетии. На протяжении XVIII в. социальный престиж священников в Восточных Индиях заметно повысился — возможно, отчасти потому, что члены духовного сословия часто женились на богатых вдовах.

Одним из основных затруднений, с которым приходилось мириться священникам на Востоке, являлось то, что их «призывали» для службы приходу или общине не на несколько лет подряд, как это было в Нидерландах, а на краткий промежуток времени, после которого их, по прихоти генерал-губернатора и его совета в Батавии, обычно переводили с места на место. Помимо личных неудобств, вызванных частыми переездами — особенно для женатых, — это означало, что у них обычно не имелось достаточно времени на изучение местного языка, особенно если они занимались миссионерской деятельностью. И наоборот, если они оставались (допустим) четыре-пять лет в одном месте и выучивали местный язык, они могли обнаружить себя назначенными в совсем другой регион, где их с таким трудом обретенные лингвистические познания оказывались бесполезными. Это стало одной из наиболее частых жалоб советов колониальных церквей, и некоторые из высокопоставленных чиновников компании признали эту проблему. Николас Вербург, губернатор Голландской Формозы (Тайваня) с 1650 по 1653 г., который чрезвычайно критично относился к местным кальвинистским миссионерам, предлагал, чтобы все прибывающие на остров связывали себя обязательством оставаться здесь на десятилетний срок, даже если такая политика могла стоить компании более высоких жалований. Его совет не приняли в расчет, и частая перемена мест, несомненно, препятствовала целостности миссионерской деятельности.

Если жалобы на неудовлетворительную подготовку священников — хотя порой и несправедливые — звучали слишком часто, еще более жестокая критика обрушивалась на их помощников, krank-bezoekers — буквально, «навещающие больных» и zieken-troosters — «утешающие больных», — как называли этих внештатных священников. Их набирали преимущественно из рабочей прослойки, так что среди них встречались бывшие солдаты, портные, сапожники, ткачи, текстильщики и пекари. Лишь немногие из них получили более чем самое элементарное теологическое образование, и им не позволялось читать проповеди экспромтом или возносить спонтанные молитвы, но лишь зачитывать некоторые из установленных текстов. Зачастую они служили в качестве капелланов на кораблях, где их обязанности были описаны неким опытным путешественником в 1703 г. следующим образом: «Читать по маленькой книжонке утреннюю и вечернюю молитвы и спеть пару гимнов по псалтири. По воскресеньям они должны читать главу из Библии или проповедь, а также петь псалом или гимн до и после чтения. Если кто-то заболел и был близок к смерти, «утешающий больных» должен был подбадривать его и читать какие-нибудь христианские молитвы (а также помочь больному составить завещание)». Такие внештатные священники служили на берегу наставниками новообращенных, учителями начальных школ, «навещающими больных» и выполняли схожие должности под присмотром священника.

Сетования на недостатки этих внештатных священников, которые начались на втором десятке лет существования Ост-Индской компании (вместе с их собственными сетованиями), продолжались столько же, сколько времени продолжали существовать и те и другие. «Невежи, неотесанные болваны» называл их в 1614 г. Ян Питерсзоон Кун, и подобные оскорбления сыпались на них на протяжении почти двух столетий, как от высшего сословия, так и со стороны низших классов. Особенно возмущались на их счет матросы на борту кораблей, в первую очередь из-за того, что те происходили из рабочего сословия и получили офицерское звание и офицерские привилегии, хотя не занимались судовождением и не выполняли навигационных работ. Их прозвище krank-bezoeker — «навещающий больных» глумливо переиначили в drank-bezoeher — «навещающий выпивку» и зачастую обвиняли в том, что они потворствовали частной торговле и распутничали. То, какое обращение им приходилось терпеть от грубиянов чиновников, иллюстрирует случай, который произошел в городе Тамсуй на острове Формоза (Тайвань) в 1650 г. Местный губернатор попросил krank-bezoeker прийти к больному. На вопрос, где находится больной, ему показали пустой бочонок из-под арака — спиртного напитка из риса — и велели помолиться, дабы он наполнился. Разумеется, подобные непристойности были свойственны не только голландцам. Те, кто читал «Молитвенные свечи Танжера» Сэмюэла Пипса, могут припомнить адмирала Артура Герберта, который все время называл своего судового капеллана «Хрен собачий» и «разговаривал с ним столь грубо и настолько язвительно высмеивал его службы, что тот был вынужден оставить свой пост». Внештатным священникам, даже если они оказывались людьми достойными, зачастую оказывалась крайне неудовлетворительная поддержка со стороны их священников, которые презирали их и ревниво оберегали свой более высокий статус. Относительно малое количество внештатных священников становилось рукоположенными в сан, хотя в этом нет ничего удивительного, поскольку лишь единицы из них знали латынь, считавшуюся одной из важнейших дисциплин. И хотя основная часть доступных нам свидетельств указывает на то, что стандартный уровень внештатных священников зачастую оказывался довольно низким, всегда находились и исключения, и эти священники усердно потрудились на поприще школьных учителей на Формозе (Тайване) и Цейлоне (Шри-Ланке).

Пределы, до которых голландская реформатская церковь в Азии была подчинена гражданским властям, особенно сильно обозначились в 1653 г. В октябре сего года генерал-губернатор и его совет приказали провести благодарственную службу, устроить постный день в честь голландских побед над «мятежниками» на Молукках и молиться за дальнейшие успехи голландского оружия. Церковный совет Батавии осмелился выступить против такого решения — на основании того, что война на Амбоне являлась не единственной, спровоцированной деспотичным поведением самих голландцев, что действительно было правдой. Этот протест вызвал вспышку ярости со стороны генерал-губернатора, обвинившего церковный совет в полнейшем отсутствии патриотизма и «в создании превратного представления о добродетельных методах торговли компании». Директора в Амстердаме отреагировали еще более гневно и издали приказ, по которому любой священник, осмелившийся в дальнейшем выступить с подобной критикой, будет немедленно лишен своего поста и возвращен в Нидерланды на первом же попавшемся судне. Пока это решение достигло Батавии, местный церковный совет склонился перед требованиями генерал-губернатора, а два священника, зачинщики протеста, избежали депортации путем самоуничижительных извинений и отказа от своих заявлений. Насколько мне известно, компания больше не подвергалась критике со стороны священников голландской реформатской церкви в отношении ее войн — справедливых или несправедливых — все оставшееся время своего существования.

Этот инцидент произошел во времена длительного правления генерал-губернатора Яна Мацуйкера (1653–1678), который обучался в католическом Университете Лёвена и чья протестантская ортодоксальность выглядела весьма сомнительной. Однако даже такие ортодоксальные кальвинисты, как Ян Питерсзоон Кун, Антони ван Димен и Рейклоф ван Гунс-старший, никогда не колебались занять жесткую позицию, если считали, что священники вмешиваются в дела, не имеющие отношения к их непосредственной сфере религиозной деятельности. Более того, когда бы ни случались конфликты между гражданскими и духовными властями, генерал-губернатор и его совет в Батавии, а также директора на родине неизменно принимали сторону мирян. Heeren XVII могли порой попросить совета у синода и классиса в Нидерландах по поводу специфических моментов церковного уклада или доктрин и обычно были готовы получить от этих организаций разъяснения. Однако они давали четко понять, что окончательное решение остается за ними; там, где сталкивались интересы компании и церкви, первая неизменно превалировала. Как писали директора Мацуйкеру и его совету (12 апреля 1656 г.): «Природа управления такова, что оно не может допускать две равновеликие руководящие силы — не больше, чем тело способно носить две головы», в результате чего гражданская власть должна обладать полным и непререкаемым контролем над церковной.

Так что кальвинистскую миссионерскую деятельность в Восточной и Западной Индиях следует рассматривать в свете жесткой подчиненности церкви государству. На родине кальвинистские ортодоксы были достаточно сильны, чтобы в окончательных инструкциях Ост-Индской компании 1650 г. генерал-губернатору и его совету «под руководством Ваших Превосходительств было предписано следовать в Восточных Индиях «истинной реформированной христианской религии», как определялось Дордрехтским синодом в 1618–1619 гг., не допускать публичного отправления любого другого вероисповедания, а самое главное — не проявлять терпимости к папизму». На деле же чиновники компании в Азии действовали не столь непреклонно, как предписывала им данная инструкция, хотя, естественно, их отношение менялось в зависимости от времени, места и обстоятельств. Во всяком случае, директора редко настаивали на проведении строго официальной политики, да и поддерживать ее можно было только в тех местах, где компания обладала не вызывающей сомнений юрисдикцией и где это можно было позволить — как, например, в хорошо укрепленной Батавии — игнорировать религиозные чувства соседних правителей и народов. Во всех остальных местах компания вела себя осторожно. Например, в 1627 г. миссионерам на Формозе (Тайване) было велено распространять христианство как можно менее навязчиво, дабы не возбудить ненависти могущественных правителей соседних Японии и Китая.

Отношение кальвинистов-ортодоксов к протестантским инакомыслящим за морем являлось еще менее терпимым, чем в Европе. В Батавии в 1743–1749 гг. лишь одним лютеранам позволили создать свою первую официально признанную конгрегацию. И это спустя целых 100 лет после того, как они получили такие привилегии в Амстердаме, примерно в то же самое время, когда их запоздало признали на Кюрасао и в Западных Индиях. Временная задержка веротерпимости в Южной Африке была еще более продолжительной, даже несмотря на значительные пропорции лютеран — солдат родом из Германии и поселенцев в районе мыса Доброй Надежды. До самого 1780 г. им не позволялось иметь в Кейптауне собственного священника. Однако проведению частных религиозных обрядов протестантскими инакомыслящими никогда не препятствовали, и эта «более слабая братия» создавала лишь относительно незначительные проблемы. С самого начала и до конца кальвинистские священники на Востоке были в основном заняты сражением на два фронта, против столь же воинственных, как их собственное, вероучений — римского католицизма и ислама.

Распространению кальвинизма на Востоке препятствовали три неблагоприятных условия. Во-первых, во многих районах уже прочно утвердился католицизм. Во-вторых, пышные обряды и роскошные церемонии римской церкви намного сильнее привлекали азиатов, чем голые стены церквей последователей Кальвина. И в-третьих, католических миссионеров было значительно больше, и они, как правило, работали намного активнее своих протестантских конкурентов. Если начать с последнего пункта, то в 1647 г. в регионе, раскинувшемся от Цейлона (Шри-Ланки) и Коромандельского берега до Молуккских островов и Формозы (Тайваня), насчитывалось всего 28 кальвинистских священников. В Батавии, с населением в 20 тысяч душ в 1670 г. и около 16 тысяч в 1768, в 1669 г. было только шесть священников, восемь в 1680, 27 в 1725 (часть из них еще только дожидалась назначения на пост) и 12 в 1749 г. К концу XVIII столетия их осталось только один или два. Такое количество выглядит просто мизерным по сравнению с португальскими, испанскими, французскими и итальянскими священниками, трудившимися на ниве азиатского католического миссионерства. Например, католические общины на Цейлоне XVIII в. обычно имели намного больше проповедовавших им священников — даже несмотря на то, что их присутствие на голландской территории считалось незаконным, — чем их было у всех протестантских конгрегаций на острове. Более того, как указывалось выше, священники часто были людьми женатыми, которых постоянно переводили с места на место, тогда как католические соблюдали обет безбрачия и обычно оставались на одном месте по многу лет, а зачастую и до конца жизни.

Что касается большей привлекательности римского католицизма, то, когда португальский иезуит Антонио Кардим, будучи заключенным в Малакке, спросил местного голландского священника, почему нидерландцы терпимо относятся к мусульманским мечетям и языческим храмам, но не к католическим церквям, тот честно ответил, что если бы католические церкви были разрешены, то его собственная паства зачастила бы в них. Что было чистой правдой. За все время существования Голландской Ост-Индской компании кальвинистские священники не могли конкурировать с католическими на равных. Евразийские общины Батавии, Малакки, Коромандельского берега Цейлона и Малабарского берега, как только им выпадала такая возможность — и часто подвергая себя немалому риску, — оставляли кальвинистского священника проповедовать перед пустыми скамьями, пока сами слушали праздничную мессу или тайно крестили своих детей и совершали брачные церемонии у проезжего католического священника. С протестантской точки зрения распространение двух вероисповеданий являлось неким религиозным эквивалентом Закона Грешема[53], вместе с «папистским идолопоклонничеством» постоянно набирающим силу в ущерб «истинной реформированной христианской религии».

Столь же убедительно было подтверждено общее превосходство католического миссионерского персонала и методов его работы над своими соперниками. Кун и ван Димен оказались двумя единственными мирянами — кальвинистами, сокрушавшимися по поводу успеха papen — папистов, как они называли католических священников. «В этом отношении, — писал ван Димен Heeren XVII в 1631 г., — они (то есть испанцы) значительно превосходят нас, и их священники проявляют куда большее усердие и рвение, чем наши обычные и внештатные проповедники». Это было сказано в отношении миссионерской деятельности на Формозе (Тайване) в то время, когда для голландских «сеятелей семени Евангелия» перспектива выглядела действительно многообещающей. То же самое происходило и на Цейлоне, где после заключения перемирия с Португалией в 1644 г. церковный совет в Батавии отмечал, что теперь papen смогут «пристроить свой чудовищный недоношенный плод» прямо под стенами голландских крепостей. Подобные жалобы, сформулированные, как правило, несколько более приличным языком, без конца приходили с островов Солор к востоку от острова Флорес, из Малакки и отовсюду, где соприкасались обе религии. Даже после полного изгнания с Цейлона всех португальских священников в 1658 г. католицизм на этом острове сохранился и оживился усилиями ораторианцев — священников-миссионеров из Гоа, которым удавалось тайно работать как среди тамилов, так и сингалов.

Такое положение дел имело последствия и в Европе, где гугенотский священник-изгнанник Пьер Жюрье пытался опровергнуть широко распространенное мнение, будто протестанты по сравнению с католиками проявляли меньшее — если вообще проявляли — рвение в распространении христианства за морями. Как ни странно, он не упоминал относительно успешную (хоть и недолговечную) миссионерскую деятельность голландцев на Формозе (Тайване), зато писал о массовых обращениях краснокожих в Новой Англии, совершенных Джоном Коттоном и Джоном Элиотом. Пример оказался не слишком убедительным, поскольку он, по-видимому, не знал, что разразившиеся в 1675 г. Индейские войны уничтожили все следы этого зыбкого успеха. Утверждения Жюрье имели под собой более твердую почву, когда он заявлял, что одной из причин относительно малого количества протестантских миссионеров на Востоке являлась нехватка кальвинистских священников в самих Соединенных провинциях — дабы противостоять католикам и протестантским инакомыслящим.

Точно так же, как классисы и синоды в Нидерландах непрестанно, но по большей части впустую выражали протест гражданским властям по поводу неисполнения уголовных законов против практики папистских обрядов, духовенство в Батавии безо всякой пользы возмущалось «свободой, почетом и привилегиями», которые, по их утверждению, получали здесь католики. Такие заявления находили слабую поддержку Heeren XVII, которые, признавая, что антикатолические положения должны соблюдаться, в 1654 г. отметили, что невозможно помешать католическим священникам проникать на Восток тайно. Не большей поддержки находили они и у генерал-губернаторов Батавии, особенно у тех, чья ортодоксальность была более чем сомнительна, — таких, как Мацуйкер и ван дер Лейн. Общепризнано, что такие события, как восстание португальских поселенцев в захваченном голландцами Пернамбуку в 1645 г. и отмена во Франции Нантского эдикта 40 годами позднее, естественно, вызвали ужесточение направленных против католиков мер, как только новости достигали Батавии. Однако подобная реакция проявлялась лишь временно, и положение вскоре вернулось к своей неопределенности. В 1754 г. власти Батавии разрешили католическому епископу, практически не скрывавшему своей деятельности, проводить скромные обряды крещения и служить мессы, вопреки неистовым протестам кальвинистского церковного совета. К концу правления компании антикатолические меры превратились буквально в «закон на бумаге», хотя первый официальный католический храм в Батавии построили только в 1809 г.

«Liever Turck dan Paus» («Лучше Турок (Султан), чем папа») — таков был лозунг морских гёзов-протестантов в 1574 г., однако в глазах пионеров-кальвинистов в Восточных Индиях особой разницы между этими двумя «ипостасями антихриста» не существовало. Оскорбительные эпитеты, которыми столь свободно награждали в голландской официальной и частной переписке римских католиков, также щедро лились и на приверженцев ислама — вплоть до того, что исламских богословов, а более всего хаджи, то есть тех, кто совершил паломничество в Мекку, совершенно нелепо называли papen или moorse papen — «мавританскими папистами». Поначалу голландцы действовали сообща с мусульманами Молуккских островов против португальцев, но только до той поры, пока не изгнали католиков с островов Пряностей, после чего над кальвинистами взяли верх их предрассудки в отношении мусульман в целом. Многие из протестантов и без того были преисполнены такими предрассудками, как показывает пример одного влиятельного голландского купца, взявшего за привычку публично мочиться на стену мечети в Джапаре на западе Индонезии в 1618 г. Голландцам пришлось противостоять мусульманским противникам или торговым конкурентам на Яве, Суматре, Молукках и Сулавеси (Целебес), и такое коммерческое соперничество сильно повлияло на их отношение к мусульманам повсюду. Точно так же, как против римской церкви, они издавали законы против публичного отправления мусульманских обрядов — там, где считали, что могли подкрепить свои запреты силой. С другой стороны, они быстро осознали, к чему в конечном итоге пришли их португальские предшественники — что у них нет шансов обратить мусульман в христианство в сколь-нибудь значительных количествах. Вследствие этого они направили свои усилия по обращению в собственную веру на «невежественных язычников» и католические общины, захваченные у португальцев.

После окончательного покорения в 1669 г. Макасара голландские власти постепенно стали более терпимыми к исламу и понемногу ослабили строгие меры, которые они раньше применяли к мусульманам в своих индонезийских владениях. Антиисламистские законы из свода законов Батавии никуда не делись, однако, когда кальвинистские священники пытались претворить их в жизнь, они встречали все меньше и меньше поддержки властей. Официальное отношение было четко сформулировано в 1679 г. Heeren XVII, которые заявили, что индонезийцев не следует принуждать к смене религии, — «Как сказал Павел: Я насадил, Аполлос поливал, но возрастил Бог»[54], — заявили они весьма афористично. Семью годами позже генерал-губернатор Камфуис (кстати, убежденный кальвинист) отверг требование церковного совета Батавии о сносе местных китайских храмов и мусульманских мечетей, «из которых последних очень большое количество». Камфуис заявил священникам, что было бы лучше обращать мусульман и язычников добром и положительным примером, тогда и эти храмы сами постепенно придут в негодность. Правительство Батавии, которое изначально не хотело позволять мусульманским паломникам отправляться в Мекку на своих кораблях, торгующих в Красное море, позже сменило свое отношение и соперничало за право перевозки паломников. В течение XVIII столетия терпимость к нехристианским вероисповеданиям все более становилась общим правилом, хотя потребовался целый век, чтобы ей окончательно сформироваться на Цейлоне, где мусульманские купцы (которых называли «маврами») были неистребимыми розничными торговцами, перемещавшимися из одного места в другое. Здесь, как и в других местах, голландцы применяли более жесткие меры против последователей ислама, чем против индуистов или буддистов. Мусульмане долгое время подвергались юридической и экономической дискриминации, будучи вынужденными платить более высокие пошлины и налоги, чем другие.

Только в трех местах кальвинистские миссии, при поддержке Голландской Ост-Индской компании, достигли скромных успехов — на Формозе (Тайване), Амбоне и Цейлоне, — и лишь на Амбоне успех этот пережил саму компанию. Георгиус Кандидиус, первый священник на Формозе (в 1627–1631 гг.), вполне справедливо предвидел, что на этом острове имеются замечательные возможности для насаждения христианства, поскольку местные жители не подвержены влиянию никакой внешней религии, а их собственная является примитивным анимизмом, культ которого отправляют жрицы или чародейки, называвшиеся «инипс». Между 1627 и 1662 гг. в прибрежных районах, покоренных голландцами, работало всего 32 священника, которым помогал довольно большой штат деревенских учителей и внештатных священников. Поначалу прогресс шел неминуемо медленно, хотя Кандидиус оптимистично докладывал, что его школьники с Формозы способны усвоить за восемь дней столько, сколько учащиеся в Голландии и на Яве смогут осилить лишь за две недели. Дабы поддерживать своих обращенных на должном уровне, кальвинистские миссионеры опирались на поддержку светских властей, сделав посещение школы обязательным путем штрафования прогульщиков и запрета идолопоклонничества. В начале 1640 — х гг. несколько сотен необращенных инипс были изгнаны из контролируемых голландцами районов, создав таким образом среди аборигенов духовный вакуум, сильно облегчивший работу священников.

Как обнаружили португальские первопроходцы, во всех местах шанс на обращение в веру детей был намного выше, чем их родителей, и кальвинистские священники в большей степени концентрировали свои усилия на подрастающем поколении. Для обучения в сельских школах обычно использовался тот или иной из местных диалектов, но примерно с 1650 г. предпринимались все более успешные усилия по использованию голландского языка. Некоторые из священников сделались настоящими лингвистами и написали религиозные труды как минимум на пяти местных языках, которые они для этой цели латинизировали. Голландские губернаторы, обосновавшиеся в форте Зеландия, не всегда были лестного мнения об истинности или стойкости большого количества обращенных, о которых утверждали миссионеры. Так, например, губернатор Николас Вербург в 1654 г. заявил, что дети зазубривали катехизис и догматы веры как попугаи, на самом деле не понимая того, что они бойко повторяют. Если может быть предъявлен хоть один истинно обращенный среди тысяч заявленных, писал он, «я с истинно христианской радостью пожертвую церкви и школам на Формозе тысячу гульденов». Вербург слыл отъявленным антиклерикалом, и его критика являлась, безусловно, предвзятой. Это правда, что, когда китайцы под предводительством Коксинги (Чжэн Чэнгуна) вторглись на остров в 1661 г., подавляющее большинство местных аборигенов перешло на сторону вторгшихся, выступив против своих европейских повелителей. Но также правда и то, что впоследствии они пожалели о замене Короля Бревно на Короля Аиста[55]. Иезуитский миссионер, де Маилла, побывавший на острове в 1715 г., обнаружил заметные следы протестантского христианства, насажденного голландцами. У нескольких аборигенов до сих пор уцелели голландские книги, и они умели их читать, а использование латинизированных форм местных языков, созданных голландцами, сохранилось до второй половины XIX в.

Усилиям кальвинистских священников на Формозе препятствовал тройственный характер их обязанностей на острове. В дополнение к своей миссионерской деятельности им приходилось удовлетворять духовные потребности голландских жителей и гарнизона, а также (до 1661 г.) выполнять роль переводчиков, сборщиков налогов и лицензиатов по торговле замшей, которая являлась одной из основных статей экономики острова. Помимо такой смеси духовного и мирского, целостности их деятельности мешал тот факт, что никто из священников не задерживался на острове больше чем на 11 лет, а некоторые пребывали там всего 2–3 года. Если одни губернаторы оказывали поддержку миссионерской работе, то другие — не только Николас Вербург — были настроены к ней откровенно критично. Учитывая все вышесказанное, можно только поставить в заслугу священникам и учителям, что они добились того, что было в их силах. Священник, утверждавший, будто он один привел более 5 тысяч взрослых жителей Формозы в лоно реформатской церкви, явно был не кем иным, как оптимистом; однако свидетельство иезуита де Маиллы, сделанное в 1715 г., показывает, что не все из принявших христианство местных жителей являлись «рисовыми христианами», как утверждали Вербург и другие враждебно настроенные критики, то есть объявили себя христианином ради материальных благ, а не по религиозным соображениям.

Когда в 1605 г. голландцы заняли место португальцев на Амбоине (Амбоне), они обнаружили, что миссионеры — иезуиты обратили здесь и на соседних островах более 16 тысяч местных жителей, хотя большинство аборигенов по-прежнему оставались или мусульманами, или анимистами.

Изгнав католических миссионеров, голландцы могли гарантировать, что те не вернутся обратно ни в открытую, ни тайно — чего им никогда не удавалось добиться на Цейлоне, в Малакке или Батавии. Лишившись духовного руководства, католики постепенно обращались в кальвинизм или переходили в ислам, хотя прошло много десятилетий, прежде чем они утвердились в своей новой вере. Преподобный Валентейн, служивший на этой группе островов между 1686 и 1712 гг., свидетельствовал, что к концу XVII столетия удалось добиться крайне незначительного прогресса «и жители Амбоины (Амбона) не имеют никакого представления об основах нашей религии». Он возлагал вину за подобное положение дел на власти в Батавии, которые требовали, чтобы обучение велось на верхнем, а не нижнем малайском диалекте, а также на частые переводы священников с места на место, что не давало им времени на приобретение глубоких знаний как по части языка, так и людей. Ставоринус, посетивший Амбон три четверти века спустя, дал еще более низкую оценку. Он обвинил местных священников в «повсеместной халатности и отсутствии рвения», добавив, что «неутешительные результаты» перемены религии среди жителей Амбона в целом оказались таковы, что «из слепых идолопоклонников они превратились в никчемных католиков, а затем в еще худших протестантов». Такая критика была явно несправедливой или, в любом случае, сильно преувеличенной, ведь именно в период правления компании жители Амбона прочно утвердились в кальвинизме, и процесс этот в XIX веке только усилился, что расширило пропасть между ними и их соплеменниками — мусульманами на других островах. Такая все больше и больше крепнувшая приверженность религии своих белых правителей постепенно порождала взаимопонимание между христианами Амбона и голландцами, что продолжилось и до наших дней, свидетельством чему стали тысячи жителей Амбона, которые нашли убежище в Нидерландах после обретения Индонезией независимости.

Положение кальвинистской церкви на Цейлоне (Шри-Ланке) некоторое время казалось более многообещающим, чем на Формозе (Тайване) и Амбоине (Амбоне), однако результат оказался весьма плачевным. Когда в 1658 г. голландцы окончательно изгнали португальцев с острова, они обнаружили там четверть миллиона аборигенов-католиков, большинство из которых проживало в королевстве Джафна — государстве, существовавшем на севере острова в 1215–1619 гг. В то время как часть их являлась «рисовыми христианами», которые без особых проблем приняли кальвинизм или обратились в буддизм и индуизм, неожиданно большое количество осталось верным своей религии — даже несмотря на депортацию всех португальских священников и юридические препоны, выставлявшиеся на пути публичного отправления их религиозных обрядов. Это ядро верующих начиная с 1687 г. и далее со временем выросло и усилилось благодаря самоотверженной деятельности отца Иосифа Вазы и его преемников из ораторианцев Гоа. За причинами присутствия католицизма на острове, вопреки всем гражданским и правовым притеснениям, которым подвергались его последователи — хотя они в течение XVIII в. проявлялись все реже и реже, — не нужно далеко ходить. Внешняя обрядность римской церкви оказалась поразительно схожей с ритуалами индуизма и буддизма, которые она стремилась заменить, — использование скульптур и икон, молитвы по четкам, культ святых и т. д. Поклонение, оказываемое индуистским брахманам (и буддийским бхикку[56]), вполне соответствовало почитанию римскими католиками сакраментальных и священнических атрибутов собственного духовенства. Что резко контрастировало с невыразительным статусом кальвинистских священников и «навещающих больных». Священно-магические элементы этих трех популярных религий давали их верующим ощущение духовной защищенности, которую был не способен — да и не имел намерения — дать им кальвинизм.

Голландская деятельность по обращению в свою веру была практически полностью направлена против католического сообщества, поскольку реформатские священники не обладали ни значительным количеством, ни достаточными знаниями об эффективной работе среди индуистов, буддистов или мусульман. Насколько я могу быть уверен, на Цейлоне (Шри-Ланке) никогда и ни в какие времена не проживало даже дюжины священников и очень немногие из них обладали способностью или склонностью к вдумчивому изучению местных диалектов и религий. Встречались среди них и исключения, как, например, преподобный Филипп Балдеус, выучивший тамильский, и преподобный Иоганн (Ян) Руэль, изучивший сингальский, однако их личная деятельность не могла хоть как-то повлиять на две глубоко укоренившиеся и состоявшиеся религии, индуизм и буддизм. Более того, чиновники компании, хотя часто и кровно заинтересованные в обращении католиков, которых считали потенциальной пятой колонной, как правило, очень неохотно вмешивались в буддийские и индуистские религиозные обряды и общественные церемонии, если только те не предполагали широкомасштабных процессий или других проявлений «идолопоклонничества» вблизи христианских церквей.

Поскольку подходящих священников, знавших тамильский или сингальский, было крайне трудно найти, а также удержать их на острове на протяжении какого-то времени, были основаны две семинарии по обучению местного духовенства. Первая из них, функционировавшая в Наллуре близ порта Джафнапатам с 1690 по 1723 г., предназначалась для направления священников в регион, где говорили на тамильском, тогда как вторая, действовавшая непосредственно в Коломбо ровно 100 лет (с 1696 по 1796 г.), предназначалась для районов острова, говорящих на сингальском. Очевидно, эти семинарии имели целью не только выпуск будущих священников, но и обучение школьных учителей, наставников в вере, переводчиков и клерков для службы в правительстве. В программу включался голландский и греческий языки, латынь и даже иврит, и барон Густав ван Имгоф, который являлся самым горячим сторонником семинарии в Коломбо за время своего губернаторства на Цейлоне (в 1736–1740 гг.) и который позднее основал менее долговечную семинарию в Батавии (1745–1755), приходил в восхищение от того, как свободно «эти маленькие смуглые ребятишки болтают на латыни и переводят с греческого». И хотя часть выпускников семинарий в итоге была рукоположена в сан, а некоторые впоследствии отправились в Нидерланды, где получили ученые степени по теологии, их оказалось не так много, как оптимистично предполагали основатели семинарий. Например, семинария в Батавии за 10 лет своего существования выпустила всего одного такого священника. Две цейлонские семинарии оказались более продуктивными, но по большей части в выпуске наставников, школьных учителей и правительственных клерков. Нескольких священников, в обучении которых они преуспели, едва хватало для службы в имеющихся голландских и бюргерских общинах, и семинарии не могли поставлять людей для миссионерской работы среди необращенных. Сингалы и тамилы, которые приняли кальвинизм, пошли на это в первую очередь потому, что в период правления компании только приверженцы реформированной христианской религии имели право занимать официальные посты. Во время английского завоевания острова несколько тысяч сингальских и тамильских номинальных кальвинистов отреклись от своей веры столь быстро и бесповоротно, как только прекратилась поддержка религии государством, что стало свидетельством того, что кальвинизм не оказал никакого реального или долгосрочного влияния на те религии, с которыми он безуспешно соперничал. Сегодня протестантские общины на острове являются следствием работы американских и европейских миссионеров в XIX в., и только самая незначительная часть верующих берет свое начало от «истинной реформированной христианской религии», которая господствовала в цейлонских владениях Нидерландов на протяжении целых полутора столетий.

Если роль кальвинизма как сподвижника великой торговой компании на Востоке трудно назвать вдохновляющей, то в равной степени это относится и к его участию в атлантической сфере деятельности Голландской Вест-Индской компании, которая распростерлась от Западной Африки до Американского материка. В Новой Голландии или Нидерландской Бразилии, с их шатким в основном положением с 1630 по 16 54 г., священникам приходилось соперничать не только с португальскими поселенцами-католиками, но также и с евреями, в значительных количествах эмигрировавшими туда из Европы. В Ресифи, так же как и в Батавии, высшие чиновники компании часто равнодушно относились к исполнению законов, дискриминировавших католиков и (в меньшей степени) евреев. В частности, принц Иоганн Мориц Нассау-Зигенский, который вполне успешно правил Пернамбуку с 1637 по 1644 г., взял за привычку игнорировать или увиливать от постоянных требований местных синодов, чтобы он строго запретил публичное отправление «папистских суеверий и идолопоклонничества». В этом его поддерживало большинство директоров на родине, которые точно так же «предпочли набожности выгоду», хотя среди них имелись и непримиримые кальвинисты. Кальвинистские священники обнаружили, что в Южной Америке, как и в Азии, где местные власти проявляли к ним некоторую терпимость, они не в состоянии на равных условиях конкурировать с «католическими попами». За 24 года существования Нидерландской Бразилии обращенные в кальвинизм католики встречались столь же редко, сколь куры с зубами. Что еще больше усугубляло — с точки зрения реформатских священников — положение, так это то, что многие голландцы, женатые на местных португалках, бросали свою религию, чтобы оказаться в объятиях веры собственных жен. То же самое происходило при недолговечной голландской оккупации Луанды и Бенгелы в Анголе в 1641–1648 гг.

В своих усилиях создать кальвинистские общины среди необращенных американских индейцев миссионеры добились больших успехов, будь то говорившие на тупи племена или каннибалы, говорившие на тапуа. Причина была предположительно та же самая, что и в случае охотников за головами с Формозы[57], — отсутствие соперничества со стороны «старейшей» религии. Нескольких из этих молодых дикарей отправили в Нидерланды для обучения, а в 1641 г. в Энкхёйзене издали кальвинистский катехизис на языке тупи для распространения религии среди новообращенных индейцев Бразилии. К несчастью, не сохранилось ни одного экземпляра, а проект по переводу Библии на тупи так и не был воплощен в жизнь. Несколько обученных в Голландии тапуа по возвращении в Бразилию снова вернулись к своему первобытному состоянию, однако у них сохранились воспоминания и некоторые симпатии к тому, чему они научились. Португальские миссионеры-иезуиты, посетившие индейские поселения в глубине страны вскоре после окончательного изгнания оттуда голландцев, пришли в ужас, обнаружив, что «множество местных жителей оказались кальвинистами и лютеранами, словно они были уроженцами Англии или Германии». Падре Антонио Виэйра из иезуитского Общества Христа и его коллеги вскоре уничтожили все следы протестантизма, которые в противном случае могли бы сохраняться во внутренних районах Северо-Восточной Бразилии столь же долго, как и на Формозе (Тайване).

Обстоятельства существования голландской реформатской церкви в Новых Нидерландах (в 1624–1664 гг.) в ряде случаев проявляли те же самые черты, которые были характерны для ее деятельности в Восточных и Западных Индиях. Подыскать священников — добровольцев для службы в этой далекой и довольно негостеприимной земле было не менее трудно. Heeren XIX также добились, чтобы церковь в Северной Америке находилась в прямом подчинении гражданской власти, хотя в итоге это имело благотворный эффект. Паписты в этом регионе не представляли угрозы, поскольку имелись лишь кратковременные контакты с миссионерами-иезуитами во Французской Канаде. Кальвинистские священники тратили большую часть времени и энергии на борьбу с присутствием протестантских инакомыслящих и (после 1654 г.) евреев, чем на заведомо неблагодарное занятие по обращению краснокожих. «Мы мало что можем сообщить об обращении здешних язычников-индейцев, — писали два священника из Новых Нидерландов в 1657 г., — и не видим способа для исполнения этой задачи, пока они превосходят наших людей силой и количеством и не поддаются какому-либо приобщению к цивилизации. А также пока наши люди не подадут им лучший пример, нежели то, что они делали до сих пор». Питер Стёйвесант (1612–1672), последний голландский губернатор колонии (с 1647 по 1664 г.), будучи ревностным кальвинистом, в большинстве случаев поддерживал усилия местных священников по запрету или полному подавлению всех форм религиозного инакомыслия, однако директора обладали более широкими взглядами. Они велели ему (в апреле 1663 г.), чтобы он не был слишком суров с протестантскими инакомыслящими, поскольку это может неблагоприятно отразиться на колонии, препятствуя иммиграции и вынуждая уже проживающих там людей уезжать. Ему следовало смотреть сквозь пальцы на некальвинистов, отправляющих собственные обряды богослужения, — при условии, что они делают это сдержанно и не вызывают раздражения у своих соседей-ортодоксов. Религиозная терпимость, напоминали Heeren XIX своему губернатору, в значительной мере способствовала процветанию Амстердама, и они считали, что это будет в равной степени выгодно и для Новой Голландии. Это не являлось единичным примером веротерпимости, поскольку и Heeren XIX, и бургомистры Амстердама неоднократно вмешивались в события, дабы защитить лютеран, меннонитов, квакеров и иудеев от чрезмерно ортодоксальных фанатиков из числа кальвинистских священников в колонии и их сторонников в синодах и классисах на родине.

Что касается прогресса — или, скорее, его отсутствия — в распространении кальвинизма в Суринаме и в голландских колониях в Западных Индиях в XVII и XVIII вв., то о нем, пожалуй, чем меньше сказано, тем лучше. Суринам с гуманитарной точки зрения, несомненно, стал позорным пятном Голландской тропической империи, и садистские зверства, упрямый эгоизм и близорукая алчность нескольких поколений плантаторов и их надсмотрщиков сделали распространение любой формы христианства невероятно сложным. Как отмечал в XVIII в. один из губернаторов Суринама: «Обращение так называемых христиан в колонии должно быть похоронено до того, как появится хоть какая-то надежда на обращение язычников». Здесь, как и повсюду, имелось несколько единичных священников, которые исполняли свой долг, и протестантских инакомыслящих, известных как лабадисты, исповедовавших своего рода христианский коммунизм, и гернгутеров, являвшихся ответвлением «Моравских братьев»[58] или «Братского единения», работавших здесь в различные периоды времени, однако тропические болезни и в той или иной степени скрытая враждебность плантаторов не позволили им добиться результатов, соизмеримых с их самоотверженными усилиями. По схожим причинам и католические миссионеры, которые действовали в Суринаме в течение нескольких лет (в 1683–1686 гг.), не достигли долгосрочных результатов, прежде чем умерли от лихорадки, и их миссия была восстановлена лишь в 1786 г. Однако не следует забывать, что Суринам предоставил убежище такой влиятельной еврейской общине, как сефарды, которая была создана здесь во второй половине XVII в. и в ближайшие 100 лет достигла значительного процветания.

Роль кальвинизма в африканских владениях Вест-Индской компании точно так же может быть описана в нескольких строках. В начале XVII в. в голландские форты и торговые фактории на Золотом Берегу отправили несколько священников с двойной задачей — удовлетворять духовные потребности голландских торговцев слоновой костью и черной краской и обращать язычников-негров. Они никогда не проявляли особого усердия и, как только смогли, вернулись домой, обескураженные смертоносным климатом и тяжелыми условиями жизни. Начиная примерно с 1645 г. и далее невозможно было найти ни одного добровольца-священника для службы в Западной Африке, и поэтому голландская реформатская церковь оказалась представленной там парой внештатных священников (которым иногда даровалась честь носить титул «пастор») в трех основных фортах — в Элмине, Нассау и Аксиме. Эти священники регулярно проводили утреннюю и вечернюю молитвы, а дважды в неделю читали для голландских поселенцев Священное Писание или проповедь. По всей видимости, таков был объем их обязанностей, и они, похоже, даже не пытались заниматься какой-либо миссионерской работой.

Примечательным исключением из этого общего правила стал чистокровный негр-священник, преподобный Якобус Элиза Йоаннес Капитейн. В 1728 г. его, рожденного в рабстве одиннадцатилетнего мальчика, забрали в Голландию, где он автоматически стал свободным человеком. Бывший хозяин Капитейна вместе со своими влиятельными друзьями оплатил его обучение в Лейденском университете. В 1742 г. Капитейн окончил университет, защитив диссертацию на латыни, в которой, основываясь на Священном Писании, отстаивал законность рабовладения. Работа эта выдержала несколько изданий на латыни и голландском и стала часто цитируемой апологетами рабовладения и работорговли. В том же самом году Капитейн был рукоположен классисом Амстердама в сан священника и отправлен директорами WIC в Элмину. Поначалу его хорошо приняли как голландские поселенцы, так и его соотечественники, однако вскоре он столкнулся с трудностями. Капитейн докладывал, что его курсы катехизиса посещает крайне мало европейцев, «поскольку в большинстве своем они католики или лютеране, а реформаты постоянно слишком заняты своими повседневными делами» — наблюдение, позволяющее объяснить провал кальвинизма также и в остальных регионах тропического мира. Также Капитейн открыл школу для негров и мулатов и перевел «Отче наш» и «Двенадцать заповедей» на местный язык. Некоторые европейцы в общении с ним проявляли предубеждение к цвету его кожи, однако его поддерживал сам губернатор, и ему удалось жениться на голландской девушке из Утрехта — после того как мимолетный роман с некрещеной молодой африканкой грозил перерасти в серьезный скандал. Видимо, обескураженный ничтожными результатами своих трудов на «виноградниках Господних» — как среди черных, так и белых, — Капитейн пренебрег служением Богу в пользу мамоны и, после нескольких неудачных торговых рискованных предприятий, умер 1 февраля 1747 г. полным банкротом. Больше эксперимент по обучению других священников-негров не повторялся.

Из вышесказанного читателю должно быть ясно, что кальвинизм мало или вовсе не оказал влияния на жителей тропических земель, где он проповедовался в XVII и XVIII столетиях. Всякий раз, когда имелась действующая религия — такая, как ислам в Индонезии, индуизм в Индии, буддизм на Цейлоне или католицизм в местах, заселенных португальцами, — кальвинизм, как только лишался государственной поддержки своего вероучения, больше не мог оказывать длительного влияния. На самом деле значение кальвинизма на Востоке оказалось, по сути, отрицательным. Как и у предшествовавшего ему воинствующего католицизма, пережившего все испытания в муссонной Азии, внедрение кальвинизма в основном послужило лишь укреплению и расширению влияния ислама в регионах, где сталкивались Крест и Полумесяц.

Проникновение ислама на Индонезийский архипелаг значительно усилилось в XVI в., как реакция на воинствующий католицизм, распространявшийся португальцами со своих опорных пунктов в Малакке и на Молуккских островах, хотя только на Амбоне и островах Солор незваные европейские гости добились некоторого успеха. Для уже принявших ислам индонезийцев голландцы-кальвинисты были ничуть не меньшими кафирами («неверными»), чем португальцы-паписты. Уверенный рост голландского могущества после основания Батавии и последовательных завоеваний Молуккских островов, Макасара, Бантама и, наконец, Матарама встревожили индонезийских правителей и многих их подданных значительно сильнее, чем относительно ограниченные достижения португальцев. Тревога эта заставила их укрепить уже имевшиеся связи с мусульманскими правителями Индии и Священной земли Мекки, в основном через королевство Ачин (Ачех), а также Бантам, до того как последний в 1684 г. был захвачен голландцами. Как в Марокко дервиши-марабуты вдохновляли, организовывали и руководили отпором мусульман португальским захватчикам в XVI столетии, точно так же мавры — паписты Индонезии стояли за каждой попыткой сопротивления властям голландской компании, которому они стремились придать характер джихада — «священной войны». Многие из этих исламских деятелей имели арабское, индийское или персидское происхождение, но остальные были индонезийцами, совершившими паломничество в Мекку или получившими образование в фанатичном мусульманском королевстве Ачин (Ачех), которое считалось процветающим центром исламского образования. Хотя военно-морские и сухопутные силы Голландской Ост-Индской компании, которым в значительной степени помогали раздоры среди индонезийских лидеров, в конце концов победили основных мусульманских правителей — за исключением короля Ачина, — ислам по-прежнему продолжал расширять и усиливать свое присутствие среди индонезийских придворных кругов и простого народа.