Глава 4 Море открытое и море внутреннее

Когда Питер де ла Кур опубликовал в 1662 г. свои знаменитые «Интересы Голландии», он озаглавил одну из своих самых коротких и убедительных глав «Более всего война, и главным образом на море, является наиболее разорительной (а мир весьма выгодным) для Голландии». Ежемесячное издание «Голландский Меркурий» в редакционной статье от февраля того же года отмечало, что «в Соединенных провинциях полно состоятельных правителей и жителей, повсеместно страдающих от всех войн, пиратства и использования военной силы», которые с огромной радостью узнали о том, что король Франции готов подписать с ними новый мирный договор. Как правители страны, чьи купцы бороздили семь морей от Архангельска до мыса Доброй Надежды и от Нового Амстердама до Нагасаки, Генеральные штаты, естественно, теоретически дорожили миром, тем не менее большую часть XVII в. они обнаруживали себя участниками войн в том или ином регионе мира. Возможно, с подписанием в 1648 г. Мюнстерского договора они полагали, что в будущем могут рассчитывать на длительный период времени, когда Соединенные провинции Северных Нидерландов могли бы находиться в мире со всем светом, но вскоре их вывели из этого заблуждения. «Нашу страну здесь ненавидят лютой ненавистью», — писал из Мехелена корреспондент Яна де Витта в декабре 1652 г., вскоре после того, как разразилась неудачная война с Англией (1-я Англо-голландская война 1652–1653 гг.). Почти три года спустя Рейклоф ван Гуне, только что вернувшийся в Амстердам из Батавии, сообщил Heeren XVII: «Здесь, во всех Индиях, нет никого, кто желал бы нам добра; помимо этого, нас смертельно ненавидят все страны… поэтому, по моему мнению, рано или поздно нас рассудит война».

И в самом деле, после заключения Мюнстерского договора Голландская республика целую декаду находилась в положении тревожной дипломатической изоляции. Единственным ее европейским союзником оставалась Дания и, помимо папистской Португалии, протестантской Англии и мусульманского Макасара[33], еще многие страны с завистью или беспокойством следили за преуспеванием Голландии в торговле и заморской экспансии. Купцы-олигархи Голландии и Зеландии могли заявлять о своем миролюбии, и де ла Кур взывал именно к таким уже новообращенным, ратуя за поддержание мира — практически любой ценой — с такими могущественными державами, как Англия и Франция. «Англичане собираются напасть на гору золота; мы — на гору железа», — с мрачным предчувствием написал великий пенсионарий Голландии накануне 1-й Англо-голландской войны. Однако, если «пожиратели сыра», как их презрительно окрестили иностранцы, с неохотой брались за оружие ради собственной защиты, когда на них напала Англия в 1652 и 1664 гг. и Франция вместе с Англией в 1672 г., они не колебались предпринимать агрессивные действия в другое время и в других местах, если это их устраивало. Более того, даже когда Генеральные штаты, штатгальтеры и директора Вест- и Ост-Индской компаний, в интересах государства или торговли, были склонны к миролюбию, из этого вовсе не следовало, что их подчиненные в Индиях приняли бы во внимание миротворческие предписания своих руководителей. Те люди, которые попали под их удары, согласились бы с португальским хроникером XVIII в., написавшим следующее: «Похоже, Марс, после того как он побродил по планете, в конце концов обосновался в Голландии».

Пример того, как приобретения колониальной империи затруднили для купцов-олигархов Соединенных провинций выбор между войной и миром, представлен превратностями их отношений с Португалией в первые три десятилетия после того, как эта страна порвала с зависимостью от кастильской (испанской) короны. Когда в декабре 1640 г. герцог Браганса был провозглашен королем Жуаном IV Португальским, Испания все еще оставалась заклятым врагом голландцев; и штатгальтер, и Генеральные штаты были готовы к сотрудничеству с новым союзником, который осуществил масштабный отток военной силы с фронта во Фландрии. Некоторые из амстердамских торговцев также приветствовали перспективу увеличения торговли с самой Португалией, особенно солью из Сетубала, что в Западной Португалии, столь необходимой для засола сельди. Но только не директора Вест- и Ост-Индской компаний, которые считали более выгодным продолжать свои завоевания в колониальном мире за счет Португалии, даже если с королем Жуаном IV было необходимо заключить перемирие в Европе. В меморандуме, представленном Heeren XVII Генеральным штатам в мае 1641 г., директора заявляли, что «достопочтенная компания значительно разрослась благодаря столкновениям с португальцами, вследствие чего сейчас она обладает монополией на большую часть торговли в Азии; что они рассчитывают на среднюю ежегодную прибыль между 7 и 10 миллионами; и что если им позволят продолжать в том же духе, вышеуказанный доход будет с каждым годом только увеличиваться». Более того, они соглашались, что, если сейчас прекратить боевые действия с португальцами, то последние вскоре обретут второе дыхание и снова станут опасными соперниками в азиатской торговле. В таком случае нежелательный спад собственной торговли компании повлек бы за собой значительное уменьшение объемов ее кораблестроения и служб снабжения, лишая таким образом Соединенные провинции «множества мощных боевых кораблей». Тысячи моряков и других работников лишились бы средств к существованию, и произошло бы резкое сокращение доходов от импорта и налогов, выплачиваемых компанией. Heeren XVII утверждали, что, если Генеральные штаты так настаивали на заключении перемирия с португальской короной в Европе, то Восточные Индии должны быть — явно или неявно — исключены из него, как это было во время двенадцатилетнего перемирия 1609–1621 гг.

По тем же причинам генерал-губернатор Антони ван Димен и его советники в Батавии выказали величайшее нежелание к заключению перемирия с португальцами в Азии. Они отвергли предварительные инициативы португальского вице-короля Гоа и на протяжении трех лет умудрялись уклоняться — под тем или иным предлогом — от полной реализации десятилетнего перемирия, заключенного в Гааге в июне 1641 г. Отношение чиновников Голландской Ост-Индской компании к португальским претензиям в Азии, обоснованным или нет, отражено в письме английского резидента в Коломбо, касающемся спора о границах на Цейлоне между двумя странами после запоздалого оглашения перемирия в ноябре 1644 г.: «Вице-король отправил посла в Галле, чтобы, согласно договоренностям между королем Португалии и Генеральными штатами Нидерландов, потребовать возвращения Негомбо, но Мацуйкер, генерал-губернатор Голландской компании, прямо заявил послу, что они действительно получили приказ Генеральных штатов и принца Оранского передать Негомбо португальцам, но подчиняются они не принцу и Генеральным штатам, а компании, от которой (как они сказали) подобных указаний не поступало; а получи они такой приказ от своей компании, то сдадут Негомбо, только если их вынудят сделать это силой. И посол вернулся назад несолоно хлебавши».

Директора Вест-Индской компании, которые поначалу приветствовали известия о разрыве Португалии с Испанией в 1640 г., быстро перешли на точку зрения Heeren XVII, направленную против лузитано (португало) — голландского перемирия в тропиках. В случае отказа от заключения прочного мира, который позволил бы им укрепить и развить с трудом удерживаемую колонию Пернамбуку, Heeren XIX посчитали, что для них было бы лучше продолжать агрессию против непрочных португальских владений в Бразилии и Западной Африке. Когда Генеральные штаты, под давлением штатгальтера и французского посла, решили принять предложение португальцев о десятилетнем перемирии «за пределами границ» так же, как и в Европе, Heeren XIX уже приказали своему губернатору Пернамбуку захватить как можно больше португальских территорий до того, как грядущее перемирие вступит в силу. Они настаивали на своей позиции вопреки возражениям Генеральных штатов и тем самым дали возможность графу Иоганну Морицу организовать завоевание Анголы и Сан-Томе в Африке и Мараньяна в Бразилии в тот момент, когда португальцы считали себя в безопасности от дальнейшей агрессии голландцев.

Беспечно не обращая внимания на то, что своими захватами они сами спровоцировали — с моральной, если не с юридической точки зрения — португальцев, Heeren XIX отозвали прославленного Иоганна Морица и сократили свои бразильские гарнизоны, после того как в июле 1642 г. запоздало объявили о перемирии. Что побудило португальцев Пернамбуку поднять в июне 1645 г. против захватчиков-еретиков восстание, которое поддержала — поначалу тайно, а потом и открыто — метрополия. Когда известия об этом достигли Соединенных провинций, Heeren XIX, естественно, призывали, чтобы Генеральные штаты и Ост-Индская компания снова начали военные действия против Португалии в Европе и Азии, просьбы об этом они возобновили после потери Анголы и Бенгелы в 1648 г. Генеральные штаты колебались, мнения разделились — в значительной степени из-за давления их французских союзников и амстердамских торговцев, занятых прибыльной торговлей солью с Португалией. Точно так же на некоторое время разделились мнения и среди Heeren XVII, однако их страсть к экономии оказалась сильнее воинственности, и они позволили перемирию длиться и дальше, до истечения его срока в 1652 г. И даже тогда они возобновили военные действия с великой неохотой, поставив Генеральные штаты в известность, что поступили так «только по настоянию и из-за давления государства, а не из целей защиты, не говоря уже о собственном желании или личной заинтересованности». Такой резкий поворот от их собственных позиций двенадцатилетней давности, когда они яростно протестовали против распространения перемирия на Азию, объясняется тем фактом, что, вопреки их страхам 1641 г., за годы перемирия португальская торговля в Азии не возродилась в сколь-нибудь значительных масштабах и, следовательно, не оказала неблагоприятного влияния на их коммерческое превосходство на Индийском океане.

К концу 1646 г. стало очевидно, что наполовину обанкротившаяся WIC совершенно не способна справиться с восстанием в Пернамбуку и что Генеральным штатам придется оказать ей серьезную помощь деньгами, людьми и кораблями. После долгих и мучительных переговоров в 1647–1648 гг.

Голландия и Амстердам в конечном счете согласились помочь WIC в обмен на неохотное согласие Зеландии заключить мир с Испанией, однако в 1649 г. между провинциями снова разразился кризис, когда стало ясно, что компании понадобится и дальнейшая помощь. В связи с этим Генеральные штаты решили отправить флот для блокады устья реки Тахо (Тежу), дабы вынудить короля Жозе IV согласиться с требованиями о возвращении всего того, что WIC потеряла в Бразилии и Анголе. Зеландия отказалась ратифицировать подписанный с Данией в октябре 1649 г. Договор выкупа, в котором Амстердам был особенно заинтересован из-за торговли через Зунд (Эресунн), пока Голландия не согласится выполнять решения Генеральных штатов. Голландия же, подстрекаемая Амстердамом, отказалась предоставлять деньги и корабли на планировавшуюся в Португалию экспедицию до тех пор, пока Зеландия сначала не ратифицирует договор с Данией. Только к марту 1651 г. Зеландия с неохотой пошла на это; и тогда Голландия отказалась выплачивать свою долю, пока все остальные провинции не внесут свой вклад и не выплатят задолженности по субсидиям WIC с 1630 г.! Этого они не могли выполнить, а разразившаяся в мае 1652 г. война с Англией сделала дальнейшие решительные действия против Лиссабона или Бразилии невозможными.

Через три года после потери в 1654 г. Пернамбуку Генеральные штаты наконец вынудили Голландию отправить флот для блокады устья Тахо (Тежу) и принудить португальцев к повиновению, однако английское и французское дипломатическое вмешательство на стороне Португалии вскоре предоставило Голландии долгожданный предлог для возобновления своей оппозиции войне и для того, чтобы настоять на продолжении переговоров с представителем Португалии в Гааге в 1658 г. Пренебрегая постановлениями Утрехтского собора о том, что все подобные решения должны приниматься единогласно, депутаты от Голландии под руководством Яна де Витта протолкнули через Генеральные штаты мирный договор с Португалией, несмотря на яростное сопротивление Зеландии и помехи, чинимые в 1661–1662 гг. Гелдерландом и Гронингеном.

Отношение Голландии, а более всего Амстердама к португало-бразильской проблеме в 1641–1661 гг., ясно показывает подробный отчет Джорджа Даунинга, составленный для своего правительства в 1664 г.: «Вы обладаете безграничным преимуществом по сравнению с той формой правления — столь сильно раздробленной и разобщенной, — которая существует в этой стране; и хотя остальные провинции отдают свои голоса Голландии, тем не менее нет ничего более несомненного и определенного, чем то, что Голландии следует ожидать, что именно ей придется нести все бремя. Даже Зеландия мало что может сделать, поскольку она крайне бедна, а что до остальных провинций, то они либо ни на что не способны, либо попросту не имеют желания». 14 годами ранее португальский посланник в Гааге, информируя свое правительство, изрек ту же истину, только еще точнее: «Если Голландия желает мира, то, чтобы его обеспечить, этого больше чем достаточно; для этого хватит одобрения одного лишь Амстердама». Пока вся Голландская республика терпела и пока музыку оплачивал Амстердам, правители-олигархи считали себя вправе эту самую музыку и заказывать.

Совершенно очевидно, что правящие сословия Голландии и Амстердама в своем неприятии войны руководствовались больше экономическими соображениями, чем исключительно пацифистскими принципами, что можно видеть по тем силовым методам, которые они применяли всякий раз, когда считали, что их «домашней торговле» на Балтике угрожала та или иная северная держава. Резко контрастирует с их нежеланием посылать флот для блокады устья реки Тахо (Тежу) в 1645–1661 гг. то, что в тот же период времени Амстердам стал движущей силой отправки нескольких голландских флотов в Зунд (Эресунн). Эти военно-морские силы могли быть использованы для воздействия поочередно на Данию и Швецию, если какая-то из этих стран вдруг вознамерится закрыть Зунд или наложить на проходящие проливом голландские суда более высокие пошлины, чем желали платить их владельцы. А поскольку это была эпоха шведских имперских амбиций, то после 1650 г. эта страна обычно являлась действительным или потенциальным противником. Когда король Карл X Шведский в беседе с голландским посланником как-то пригрозил закрыть Балтику для голландского судоходства, Конрад (Кунрад) ван Бёнинген остроумно ответил, что видел деревянные ключи от Зунда, которые стоят на рейде Амстердама. В 1645 г. предприимчивые судовладельцы Амстердама снабжали боевыми кораблями как Данию, так и Швецию — для ведения войны, разразившейся тогда между двумя королевствами; а поскольку Швеция становилась сильнее, а Дания слабела, голландские военно-морские силы использовались для поддержки последней сначала в 1658–1660 гг. и еще раз в 1675–1678 гг.

Как самые крупные в мире морские перевозчики на протяжении целого столетия, голландцы давно заявили о своих претензиях на «открытое море». 15 марта 1608 г. штаты провинции Голландия приняли секретную резолюцию, что они «ни целиком, ни частично, ни прямо, ни косвенно не откажутся и не отрекутся от принципа открытого моря, повсюду и во всех частях света». Со временем они вынудили Генеральные штаты принять ту же точку зрения, и эта инстанция в 1645 г. торжественно подтвердила, что «существование, благополучие и доброе имя государства заключается в судоходстве и морской торговле». И не могло быть ничего проще, чем приумножить такие претензии общественным и личным осознанием того, что граждане Голландской республики должны стремиться преодолеть любые ограничения в отношении свободного судоходства, сохранять за собой право плавать во всех морях, ловить рыбу у всех берегов, торговать со всеми странами, защищать права нейтральных государств во время войны и как можно сильнее сузить понятие контрабанды.

Подобные претензии далеко не всегда совпадали с запросами других стран, и отсюда возникали споры с Данией по поводу пошлин за проход через Зунд (Эресунн) и с Англией по поводу большого рыбного промысла и претензий англичан на суверенитет над узкими морями[34]. Однако, как правило, самые ожесточенные споры возникали по поводу прав нейтрального судоходства и определения контрабанды. Голландцы отстаивали принцип «свободное судно, свободные грузы», по которому грузы нейтральных судов освобождались от захвата или задержания воюющими сторонами, за исключением перевозящих контрабандное оружие и военные припасы. «Контрабанда» являлась довольно расплывчатым термином, и в договорах с другими морскими державами начиная с 1646 г. и далее Генеральные штаты старались как можно сильнее сузить определение контрабанды и исключить из него продовольствие, металлы, корабельные припасы и прочие товары, которые также могли рассматриваться в качестве потенциальных военных грузов. Они также прилагали усилия по ограничению права обыска и просмотра судовых документов и по запрету досмотра груза, если документы были в порядке. Для защиты своего торгового судоходства от иностранных военных кораблей в европейских водах голландцы широко использовали конвои, особенно в средиземноморской и балтийской торговле. Также они отправляли корабли навстречу возвращающимся домой флотам Вест- и Ост-Индской компаний — в Ла-Манш или к Шетландским островам и к острову Фер-Айл (между Оркнейскими и Шетландскими островами).

Вряд ли стоит повторять, что, отстаивая свободу международной торговли в целом и открытость морей в частности, торговцы-олигархи Голландии и Зеландии руководствовались в основном — если вообще не исключительно — собственными интересами. Они были убеждены, и, как показал XVII век, не совсем безосновательно, что всегда смогут обеспечить себе львиную долю европейских коммерческих перевозок при равных для всех условиях. Такое убеждение разделялось многими из их конкурентов, особенно английских, которые большую часть того периода времени пребывали в уверенности, что голландцы всегда собьют их цену в любом месте, где обе страны торгуют на равных условиях. Как Кларендон писал в 1661 г. из Гааги Даунингу, «Его Величество, наш Король, никогда не должен смиряться с тем, что голландцам следует пользоваться равными с ним привилегиями в торговле».

Однако голландцы без колебаний забывали о своих принципах свободной торговли, когда это их устраивало или если они считали, что могут установить доходную монополию. Как вполне справедливо отметил накануне 2-й Англо-голландской войны (1665–1667) Даунинг: «В британских водах море считается открытым, но у берегов Африки или в Восточных Индиях оно внутреннее». Он мог бы еще добавить, что у голландцев внутреннее море имелось и гораздо ближе к их дому. Они держали устье Шельды закрытым для иностранных судов еще со времен Мюнстерского договора 1648 г. — из опасений, что Антверпен мог снова обрести свое былое морское могущество за счет Амстердама. Во время безуспешных переговоров насчет англо-голландского союза в 1650 г. голландцы предложили «чтобы все вражеские грузы, обнаруженные на дружественных судах, не арестовывались, а дружественные грузы, обнаруженные на вражеских судах, должны считаться трофеями… они сделали бы исключение только для товаров, принадлежащих Португалии и перевозимых из Европы в Азию, Африку и Америку или в противоположном направлении, поскольку для этих перевозок издавна использовались английские суда». Типичный пример желания иметь пирог и съесть его. Но где голландцы с готовностью забывали о своих принципах свободной торговли и показывали себя полностью поглощенными получением прибыли монополистами, так это в морях, контролировавшихся их Ост-Индской компанией, «великой и ужасной».

^{Карта 3. Индонезийский архипелаг и прилегающие регионы.}

Слово «контролировавшихся» является здесь ключевым; хотя сфера деятельности VOC распростерлась от мыса Доброй Надежды до Японии, голландцы могли в течение какого-то промежутка времени осуществлять свою фактическую монополию только в некоторых конкретных регионах. Хороший обзор их положения на Востоке давали «Общие предписания», составленные Heeren XVII в 1650 г. для руководства генерал-губернаторов и советников в Батавии на острове Ява. Эти предписания заменили собой более ранние, от 1609, 1617 и 1632 г., и оставались в силе до самого конца могущества компании, хотя к 1795 г. большая часть их содержания уже перестала иметь особое практическое значение. Тем не менее они дают нам представление о побудительных мотивах директоров и о различиях, которые они делали между регионами, где компания могла использовать грубую силу и где следовало действовать в бархатных перчатках. Heeren XVII ясно осознавали, что торговая деятельность компании в Азии могла быть разделена на три категории. Во-первых, торговля в регионах, где VOC осуществляла неоспоримый территориальный контроль по праву уступки или завоевания. В 1650 г. такие места ограничивались несколькими мелкими островками в Молуккском архипелаге и немногими укрепленными торговыми поселениями вроде построенных в Батавии (остров Ява), в Малакке (Малайя), в Пуликате (Индия) и форте Зеландия (остров Формоза (Тайвань). Во-вторых, регионы, где VOC обладала эксклюзивными правами на торговлю благодаря монопольным контрактам, выторгованным (обычно с позиции силы) у местных правителей, таких как султан Тернате и вождь селения на Амбоне[35]. И в-третьих, торговля с восточными правителями «как на основе свободных торговых соглашений, так и на основе свободной торговли бок о бок с купцами всех других наций».

Следовало бы заметить, что, хотя первые две категории после 1650 г. были значительно расширены благодаря завоеванию компанией Макасара, побережий Цейлона и Малабарского берега Индостана, а также территориальным приобретениям в результате войн XVIII столетия на Яве, тем не менее третья категория, в отношении которой у компании не имелось возможностей сохранять торговую монополию, почти всегда являлась наиболее значительной. Даже в расцвете своего могущества единственными товарами, по которым VOC могла действительно удерживать монополию, были пряности, специи из мускатного ореха и сам мускат с Молуккских островов и корица с Цейлона. Во всем остальном — в перце, шелке, тканях, сахаре, кофе и чае — компании пришлось столкнуться с жесткой конкуренцией как с приобретением этих товаров в Азии, так и с их реализацией на европейских и азиатских рынках. Даже в Японии, где голландцы оказались единственными европейскими торговцами, допущенными в страну с 1639 по 1854 г., им пришлось конкурировать со значительно большим объемом китайской торговли, и им никогда не удавалось манипулировать рынком в Нагасаки так, как им хотелось. На какое-то время они могли монополизировать торговлю некоторыми специями, но им всегда приходилось соперничать с другими народами в приобретении индийских штучных товаров и тканей, которыми они расплачивались за специи — частично или полностью. Другими словами, торговля компании в данной области никогда не определялась одним лишь типом товара, но оперировала целым их множеством, часть из которого всегда находилась за пределами досягаемости ее монополии.

Heeren XVII подчеркивали настоятельную потребность удержания своей, уже имеющейся монополии на Молукках, и при необходимости силой оружия, однако они выступали против применения силы на «нейтральных территориях, принадлежащих независимым народам, где имеются законы и где мы не должны их устанавливать». Они напоминали своим служащим на Востоке, что в подобных местах они не имеют права «приводить вышеупомянутую торговлю в соответствие с нашими принципами и принуждать к этому такие народы силой-точно так же, как компания не может позволить другим странам устанавливать законы того, как следует торговать в местах, находящихся под ее собственной юрисдикцией». Далее предписания 1650 г. подчеркивали необходимость честного и вежливого обращения с обитателями Амбона, в то же время требуя от них точного выполнения контрактов по поставкам гвоздики. В жителях острова Формоза (Тайвань), «всегда являвшихся свободным народом, следует поддерживать лояльность компании посредством хорошего обращения и освобождения этих несчастных от слишком тяжелых пошлин». Благосклонность могущественных азиатских правителей, таких как сёгун Японии или персидский шах, должна подпитываться умиротворяющей и услужливой позицией служащих компании в этих странах. Особенно в Японии, где им предписывалось «предугадывать желания этой отважной, надменной и требовательной нации, дабы во всем ей угождать». По этой причине только «скромные, вежливые и дружелюбные» люди могли быть откомандированы в голландское представительство на Дэдзиму Нагасаки. Общий смысл этих инструкций был отражен в предписании, что «особое внимание следует обратить на ведение мирной торговли во всей Азии, которая поддерживает приготовление пищи на кухнях нашей родины».

Акцент на мирной торговле и на фактических или потенциальных прибылях служил постоянной темой переписки Heeren XVII, особенно когда войны, ведшиеся их служащими на Востоке, оказывались занятием дорогостоящим. В 1644 г. директора палаты Делфта возмутились тяжелыми потерями и расходами, понесенными в ходе кампаний в Малакке и на Цейлоне. Они отметили, что «торговцу приличествует вести себя честно, дабы развивать свои способности и отправлять из Азии в Нидерланды богатые грузы вместо того, чтобы вести дорогостоящие территориальные завоевания, которые больше к лицу коронованным особам и могущественным монархам, а не жадным до наживы купцам». Однако люди на местах часто имели иную точку зрения. Антони ван Димен со своим советом, провозглашая свое теоретическое согласие с мнением палаты Делфта, многозначительно добавил: «Существует огромная разница между общим и частным, между одним видом торговли и другим. На ежедневном опыте мы познали, что торговля компании в Азии не может существовать без территориальных завоеваний». Принимая такую воинственную позу, ван Димен вторил взглядам основателя форта Батавии, Яна Питерсзоона Куна, который в 1614 г. убеждал Heeren XVII: «Ваши Превосходительства по опыту должны знать, что торговля в Азии должна вестись и развиваться под защитой и при поддержке собственных вооруженных сил Ваших Превосходительств и что силы эти должны оплачиваться из прибыли от торговли, поэтому мы не можем ни торговать без войны, ни воевать без торговли». Точно так же Рейклоф ван Гуне в своем докладе от 1665 г. утверждал, что «христианские доктрины», которые директора внушали в своих предписаниях 1650 г., были неверно истолкованы враждебными азиатскими державами как признак слабости. Державы эти, говорил он, по сути завидовали морскому могуществу компании и стремились лишь к его уничтожению.

Когда произошли политические разногласия между Heeren XVII на родине и генерал-губернатором и его советом в Батавии, последний, естественно, получил преимущества, когда высшие посты в «Королеве восточных морей» занимали такие сильные личности, как Кун, ван Димен, Рейклоф ван Гуне и Спелман. Потребовалось примерно 18 месяцев или даже два года, чтобы получить ответ из Амстердама или Мидделбурга касательно действий, предпринятых в Батавии; и при таких обстоятельствах генерал-губернатору и его совету было относительно просто не считаться с указаниями Heeren XVII, если они того не желали. Преподобный Франсуа Валентейн (1666–1727) испытал это на себе, когда в 1706 г. вручил генеральному директору в Батавии письменный приказ Heeren XVII, на что сей чиновник заметил: «Директора на родине решают проблемы так, как им кажется лучше там; а мы поступаем так, как нам кажется лучше и целесообразнее здесь». Другими словами, голландский эквивалент испанского выражения «obedezco pero no cumplo» — «подчиняюсь, но не исполняю», с которым вице — короли Мексики и Перу откладывали в долгий ящик неудобные приказы из Мадрида. Власти Батавии обладали еще одним преимуществом в том, что примерно после 1650 г. очень немногие из директоров когда-либо служили в Азии или хотя бы проявляли особый интерес к политической ситуации там. Таким образом, они оказались более зависимы от советов и знаний своих заморских представителей, чем, например, португальская и испанская короны, чьи Индийские советы были в основном укомплектованы бывшими колониальными губернаторами и управляющими. Это помогает объяснить, почему директора, хоть временами и критиковали силовую политику, инициированную людьми с экспансионистскими взглядами, обычно заканчивали тем, что соглашались со свершившимся фактом или отправляли корабли, людей и деньги туда, куда их просили. Естественно, это проявлялось еще сильнее, когда подобная политика приносила ощутимые результаты, как когда Кун захватил Джакарту (в 1619 г.) или когда Спеелман оккупировал Бантам (в 1684 г.). Вместе с тем директора порой отклоняли решения своих подчиненных. Когда генерал-губернатор и его совет в Батавии в 1696–1703 гг. выступили за то, чтобы разрешить королю Канди свободную торговлю через порты восточного побережья Цейлона, Heeren XVII дали задний ход такой политике, которую также критиковал голландский губернатор в Коломбо, и в 1703 г. приказали закрыть все порты королевства для иностранных торговцев.

Следует еще раз подчеркнуть, что Heeren XVII далеко не всегда и не везде противились применению силы своими подчиненными на Востоке, а лишь только там, где, как они считали, было бы слишком дорого или сложно захватить и удерживать монополию посредством силы. Еще в 1614 г. они были решительно настроены защищать такую монополию на островах Пряностей (Молуккских) от всех пришельцев, будь то португальские, испанские, английские, китайские или индонезийские купцы. Они согласились с Куном, что в этом регионе в любом случае было бы безнадежно даже пытаться упрочить свое положение, просто «будучи доброжелательными и творя добро», и что необходимо «управлять туземцами железной рукой». Стоит признать, что поначалу они пришли в ужас оттого, что Кун фактически истребил жителей островов Банда в 1621 г., однако вскоре они восстановили свое душевное спокойствие и лишь мягко упрекнули его. Они — точнее, большинство из них, поскольку Heeren XVII не всегда были единодушны в своем мнении, — игнорировали совет одного из коллег Куна, которому не нравилась жестокость последнего и который считал, что менее суровыми методами можно было бы добиться лучших результатов. Лауренс Реаль и Стивен ван дер Хаген, ведущие представители подобной школы мировоззрения, утверждали, что компания не имела права принуждать туземцев Молуккских островов продавать свои пряности исключительно голландцам, если только те не снабжали их взамен необходимыми припасами продовольствия и одежды по приемлемым ценам. «Сами мы, — писал Реаль, — ввозим на Молукки недостаточно товара и не позволяем другим поставлять его в необходимых количествах. Местные жители не могут собирать гвоздики больше, поскольку высокие цены на ввозимый провиант вынуждают их вместо этого культивировать продовольственные культуры. Саго, которое прежде завозилось к ним с Явы за пятую часть его нынешней цены, теперь приходится импортировать из более далеких мест самим. Индийские ткани — часто плохого качества — им приходится покупать у нас по таким высоким ценам, что они не стоят того, чтобы ради них идти обрывать гвоздику (тяжелая и опасная работа). Более того, мы так поглощены погоней за прибылью, что никому не позволяем заработать хоть один гульден или пенни на нас».

Однако Кун и большинство Heeren XVII пришли к мнению, что голландцы имеют право монополизировать закупку гвоздики и мускатного ореха по ими же установленным ценам в обмен на «защиту», предоставляемую островитянам от португальцев и испанцев. Такая постановка вопроса просто игнорировала тот факт, что голландская монополия на пряности быстро стала более обременительной для островитян, чем при их испанских и португальских коллегах, — отчасти потому, что голландцы платили более низкие цены, а отчасти из-за того, что их монополия была более безжалостной и эффективно подкреплялась силой. Реаль и ван дер Хаген также возражали против карательных санкций, направленных на индонезийских вождей и старост деревень, их вынудили подписать невыгодные для них контракты, которые они не могли выполнить, даже если бы этого хотели. Они настаивали, что в долгосрочной перспективе голландцам лучше довольствоваться крупными продажами с невысокой прибылью, чем гнаться за жесткой репрессивной монополией, нацеленной на мелкий товарооборот и высокий доход. Более того, Реаль и ван дер Хаген, находясь на последней стадии подготовки к применению силы против своих английских конкурентов на Молукках, были не склонны к этому из боязни нежелательных последствий для англо-голландских отношений в Европе — вероятность, которая не беспокоила Куна. И наконец, Реаль и ван дер Хаген считали, что было бы несправедливо и недальновидно силой изгонять азиатских купцов, будь то китайских, малайских или яванских, с Молуккских островов. Несправедливо потому, что существующие контракты не оговаривали подобного изгнания, и недальновидно, поскольку такая политика могла привести островитян в объятия европейских конкурентов и усилить, вместо того чтобы разрушить, малайскую и японскую торговлю.

Хотя выдвинутые Реалем и ван дер Хагеном доводы нашли некоторую поддержку среди директоров, большинство Heeren XVII согласилось с продвигаемой Куном и Хендриком Браувером[36] агрессивной политикой. «Нет ничего в мире лучше из того, — писал Кун директорам, — что дает кому-то преимущественное право, чем подкрепляющие это право сила и могущество». Получив благословение компании (10 ноября 1617 г.) на то, чтобы силой воспрепятствовать яванским и другим азиатским купцам торговать на Молукках, Кун с удовлетворением выразил свою признательность и добавил: «Изучение природы и того, что свершалось всеми народами из века в век, для меня всегда было достаточно». Одной из причин, почему директора были готовы использовать силу на Молукках, тогда как они не решались делать этого в других местах, являлось то, что местные правители не обладали сколь-нибудь значимыми боевыми кораблями, а районы, где выращивались специи, располагались в основном на побережье островов и находились в зоне прямой досягаемости голландских военно-морских сил. Зависящие от ввоза риса, хлопчатобумажных тканей и других предметов первой необходимости с Явы, из Малайи и Индии, обитатели островов Пряностей находились не в том положении, чтобы предпринимать ответные меры против голландцев за их действительные или мнимые несправедливости, как, например, могущественные королевства на материковой части Азии. Более того, торговля специями долгое время расценивалась как первоочередная цель деятельности компании в Восточных Индиях и как действительный или потенциальный источник огромной прибыли. Вследствие чего Heeren XVII с энтузиазмом поддерживали — если только сами фактически не инициировали — агрессивные действия на Молукках, причем в то самое время, когда осуждали или запрещали ведение захватнических войн в других местах.

И даже при всем при этом, как и предвидели Реаль и ван дер Хаген, борьба за полный контроль над урожаем пряностей на Молукках растянулась на долгие годы и оказалась весьма дорогостоящей в отношении денег и людских потерь. К концу она подошла только в 1684 г., когда Малакка, Макасар и Бантам оказались в руках компании, а индонезийские судоходство и торговля были практически ликвидированы — с ужасными последствиями для экономики и условий жизни обитателей островов. В 1620-х гг. все коренное население группы островов Банда было либо истреблено, либо переселено на другие острова, чтобы служить там в качестве рабов или солдат. После того как в 1651 г. в западной части острова Серам вырезали 160 нидерландцев, включая нескольких женщин и детей, голландцы провели ряд карательных экспедиций, завершившихся насильственным переселением около 12 тысяч человек из родных деревень и их расселением на островах Амбон и Манипа. Монополия на пряности на Молукках подкреплялась так называемыми hongi-tochten — «дружескими визитами», периодическими экспедициями на вооруженных судах с утлегарем — cora-cora[37], которые под корень вырубали нелегальные гвоздичные плантации. Остается спорным, как много коммерческой прибыли принесла компании эта монополия на пряности, когда она на самом деле добилась ее. Если VOC получала большую прибыль от продажи некоторых пряностей в некоторых местах и в некоторое время, были и другие случаи, когда доход оказывался крайне мал или вовсе отсутствовал — и это не учитывая того факта, что расходы на поддержание монополии посредством флотов, фортов и гарнизонов в долгосрочной перспективе могли свести всю прибыль на нет. Это как раз то, что невозможно выяснить из-за запутанной системы бухгалтерской отчетности компании, которая не позволяла Heeren XVII точно подсчитывать действительные расходы компании до самых последних дней ее существования, однако такие предположения выглядят вполне правдоподобными.

^{Карта 4. Голландские завоевания в Западных Индиях и Бразилии.}

Взаимоотношения заморских властей Вест-Индской компании со своим руководством в Нидерландах довольно сильно отличались от превалирующих в их родственной компании, особенно после отзыва графа Иоганна Морица и вспышки восстания в Пернамбуку в Бразилии в 1644–1645 гг. Граф Мориц был в некотором роде фактическим законом самому себе, однако его преемники в Бразилии и других местах в большей степени находились под контролем Heeren XIX, чем он, — благодаря своему благородному происхождению и влиянию при дворе штатгальтера. После 1645 г. из-за задолженностей Heeren XIX и полной зависимости от субсидий государства WIC более чем на десятилетие стала чем-то вроде яблока раздора между соперничающими провинциями, Голландией и Зеландией. Даже после реорганизации в 1670 г. ее заморская деятельность, как на западном побережье Африки, так и в Карибском бассейне, более строго контролировалась из Нидерландов, чем это было в случае VOC, — отчасти потому, что здесь были не такие большие расстояния, а отчасти из-за того, что менее богатая Вест-Индская компания не могла позволить себе принять более жесткую и независимую линию поведения, как это часто делала ее богатая «сестра».

Но если торговцы-олигархи Нидерландов, а особенно из Амстердама, с неохотой поддерживали WIC в ее затянувшемся кризисе 1644–1661 гг., предпочитая уделять большее внимание торговле на Балтике и торговле солью из Сетубала, в других случаях они оказывали Heeren XIX более существенную помощь, если считали, что здесь затронуты интересы не только компании, но и всего государства. Безуспешные переговоры о перемирии с Испанией в 1629–1633 гг. были прерваны в основном из-за отказа Генеральных штатов вернуть (или обменять) завоевания WIC в Пернамбуку, хотя голландцы тогда владели лишь малой частью региона. В 1664 г., при подстрекательстве Амстердама Генеральные штаты санкционировали отправку средиземноморской эскадры вице-адмирала де Рейтера к берегам Гвинейского залива, дабы отвоевать форты WIC, захваченные Робертом Холмсом во время мира. Более столетия они не предпринимали подобных мер в Восточных Индиях, когда эскадра боевых кораблей государства была послана на помощь VOC в Малайском архипелаге.

Не колебались Генеральные штаты и поддерживать WIC на протяжении всего XVIII в. в ее бесконечных препирательствах с португальской короной по поводу доступа к некоторым регионам гвинейского побережья. После обнаружения золота в Минас-Жерайсе[38] (в 1695 г.) португальцы из Бразилии возобновили свою прежнюю торговлю с Нижней Гвинеей, основанную на обмене бразильского табака, рома и золота на рабов из Ардры[39] и Дагомеи[40]. Голландцы в Элмине[41] протестовали, что такая торговля нарушает монопольные права WIC, и, когда им удавалось, они заставляли португало-бразильские корабли работорговцев заходить в Элмину и платить пошлину WIC. Португальское правительство с завидным постоянством возмущалось таким поведением компании на протяжении всего XVIII в., однако в ответ на свои неоднократные протесты в Гааге оно не получило никакой сатисфакции, и единственное временное облегчение положения наступало только тогда, когда они высылали конвой боевых судов сопровождать португальских работорговцев.

В своих спорах с англичанами и португальцами по поводу морской монополии, на которую претендовали две голландские индийские компании в различных регионах мира, голландцы находились в некотором замешательстве, имея Гроция[42], своего главного защитника свободы мореходства, которого постоянно цитировали против их доводов. В 1612 г. Гроция самого направили в Англию, дабы разъяснить, почему голландцы имеют право не допускать англичан и других соперников на острова Пряностей. Его основным аргументом являлось то, что, хотя голландцы прибыли на Молукки в качестве мирных торговцев, их вынудили обороняться от португальцев и испанцев и укреплять свои позиции против последних посредством дорогостоящих гарнизонов и флотов. А поскольку они вели эту борьбу в одиночку, то имели полное право на всю прибыль, извлеченную из торговли специями, — не говоря уж о монопольных контрактах, которые они заключили с местными правителями. Нет необходимости говорить, что англичан не убедили подобные доводы — не в большей мере, чем португальцев, которые столетие спустя не согласились с законностью захвата Вест-Индской компанией их кораблей у побережья Гвинеи. Однако в конечном счете голландцы полагались не столько на свои весьма сомнительные аргументы, сколько на свои практические предпочтения:

Добрый старый закон прост:

Кто в силах — возьмет,

Кто сможет — удержит.

согласно которым столь успешно действовали Питерсзоон Кун, Антони ван Димен и Корнелис Спелман.

Из вышеприведенного ясно, что картина, нарисованная Питером де ла Куром и другими современными ему авторами, будто голландские торговцы-олигархи были исключительно мирными купцами, с великой неохотой бравшимися за оружие, требует значительных поправок. Мы уже видели, что начиная с 1648 г. и далее они, когда могли, обычно избегали военных действий с основными державами; но когда дело касалось более слабых — или, предположительно, более слабых — государств, таких как Португалия, Дания, Макасар или Тернате, история приобретала совсем другой характер. Голландцы не колеблясь принуждали другие стороны к точному соблюдению договоров и контрактов, даже там, где, как это часто случалось, такие договоренности были достигнуты с позиции силы. Нет необходимости добавлять, что подобным грешили не только голландцы, но и все их конкуренты — в большей или меньшей степени. Португальцы вели себя точно так же по отношению к мелким азиатским правителям, чье побережье оказалось открытым для их превосходящих военно-морских сил; а англо-португальское соглашение 1654 г., заложившее основы английского торгового господства в Португалии, было не чем иным, как диктатом, если это вообще можно считать соглашением.

Контракты и договоры, которые VOC заключала с мелкими индонезийскими правителями в течение почти 200 лет, следовали тому же сценарию. Судя по формулировкам, очевидно, что контракты эти составлялись голландцами, а индонезийский правитель должен был лишь поставить свою подпись в соответствующем месте. Они предоставляли голландцам обширную монополию — или исключительные права на торговлю в соответствующем регионе, обычно исключавшие деятельность здесь прочих иностранных купцов, хоть европейских, хоть азиатских. По ним разрешалось строить голландские форты и размещать гарнизоны там, где это считалось необходимым, а представители VOC часто наделялись правом вмешиваться во внутренние конфликты в качестве арбитров или посредников. Голландцы почти всегда контролировали отправление правосудия над своими соотечественниками, которые обвинялись в совершении преступлений и обычно имели право проводить расследование в отношении местных жителей, вовлеченных в разногласия с ними.

Разумеется, на таких условиях нельзя было торговаться с могущественными правителями государств континента в тех местах, где «вопрос состоял не столько в том, терпима ли компания с индийцами, сколько в том, терпят ли компанию индийцы», как заметил один критик в 1624 г. Однако даже в таких местах компания — как и португальцы с англичанами — часто умудрялась добиться экстерриториальных прав для своих представителей, как это было принято у азиатских правителей по отношению к купцам всех национальностей. Одним примечательным исключением в обычных договорных отношениях между европейскими и азиатскими державами является голландско-персидское соглашение о дружбе и торговле, подписанное в феврале 1631 г. в Гааге. Документ этот в качестве особого условия оговаривает, что с персидскими купцами в Нидерландах будут обращаться точно так же, как с голландскими гражданами, но кроме этого им даруют коммерческие и юридические привилегии, какими обладали англичане в Делфте и шотландцы в Вере. Возможно, столь щедрые соглашения были сделаны Генеральными штатами потому, что они знали, что у персов (иранцев) не имелось морского судоходства. А поскольку наземные пути в Европу преграждали враждебно настроенные к ним русские и турки, перспективы того, что какие-либо персидские купцы обоснуются в Нидерландах, казались весьма отдаленными. Как бы там ни было, VOC не обращала внимания на сей договор, который так и остался невостребованным.

Территориальная экспансия VOC ограничивалась Цейлоном (Шри-Ланкой), Южной Африкой и островом Ява. В других местах, например на Суматре и Сулавеси (Целебес), голландцы довольствовались доминирующим коммерческим положением, приобретенным посредством договоров или контрактов с султанами побережья, многие из которых стали их приспешниками или вассалами, чья власть, однако, на внутренние районы островов не распространялась. Первоначально голландцы вторглись на Цейлон (в 1638 г.), дабы оказать помощь Раджасингху II против португальцев и захватить все — или хотя бы часть — районы острова, где выращивалась корица. К тому времени, когда в 1658 г. военные действия завершились изгнанием португальцев, VOC уже контролировала прибрежные районы, а король Канди в конечном итоге лишился выхода к морю. Голландская колонизация Южной Африки оказалась некоторым образом уникальной в истории VOC, и она рассматривается в главе 9. Что же касается завоевания Явы, то оно началось с вынужденного вмешательства генерал-губернатора Мацуйкера в непрекращающиеся раздоры в государстве Матарам на стороне законного, но лишенного права на трон правителя в 1667 г. и завершилось установлением голландского владычества над всем островом столетием позже. Это завоевание не планировалось Heeren XVII, у которых вовсе не было желания превращать свою морскую торговую империю в территориальную. Но, подобно «торговцам сыром с Лиденхолл-стрит»[43] во времена Роберта Клайва и Уоррена Гастингса, они обнаружили себя втянутыми своими служащими в Батавии во внутренние раздоры яванских правителей, что закончилось именно таким превращением. Как писал Лауренс Реаль по другому случаю в 1614 г.: «Мы начали тянуть цепь, и одно звено повлекло за собой все остальные».

Хотя в XVIII столетии и Голландская компания на Яве, и Британская в Индии перестали представлять собой в первую очередь коммерческие структуры, а превратились в территориальные державы, в своих превращениях они явно отличались друг от друга. Тогда как британские военно-морские силы поддерживали и охраняли рост могущества своей Ост-Индской компании в Индии, военно-морские силы VOC и самой страны заметно ослабли за время борьбы за Яву. Возвращавшиеся домой голландские восточные «индийцы» везли, как всегда, богатый груз, состоявший больше из чая, кофе и фарфора, чем из пряностей и тканей, однако доминирование голландцев в малайских и индонезийских водах оказалось сильно подорванным в результате небывалого расцвета контрабанды и пиратства. Что, в свою очередь, во многом явилось результатом жесткой монополии, которую VOC стремилась установить в морях, на которые она заявила свои права.

Во многом, но не во всем. Потому что упадок военно-морских сил компании на Востоке некоторым образом являлся отражением ослабления военно-морских сил Соединенных провинций в Европе. Флот, с которым Михиел де Рейтер успешно противостоял объединенному англо-французскому флоту, был не более чем тенью своего предшественника веком раньше. Несмотря на потери, понесенные в европейских войнах второй половины XVII столетия, в 1699 г. голландская заморская торговля снова достигла высочайшего уровня пятидесятилетней давности, времен после заключения Мюнстерского договора. Однако в финальной борьбе против Людовика XIV, начавшейся в 1702 г. и завершившейся в 1713 г. подписанием Утрехтского мирного договора, Голландская республика переоценила свои силы. Она пожертвовала своими военно-морскими силами ради расходов на поддержку несоразмерно огромных военных усилий во Фландрии и на Иберийском полуострове. В частности, ошибочная политика английских и голландских государственных деятелей, направленная на принуждение Португалии присоединиться к Великому альянсу[44], дабы использовать Лиссабон в качестве военно-морской базы, втянула союзников в излишнее расширение военных действий. Такого перенапряжения сил оказалось достаточно, чтобы к 1713 г. заставить Англию принять французские предложения о мире, а Голландскую республику лишить статуса великой морской державы. В 1709 г. английское казначейство все еще могло занимать деньги под 6 процентов, тогда как Голландии приходилось платить все 9 процентов — по ставке, которая была выше любой другой, достигнутой со времен Олденбарневелта. Государственный долг Голландской республики, который в 1688 г. составлял 30 миллионов гульденов, возрос до 148 миллионов к концу Войны за испанское наследство.

Четыре континентальные провинции и вовсе не платили взносов на содержание военно-морского флота в 1706–1707 и 1711–1712 гг., и ограничивались лишь смехотворными суммами в другие годы, из-за чего остальные пять провинциальных адмиралтейств к 1713 г. глубоко погрязли в долгах. Задолженность эта побудила правителей-олигархов экономить на расходах на оборону, даже после того, как война закончилась и голландская заморская торговля стала оживать. Еще сильнее, чем прежде, они питали преданность идее достижения мира любой ценой и избегали каких-либо затрат, которые могли привести их к дополнительному налогообложению, — таких, каких требовало содержание боеспособного флота. Провинциальные адмиралтейства настолько увязли в долгах, что за 28 лет (с 1713 по 1741 г.) в Роттердаме было построено всего лишь семь боевых кораблей; адмиралтейство северной части провинции Северная Голландия в 1721 г. обладало только тремя кораблями дальнего плавания, два из которых прослужили уже где-то от 20 до 30 лет, адмиралтейство Фрисландии в 1723 г. имело всего один боевой корабль, а адмиралтейство Зеландии в первой половине XVIII в. построило только четыре боевых корабля. И лишь адмиралтейству Амстердама удалось в период с 1723 по 1741 г. найти деньги на постройку 33 кораблей, включая 12 линейных, несших от 52 до 74 орудий на борту.

Основной причиной столь неудовлетворительной ситуации была та, что преследовала Голландскую республику на протяжении всего ее существования. За исключением кратких промежутков времени, континентальные провинции никогда не выплачивали полную квоту на поддержание военного флота и конвоирование торговых судов. Их представители считали это исключительно заботой Голландии и Зеландии. Они полагали, что эти две провинции — в особенности Голландия — должны финансировать строительство и содержание флота за счет прибыли от своей морской торговли. Даже в тех редких случаях, когда их представителей в Генеральных штатах могли вынудить согласиться на сбор некоторой суммы на военный флот, вернувшись домой, они не предпринимали сколь-нибудь серьезных усилий, чтобы выполнить свои обещания. Такая запутанная ситуация еще более усложнилась во второй половине XVIII в., особенно в 1770–1780 гг., когда даже Зеландия отказалась выделять какие-либо средства на содержание флота и когда принцу Оранскому и континентальным провинциям пришлось согласиться с предложениями провинции Голландия выделять средства на флот в том случае, если на армию были потрачены еще большие средства. Что Голландия — а более всего Амстердам — решительно отказывалась делать, даже когда предназначенные для армии дополнительные ассигнования были относительно невелики. Результатом такого политического тупика явилось то, что, пока Голландия препиралась с остальными провинциями по поводу соответствующих размеров отчислений equipagie — денег на военный флот, и augmentatie — на усиление армии и оборонительных сооружений, не было предпринято никаких эффективных мер для улучшения состояния как армии, так и военно-морского флота.

Ослабление морского могущества Нидерландов находило свое подтверждение не только в чисто военно-морской сфере, но и в технико-экономической. И если в первой половине XVII в. голландские суда управлялись более экономными, чем у их соперников, командами, то столетие спустя все выглядело по-другому. Шведский путешественник Тунберг основывался на собственном опыте, когда писал: «У голландцев также есть все причины для большего количества людей, служащих на их судах, чем у других народов, поскольку их оснастка сделана по старому образцу, с большими блоками и толстым такелажем, во всех отношениях тяжелым и неуклюжим». Некогда находившиеся в авангарде техники навигации в открытых морях и составлении карт, голландцы отстали в этом от своих английских и французских конкурентов, даже еще до изобретения Джоном Гаррисоном хронометра. «Действительно, остается лишь сожалеть, — писал контр-адмирал Ставоринус, — что такая мощная организация, как Ост-Индская компания, чье благосостояние столь сильно зависит от безопасности и благополучия плаваний ее судов, так мало заботилась об усовершенствовании навигации в целом и корректировке своих карт в частности. Я мог бы привести множество примеров ее недомыслия как в отношении обеих Индий, так и африканского побережья. Другие страны занимаются этим предметом с неутомимым усердием, особенно англичане, чьи карты в целом обычно несравнимо предпочтительнее наших».

В упадке голландского искусства навигации Ставоринус более всего винил бюрократические порядки дирекции Ост-Индской компании, которые настаивали на том, чтобы все их суда следовали точным курсом, зафиксированным в печатных инструкциях. «Индийцы» других стран, отмечал он, «не обязанные следовать каким-либо особым инструкциям или указаниям по деталям рейса, обычно совершают более короткие рейсы в Восточные Индии и обратно, чем корабли компании. И по той же причине капитаны голландских судов, ограниченные и связанные в своих действиях, не могут добиться такого же, как другие, прогресса в совершенствовании навигации; и, с моей точки зрения, именно этим можно объяснить, что англичане, французы и другие нации настолько превзошли нас в усовершенствованиях, новых открытиях и т. п., хотя наша Ост-Индская торговля может на полном основании считаться превосходным питомником моряков и школой высочайшего развития мореходства по части количества судов и занятых на них людей, а также протяженности и разнообразия маршрутов». Описание Ставоринусом старомодных и затратных по времени методов навигации, которые по-прежнему правили на борту голландских восточных «индийцев» в его время и при жизни его поколения, полностью подтверждается замечаниями Уильяма Хикки, сделанными после его возвращения домой с мыса Доброй Надежды на борту «Героя Волдемаде».

Некогда ведущие судостроители мира и корабелы, у которых считал за честь учиться в 1697 г. русский царь Петр I Великий, 30 годами позже голландцы были вынуждены нанимать английских кораблестроителей, дабы те обучили их усовершенствованным технологиям. Тогда как во время войны 1672–1674 гг. голландские боевые корабли делали из орудий одного борта выстрелов в соотношении 3 к 1 по сравнению с их английскими и французскими противниками, в 1746 г., по свидетельствам голландских морских офицеров, дело обстояло с точностью до наоборот. Арктический китобойный промысел, в котором в конце XVII в. участвовало 260 голландских судов и 14 тысяч моряков, 100 лет спустя задействовал только около 50 кораблей — упадок, отчасти обязанный чрезмерным промыслом, а отчасти конкуренции с другими странами. Годы после заключения Утрехтского договора стали свидетелями резкого уменьшения числа голландских моряков, пригодных к службе в военно-морском флоте и на океанских маршрутах, что стало особенно заметно примерно после 1740 г. Когда в 1744 г. Генеральные штаты решили укомплектовать личным составом эскадру из 20 парусников, вербовщиков пришлось отправлять в Гамбург, Бремен, Копенгаген и другие зарубежные порты, но, поскольку эта вербовочная кампания и предложение более высокого вознаграждения за поступление на службу не обеспечили достаточного количества людей, судовые команды пришлось дополнять заключенными из тюрьмы Амстердама. Ост-Индская компания точно так же оказалась подвержена этому упадку, как можно видеть из жалобы генерал-губернатора барона Вильгельма ван Имгофа, сделанной в том же году: «Я боюсь сообщать, как у нас идут дела, поскольку это позор… ничего не хватает — ни хороших кораблей, ни матросов, ни офицеров; таким образом, один из главных столпов могущества Нидерландов теряет устойчивость».

У меня и в мыслях нет делать из вышеприведенных сетований современников вывод, будто голландская заморская торговля уменьшилась до мизерных размеров или что рыбацкие или моряцкие сообщества к концу XVIII столетия прекратили свое существование. Наоборот, еще в 1780 г. объемы голландской морской торговли оставались все еще весьма впечатляющими, а рыболовство в Северном море и китобойный промысел в Арктике по-прежнему являлись «питомником» моряков. Однако в пропорциональном отношении голландские фрахтовые перевозки и мореходство заметно уменьшились по сравнению с прогрессом, достигнутым английскими, французскими и балтийскими соперниками голландцев. Более того, постоянно увеличивающаяся нехватка голландских моряков была, похоже, не просто относительной, а абсолютной. Ставоринус мог и несколько преувеличивать, когда сокрушался по поводу этого упадка в следующих выражениях, но если он и преувеличил что-то, то совсем немного: «В былые годы можно было завербовать достаточное количество умелых моряков, не прибегая к заполнению вакансий в командах судов привлечением сухопутных жителей; но уже начиная с 1740 г. множество войн на море, огромный рост торговли и судоходства — в частности, в тех странах, где прежде этому делу уделялось мало внимания, — и, следовательно, все более настоятельная потребность в умелых моряках, как для боевых кораблей, так и для торгового флота, столь сильно сократили их приток, что в нашей собственной стране, где прежде имелся огромный избыток моряков, сейчас лишь с великим трудом и затратами можно укомплектовать какое-либо судно необходимым для его управления количеством рабочих рук».

Хотя современники были практически единодушны, когда сокрушались по поводу ослабления голландского морского могущества и снижения стандартов голландского мореходства во второй половине XVIII в., они не проявляли такого же единодушия относительно причин, приведших к этому. Когда в декабре 1780 г. разразилась война с Англией, принц Оранский заметил по поводу нехватки моряков: «В последнее столетие жалованье, которое мог заработать простой человек, обычно было ниже, население было многочисленнее, а нищета сильнее распространена, чем сейчас, и поэтому было намного проще набирать людей для морской службы». Все эти утверждения можно считать в той или иной степени спорными, однако, как подчеркивает де Босх Кемпер, более чем примечательным является то, что анти-оранжистский еженедельник Der Post van den Neder-Rijn, остро критиковавший принца по другим вопросам, в данном случае ограничился лишь слабым и половинчатым опровержением его доводов. Что тем более удивительно, поскольку это являлось одним из главных сетований писателей в 1770–1780 гг., так что безработица и нищета в Соединенных провинциях были тогда еще более серьезной и более распространенной проблемой, чем в любые времена после заключения Мюнстерского договора.

Растущее нежелание — или отсутствие возможности — голландских трудящихся заработать себе в XVIII в. на жизнь морской службой, какими бы причинами это ни было вызвано, сопровождалось переменой мировоззрения и взглядов на будущее правителей-олигархов. Будучи напрямую связанными с заморской торговлей в той или иной ее форме большую часть XVII в., некоторые из них превратились не только в рантье, но в рантье, которые имели тенденцию инвестировать значительную часть своих капиталов в иностранные ценные бумаги. В 1737 г. палата общин со всей определенностью подтвердила, что голландцам принадлежит почти 27 процентов государственного долга Англии; а в 1758 г. со слегка меньшей долей уверенности утверждалось, что голландским инвесторам принадлежит треть акционерного капитала Банка Англии, Британской Ост-Индской компании и Компании Южных морей[45]. Существовала широко распространенная (хоть и ошибочная) уверенность современников, будто голландцам принадлежит треть государственного долга Англии. В 1762 г. хорошо осведомленный банкир из Роттердама сообщил своему земляку, что голландцам принадлежит четверть государственного долга Англии, который тогда в целом достиг 121 миллиона фунтов стерлингов. 20 годами позже пенсионарий Ван де Спигел оценил голландские зарубежные инвестиции в 335 миллионов гульденов, из которых 280 миллионов (примерно 30 миллионов фунтов стерлингов в английской валюте) находились в Англии, а 55 миллионов в остальных странах.

Точность этих и других оценок довольно спорна, и последние исследования создают такое впечатление, что только относительно небольшое число голландских капиталистов делало крупные инвестиции за рубежом и что даже эта группа инвестировала более половины своего состояния на родине. Но где бы ни инвестировался голландский капитал, дома или за границей, он помещался под проценты у банкиров и маклеров коммерческих векселей или вкладывался в землю и колониальные вест-индские закладные, а не в развитие промышленности страны или поддержку ее судоходства. Амстердам превратился в денежный рынок западного мира, однако многие правители — олигархи были состоятельными рантье и крупными финансистами, сторонившимися купеческого сословия, из которого сами же и вышли. Их изменившееся коммерческое мировоззрение, несомненно, влияло и на внешнюю политику. Со слабым военным флотом и нехваткой умелых моряков нейтралитет являлся для них даже более насущной потребностью, чем при их более деятельных предшественниках во времена Яна де Витта и Питера де ла Кура.

Поэтому на первый взгляд кажется удивительным, что в 1780 — х гг. голландцы, не подготовленные ни в военном, ни в экономическом смысле, совершили грубую ошибку, ввязавшись в войну с Англией. Со времен короля-штатгальтера их внешняя политика основывалась на союзе с Англией и страхе перед французской агрессией, и более всего в Южных Нидерландах, где они, по условиям договора, заключенного в Антверпене в 1715 г., владели своим знаменитым, но бесполезным кордоном из бельгийских крепостей и гарнизонных городов. Несмотря на затруднительное положение собственных вооруженных сил и многочисленные обиды на Англию из-за захвата их нейтральных судов английским Королевским флотом, Генеральные штаты соблюли верность, придя на помощь своему союзнику в 1744–1745 гг., чем в результате навлекли на себя французское вторжение. Английский досмотр и захват голландских нейтральных судов во время Семилетней войны вызывали особое возмущение во всех слоях общества Северных Нидерландов, как черная неблагодарность за верность Голландии союзу с Англией 20 годами раньше. Проблемы, с которыми столкнулась Англия в результате начала в 1775 г. Американской революции, а особенно принятия несколькими странами политики вооруженного нейтралитета с 1780 г., предоставили голландцам очевидный шанс расширить свою морскую торговлю за счет англичан, перед которым часть торгового сословия просто не могла устоять.

Отчасти из-за ошибочного мнения, что Англия в конечном итоге не станет ввязываться в войну с еще одной европейской страной вдобавок к Франции и Испании, отчасти из чрезмерной уверенности в ожидаемой поддержке России и других нейтральных стран, а более всего из-за естественного недовольства английским досмотром и захватом их судов, группа амстердамских торговцев и правителей вынудила Генеральные штаты утвердить в 1779 г. политику неограниченного конвоирования[46]. Штатгальтер и несколько оранжистов, считавших союз с Англией своим «спасительным якорем» против Франции и торжества папизма, резко осудили такой шаг, который также подвергли критике некоторые дальновидные личности, понимавшие, что Англия скорее станет сражаться, чем откажется от своего довольно спорного права досматривать голландские суда на предмет контрабандных военно-морских грузов. Последовавшая война обернулась для голландцев полной катастрофой и привела, хоть и не напрямую, к разорению VOC и краху института как штатгальтеров, так и правителей-олигархов. Но это никак не отменяет того факта, что в стране имелись не только группы воинствующих торговцев из Амстердама с их политикой неограниченного конвоирования, которые были готовы воевать, но также доморощенные «патриоты» или про-французски настроенные представители среднего класса, критиковавшие существующий аристократический режим, и великое множество grauw — прооранжистского пролетариата.