ВТОРОЙ МОНОЛОГ СВИДЕТЕЛЯ ИЗ ПАРДУБИЦЕ

Наш дом превратился в штаб-квартиру группы Бартоша. Почти каждый день здесь обрабатывались сообщения, которые с помощью рации «Либуша» передавал Ирка— Иржи Потучек. Здесь же ежедневно расшифровывались полученные радиограммы. Бартош давал мне самые разные поручения: я достал план завода по производству взрывчатки в Семтине — в этом мне помогал коммунист Чигарж; как-то в конце февраля или в начале марта 1942 года Фреда послал меня в Оломоуц-Лутин, где находился химический завод, чтобы выяснить, чем наполнены вывозившиеся оттуда ящики, которые, как говорили, могли быть вскрыты исключительно «по приказу самого фюрера». Задание я выполнил.

Чтобы на работе ничего не заподозрили, стал притворяться больным. Знакомый пардубицкий врач, посвященный в наши дела, дал мне медицинскую справку для представления на фирму, и теперь я имел возможность иногда оставаться дома и выполнять поручения Фреды.

Однажды Фреда дал мне какие-то бумаги для Потучека, я вез их в тюбике от резинового клея для велосипедных шин. До этого, как я уже рассказывал, Потучек сам по утрам привозил шифровки, принятые им по радио из Лондона. Конверты с шифровками принимал у него Бартош. Мы боялись, как бы посмуглевший Потучек не сделался слишком заметным в Пардубице: работая по ночам, целый день мог потом проводить на улице, вот и загорел. Мы тогда решили сами ездить за его радиограммами. Встречались с ним где-нибудь по пути и обменивались текстами, вручая ему те, что предстояло передавать.

Когда это нужно было делать мне, я говорил на службе, что заболел, а сам садился на велосипед и ехал на встречу. На шоссе Слатиняны — Насаврки я останавливался и делал вид, будто что-то чиню.

Потом со стороны Насаврок подъезжал Ирка. Я его останавливал, просил у него насос, а, возвращая, заодно передавал и тюбик с сообщениями для Лондона. Точно так же отдавала Ирке тексты и моя жена Ганка, кажется, где-то на шоссе между Семтином и Богданечем.

Однажды к нам приехал из Праги Индра, хотел о чем-то договориться с Фредой. Тогда же Индра условился с Ганкой, что теперь она будет получать сведения через пражскую связную по имени Лида. Лиду я так никогда и не видел.

Парашютисты, с которыми я встречался, — ребята из группы Бартоша, а позднее и другие, например Опалка и Дворжак, — были убеждены, что война скоро закончится. Все они твердо верили, что наступление западных союзников начнется в 1942 году. Так им, вероятно, говорили в Лондоне перед вылетом. Ясно, что парашютисты не могут скрываться в течение долгого времени. Поэтому, улетая на родину, они были уверены, что уж несколько-то недель они продержатся и нацисты их не схватят, а там скоро и войне конец. Когда об этом я в первый раз разговаривал с Бартошем, он мне прямо сказал:

— Ерунда, выдержим…

Однако чем дольше парашютисты жили в протекторате, тем отчетливее начинали сознавать, что окончание войны не так уж и близко. Они как бы пробуждались ото сна. Прежде Потучек обычно беззаботно махал рукой, усмехаясь, сообщал, что еще, ну, максимум месяцев пять — и фрицев разобьют, и войне придет конец. Однако уже и зима была на исходе, а обстановка мало в чем изменилась, война все продолжалась, западные союзники, судя по всему, не торопились открывать второй фронт. И вот до ребят постепенно начало доходить, что они предоставлены сами себе и могут ждать помощи только от тех, кто вместе с ними здесь рискует жизнью.

Парашютисты были молоды и хотели жить. Да, они сами вызвались на это дело, но приносить себя в жертву не собирались. Они готовы были бороться, смелости им было не занимать. Однако действительность оказалась совсем не такой, какой ее рисовали им в Лондоне, уверенности в завтрашнем дне у них отнюдь не прибавилось. Иногда мне даже казалось, что они спешат взять от жизни как можно больше.

Это было видно, например, по тому, как изменился и сам Бартош. Я был знаком с ним еще раньше, до войны. И вот теперь с января 1942 года до самой его гибели, в июне 1942 года, я почти ежедневно видел его, беседовал с ним, знал, что он думает. Он жил у нас, мы ездили с ним по разным делам. И вот в июне я вдруг заметил, что передо мной совсем не тот Бартош, каким он был в январе. За несколько месяцев он узнал, о чем думают люди на родине, чем они живут, убедился, что обстановка здесь далеко не такая, какой ее представляли в Лондоне.

Он знал свое дело, но, как и все мы, не избежал ошибок. Человек он был решительный, энергичный, но иногда проявлял излишнюю горячность. Он вел записи, складывал их в красную папку, которую держал у нас в шкафу. Я считал это неосмотрительным и небезопасным.

К сожалению, кое-кто в Пардубице узнал его. И немудрено: ведь до войны он здесь жил и учился, — не помог и маскарад, к которому он прибегнул, — очки и усики.

Разнесся слух, что в городе находятся парашютисты.

Вроде бы кто-то слышал это от продавщицы газет. Кажется, сама мать Бартоша пыталась разубедить ее в этом.

Не сегодня-завтра о них могло узнать и гестапо…

А пока Вальчик усердно работал в ресторане отеля «Веселка» под именем Мирослав Шольц, Мирек. А настоящее его имя было Йозеф.

Поскольку все трое — Бартош, Вальчик и Потучек — раздобыли новые удостоверения личности, было решено, что они, как и положено, отметятся в полиции. Бланки для регистрации — уже с печатью полиции — у нас были. Их достала бывшая соученица моей жены— Гелена. Товарищи Фреды считали, что зарегистрироваться будет лучше и безопаснее, а тогда можно будет получить и продуктовые карточки, талоны на табак.

И тут — было это в начале марта — произошла досадная случайность. Пардубицкая полиция была обязана периодически докладывать в гестапо о всех прибывших в город, эти сообщения выборочно проверялись. Обычно все проходило благополучно, но тут, как нарочно, проводивший в тот день проверку гестаповец обратил внимание на имя официанта Мирослава Шольца из «Веселки». Случайно или у него возникло какое-то подозрение — неизвестно. Может быть, это и была та самая случайность, которая решает судьбу человека. Но, так или иначе, гестапо заинтересовалось Шольцем.

Хозяина гостиницы Коштяла вызвали в гестапо и подробно выспросили, кто такой Шольц, что Коштял о нем знает, откуда он, с кем встречается, куда ездит. Видно, кто-то на него донес.

Коштял не растерялся и сказал, что Шольц родом из Остравы, где его, Шольца, отец имеет гостиницу. Коштяла отпустили и тут же позвонили в Остраву. Разумеется, никакого владельца гостиницы Шольца там не оказалось. Коштяла снова вызвали в гестапо, на этот раз вместе с Шольцем. Хозяин понял: дело плохо. Он успел предупредить Шольца-Вальчика, что им интересуется гестапо и надо скрыться. Я узнал обо всем в тот же день вечером. В гестапо Коштяла снова допросили, потребовали описать внешность и одежду Вальчика. На вопрос, почему Шольц не явился, хозяин ответил, что тот уволен за безделье и за какие-то разбитые тарелки. Мы удивлялись: гестаповцы этому поверили. Лишь позже я сообразил: Коштяла отпустили только для того, чтобы выйти на след Вальчика.

Коштял, встретившись после этого с моей женой, сразу же предупредил ее, что Вальчику угрожает опасность. Жена, придя домой, сообщила это Фреде. Вечером мы стали думать, что предпринять. Мы не знали, где в то время находился Вальчик, но тут кто-то позвонил в дверь — по счастью, это был Мирек! Фреда приказал ему тотчас исчезнуть. Из Пардубице, который был окружен, Мирека тайно вывела учительница Малая, и он уехал в Моравию к родственникам. Там он переждал, пока для него найдут подходящую новую квартиру.

Мы все были сильно встревожены этой историей. Такое у нас произошло впервые. Теперь гестапо нащупали нашу подпольную сеть. Хотя Вальчик ускользнул, хозяин гостиницы Коштял остался под подозрением. Но самое главное было в том, что теперь гестапо будет — относиться ко всем настороженней и подозрительней. В ту пору пору — а может, и немного раньше, я ведь не вел записей и точно даты не помню — мы с Бартошем дважды побывали в Праге. Он говорил, что ему с кем-то надо встретиться и наладить связь; после я узнал, что речь шла о Леоне…

Мы приехали в Прагу на поезде, на вокзале осмотрелись, и Бартош сказал, что ему надо зайти к человеку, которого, кажется, звали Краль. Не знаю, где он жил, может быть, в районе Виноградов. А я пошел к своему знакомому. С Фредой мы встретились в ресторане шикарного отеля «Голландская мельница» на Панской улице. Поднялись на второй этаж. На стенах везде висели копии картин голландских художников. В ресторане было полно немецких офицеров; этот отель мы выбрали для нашей встречи, следуя старой чешской пословице: под свечкой всегда темно.

Перегородки, разделявшие столики, образовали нечто вроде отдельных кабинок. В каждой на столе стоял приемник, звук можно было усилить, и тогда соседи не слышали вашего разговора.

Фреда держался спокойно.

Вскоре мы снова побывали в Праге. У Бартоша была встреча в баре «Юлиш». Я пришел позже и на ней не присутствовал.

Иногда Бартош ездил в Прагу один. У него были ключи от квартиры Моравека, но он никогда там не останавливался, зная, что Моравека ищет гестапо.

Я ночевал обычно у дяди или в семье Седлаков, они нам впоследствии очень помогли при сборе сведений, необходимых для бомбардировки завода «Шкода» в Пльзени.

Примерно 20 марта Вальчик сообщил, что благополучно добрался до Мирошова в Моравии. Но незадолго до этого произошла одна неприятная история, едва не закончившаяся трагически.

Когда гестапо напало на след Вальчика, был издан приказ провести по всему краю проверку заявлений о прописке в полиции. Над Бартошем нависла опасность. Он жил в Усти-над-Орлицей под именем Ота Мотычка. Квартиру ему устроил его друг, с которым он вместе был на действительной службе, — Йозеф Грдина. Однажды мы ездили к нему кататься на лыжах. Имя Ота Мотычка, которым пользовался Бартош, не было вымышленным. Так действительно звали уроженца деревни Врды-Бучице, умершего пять лет назад. По его бумагам Бартош и получил свое удостоверение личности.

На беду, жандармы из Усти оказались очень дотошными: справившись в Бучице о Мотычке, они выяснили, что того уже пять лет как нет в живых. Тогда они потребовали немедленного ареста лица, скрывавшегося под этой фамилией.

Жандармы в Усти-над-Орлицей ворвались в дом к Мотычке, но, к счастью, никого там не застали. Эта квартира была у него запасной. В поисках хозяина дома жандармы вышли на Грдину и явились его арестовать. Грдина признался, что Мотычка — парашютист, но просил молчать об этом. Жандармы задумались. Большинство из них еще со времен первой республики[20] — известные подлецы. Но эти, судя по всему, оказались исключением и обещали не давать делу хода, поставив, однако, условие: в течение суток в деревне Врды-Бучице ликвидировать все, что могло бы их уличить. Грдина обещал, другого выхода у него не было.

Поздно вечером в дверь к нам позвонили. Моя жена открыла, на пороге стояла пани Грдинова. Она сказала, что принесла важное сообщение от мужа. Грдина не посвящал жену в свои дела. Помалкивали о них и мы.

— Вам надо завтра приехать к нему, — заявила она. На следующий день Бартош отправил меня в Высоке-Мыто к Грдине. Он работал там в местной библиотеке. Мне нужно было передать ему ампулу с ядом и узнать подробности о случившемся.

Утром я отправился в дорогу. Прибыв на место, я заглянул к Грдине в библиотеку и сказал, что буду ждать его в ближайшем трактире. Вскоре он появился. Вид у него был довольно кислый.

— Да, Вашек, влипли мы в историю.

— Что случилось?

— Я пообещал жандармам ликвидировать запись в участке Врды-Бучице о том, что Мотычка пять лет назад умер. Если нам не удастся провернуть это дело, жандармы из Усти от меня не отвяжутся и доложат начальству. Представляешь, что это значит?

— Еще бы мне не знать!

— Не волнуйся, мы все уладим, — я пытался его успокоить. — Я сейчас же отправлюсь назад и обо всем тебе сообщу. Главное — выдержка и спокойствие, но на всякий случай вот яд.

Я не стал ждать поезда, он ходил редко, а поспешил пешком по шоссе до станции Замрск, откуда легче было попасть в Пардубице.

Надо сказать, я не просто спешил — бежал. Дорог был каждый час.

В свое время я участвовал в соревнованиях по легкой атлетике, теперь мне это пригодилось. Шоссе было покрыто ледком, запорошено снегом, но я бежал, не обращая на это внимания. Лишь изредка, совсем запыхавшись, переходил для отдыха на быструю ходьбу, а затем снова припускал рысью. Мимо проехало несколько машин, и вдруг — хотите верьте, хотите нет — едет машина нашей фирмы. Ведь был обычный рабочий день, и мне в это время положено было находиться на службе. А тут меня обнаруживают на шоссе между Высоке-Мытом и Замрском, да еще бегущего.

— Что вы тут делаете? — с удивлением крикнули мне из машины.

Не будь положение таким серьезным, я, наверное, рассмеялся бы, но у меня гудело в голове, по лицу ручьями стекал пот. Я только рукой махнул и еще быстрее побежал дальше.

Благополучно добравшись до Пардубице, я направился прямо домой, где застал Бартоша и все ему рассказал. Он разбушевался, крыл жандармов по чем зря. Лишь с трудом удалось его урезонить. Ганка тем временем сбегала за Франтой Гладеной, у которого была автомашина, и мы собрались на военный совет.

Бартош настаивал на том, чтобы немедленно ехать во Врды-Бучице и решить все на месте, а в случае чего — применить оружие.

Мы с Гладеной колебались.

Бартош стоял на своем:

— Паршивая бумажка о прописке может подвести нас всех. Выход один — разом покончить с этим делом.

— А если попробовать договориться по-хорошему?

— Интересно, как ты это сделаешь? — возбужденно возражал Бартош.

Гладена ответил вместо меня:

— Поедем в эти самые Врды-Бучице и на месте сообразим, как поступить. Мы с Вендой будем наготове на улице, а ты, Бартош, войдешь и потребуешь, чтобы они уничтожили копию донесения, посланного в Усти, которое в тамошнем жандармском отделении тоже, мол, исчезло. Ну, а уж если они не согласятся, тогда…

Мы сели в машину Гладены и поехали. Водитель он был классный, еще бы — бывший мотогонщик. Почти всю дорогу мы молчали. Франта смотрел вперед на дорогу. Фреда проверил пистолеты и тоже уставился в окно.

Не знаю, сколько времени мы ехали до деревни, в котором часу приехали. Гладена остался в машине, готовый немедленно дать старт. Кажется, он даже не выключил мотор. Мы с Фредой вышли и определили свои задачи.

Насколько я помню, мы не привлекли ничьего внимания. Номер машины мы на всякий случай сняли еще перед въездом в деревню.

Я с пистолетом стоял чуть в стороне от входа в жандармский участок, чтобы прикрыть Фреду. Гладена наблюдал из машины. Бартош исчез за дверью. Когда кто-то проходил мимо, я делал вид, будто дожидаюсь автобуса. Ни на миг не выпускали из виду двери участка.

Время тянулось медленно: минуты казались бесконечными. Я смотрел на окна участка и чувствовал, что во мне растет напряжение. Это было невыносимо. Каждое мгновение казалось, что вот-вот грянет выстрел.

Я был уже на пределе, когда из участка спокойно вышел Бартош. Не спеша осмотревшись, он кивнул мне и направился к машине. В этот момент я ощутил невероятную усталость и разбитость. Пистолет казался пудовым, ноги — свинцовыми. Мы молча сели в машину, Франта дал газ. Только за деревней я спросил:

— Ну, что?

Бартош довольно улыбнулся:

— Он молчал и удивлялся. Я ему объяснил, кто я и почему пользуюсь фамилией покойного Мотычки. Для убедительности показал ему свой револьвер и предложил выбирать: или он уничтожит рапорт в Усти и заменит его другим, или я пущу в ход оружие. Вид у меня, наверное, был достаточно безумный, и он выбрал первое. Теперь Ота Мотычка может спокойно жить и дальше…

Итак, пока все кончилось благополучно. Но надо было принять меры предосторожности, и Бартош решил, что всем троим — ему, Вальчику и Потучеку — пора сменить документы. Мы сделали фотографии, собрали разные бумаги, и Бартош запросил Прагу, нельзя ли там раздобыть новые удостоверения.

После этого в марте приехала из Праги пани Моравцова; мы звали ее «тетя». Я знал ее, как-то Бартош посылал меня к ней в Жижков с каким-то письмом. Фреда договорился с «тетей», что мы приедем к Моравеку и передадим ему фотографии парашютистов для новых удостоверений. «Тетя» тогда же вернулась в Прагу.

Вскоре мы, Фреда и я, отправились в Прагу. Бартош вез в портфеле ценный материал — фотокарточки. У меня в кармане был пистолет. Ночевать нам предстояло у моего дяди в районе Виноградов, встреча с Моравеком была условлена на вечер в Хотковых садах.