ТРЕТИЙ МОНОЛОГ ПРЕПОДАВАТЕЛЯ ХИМИИ

Итак, по мере приближения дня операции я все больше сомневался в целесообразности того, что мы готовили. То есть вообще в целесообразности проведения покушения именно в тот момент.

Первоначально оно намечалось на 28 октября 1941 г, но было отложено, так как один из парашютистов, который должен был осуществить покушение вместе с Габчиком, накануне вылета получил травму. Как я узнал позже, лондонское правительство приказало тогда политическому руководству в Праге приурочить к покушению восстание в стране.

И это осенью 1941 года, когда обстановка для восстания была абсолютно неблагоприятной!

В январе 1942 года, когда я впервые встретился с Кубишем, узнал от него, что он вместе с другим парашютистом прибыл с заданием убить Гейдриха. Другого — Габчика — мы тоже вскоре увидели. Произошло это на Черной улице недалеко от Карловой площади. В одном конце улицы нас страховал Зеленка-Гайский с Кубишем, на другом — Габчик с Пехманом. Пехман был заместитель Зеленки, известный в подполье под именем Ржегорж. Пехман держал под мышкой футляр от скрипки, в нем были гранаты.

Кубиш тогда же сообщил, что есть и другие парашютисты и что их командир Йозка хочет меня видеть. Первая встреча состоялась на квартире капитана Прохазки во Вршовицах примерно в середине февраля 1942 года.

Мы несколько раз встречались с Йозкой-Бартошем в Праге. Вальчик и его группа серьезно готовились к выполнению приказа о покушении. Мы снова и снова обсуждали операцию, которая казалась нам слишком рискованной.

Мы понимали, что нацисты будут мстить за это всему чешскому народу. Но что поделаешь — приказ есть приказ, а военные приказы обсуждению не подлежат. Впрочем, обсуждать его парашютисты могли, но не имели права не выполнить. Я чувствовал свою ответственность за их дела — ведь я руководил организацией, которая помогала им, предоставляла им убежище. Что, если нацисты в ответ развяжут страшный террор? Что потом? Представляют ли в Лондоне здешнюю обстановку?

Во второй половине апреля я через Вальчика вызвал Бартоша в Прагу. Хотел посоветоваться с ним, разъяснить ему обстановку и свою точку зрения на операцию, надеясь, что он меня поймет.

Мы снова встретились у Прохазки, кажется, 26 апреля. Опалка как раз вернулся из Пльзени в Прагу, и Бартош мог встретиться также и с ним.

С Бартошем пришел и Габчик. Разговор был трудный. Я изложил им свое мнение о предстоящей операции, сказал, что, по-моему, момент для ее осуществления еще не наступил.

— Понимаете ли вы, что последует за покушением? Начнутся аресты, пытки, расстрелы…

Бартош сперва молчал, но после некоторого размышления согласился со мной. Габчик же просто взорвался.

— Покушение необходимо, и я выполню приказ, — заявил он.

Тут Бартош впервые при мне строго одернул Габчика, после чего тот отошел в сторону. Мы с Бартошем договорились составить рапорт для Лондона, в котором изложим нашу точку зрения на покушение. Сразу же обсудили текст радиограммы, Бартош обещал послать мне копию окончательного текста. Она была следующего содержания:

«По просьбе Индры, получившего от вас полномочия и установившего контакт с одним из наших связных, посылаем в ночь с 30 апреля на 1 мая эту радиограмму, с содержанием которой полностью согласны. Считаем, что подготавливаемое Отой и Зденеком покушение, как мы понимаем, на Г. ничего не даст союзникам, а для нашего народа будет иметь трагические последствия. Под угрозой оказались бы не только заложники и политические заключенные, но и жизни тысяч других людей. Покушение будет иметь страшные последствия для всего народа, уничтожит последние остатки организации. Тем самым станет невозможным выполнение здесь чего-либо полезного для союзников. Поэтому мы просим, чтобы вы через «Сильвер А» дали указание отменить покушение. Промедление опасно, ждем указаний. Если покушение все же необходимо по соображениям международной политики, то следовало бы избрать другой объект».

Бартош намекал на министра марионеточного правительства протектората Эмануэля Моравца.

Радиограмма ушла в начале мая, числа четвертого, в Лондон. Я вздохнул свободнее, верил, что там прислушаются к нашим доводам.

После встречи с Бартошем я еще раз все обдумал и рассудил, что хорошо бы, если бы нашу радиограмму поддержало и ЦРВС, то есть Центральное руководство внутреннего Сопротивления. Это было бы убедительнее… Я отыскал одного из его руководителей, Арношта Гайдриха, и постарался обрисовать ему обстановку.

Он согласился со мной и попросил текст нашей радиограммы. На ее основе он составил свою, мало чем отличавшуюся от нашей, разве что в каких-то незначительных деталях, так что до сегодняшнего дня многие историки полагают, будто имеют дело с одной и той же радиограммой!

Например, в первой радиограмме мы с Бартошем называли парашютистов Отой и Зденеком, а в радиограмме ЦРВС они фигурировали под кличками Стрнад и Выскочил.

Радиограмма ЦРВС была передана «Либушей», кажется, 12 мая 1942 г. В депеше ЦРВС, в частности, говорилось: «Если же по зарубежным мотивам необходима какая-нибудь акция, то пусть она будет направлена против кого-то из квислингов, в первую очередь против Э. М.».

Радиограммы Бартоша в Лондоне поступали к полковнику Моравцу, шефу чехословацкой разведывательной службы. Вполне вероятно, что он не передаст эти радиограммы дальше, сочтет более удобным промолчать о них. Я размышлял, как устроить, чтобы эти радиограммы как-нибудь просто «не исчезли». И мы сделали следующее: отправили по дипломатическим каналам через Швецию письмо Бенешу, написанное симпатическими чернилами.

Теперь мы были почти уверены, что Лондон узнает о наших сомнениях и о том, что отряды внутреннего Сопротивления не согласны с проведением покушения. Не согласны не из страха, а потому, что считают эту акцию необдуманной и опрометчивой. Для всенародного восстания время еще не наступило.

Мы с нетерпением ждали ответа.

Вспоминая об этом сейчас, я понимаю, что мы исходили из самых добрых побуждений, но забывали об одном: Лондон ставил на карту слишком много, чтобы принимать во внимание просьбу деятелей Сопротивления внутри страны.

У меня не было прямой связи с Лондоном, я ничего не мог требовать. Лишь после покушения, в конце мая, у меня появился собственный код и шифр. Мне дали радиста Дражила. Увы, уже после покушения, когда было поздно. Потом меня арестовали.

А в тот критический момент нам оставалось только ждать и ждать…

Между тем Габчик жаждал деятельности и тяжело переживал каждый день промедления. Он считал, что мы слишком напуганы, и не разделял нашего желания отложить операцию. Очевидно, виной тому был его характер, а также убежденность военного в необходимости выполнять приказы. Приказ получен — так и нечего выжидать…

Как уже говорилось, один из вариантов плана покушения был рассчитан на проведение его в непосредственной близости от резиденции Гейдриха.

Деревня Паненске-Бржежаны раскинулась в долине. Рядом было два замка: один — внизу, сразу за околицей, другой — над деревней, ближе к Праге. Гейдрих жил в нижнем замке. Замок был окружен большим красивым парком; рядом в лесу начали строить полосу препятствий для лошадей. В общем, Гейдрих обосновывался здесь прочно.

Каждый день Гейдрих ездил в Прагу, машину подавали к подъезду замка. Машина пересекала деревню, делала несколько поворотов при подъеме в гору. Затем, миновав второй замок, также принадлежавший Гейдриху, хотя он там и не жил, и густую рощу, тянувшуюся метров на сто, машина снова оказывалась на открытом пространстве среди полей.

За рощей к машине Гейдриха присоединялось сопровождение. Отсюда дорога, обсаженная по обеим сторонам сливовыми и грушевыми деревьями, шла уже прямо и выходила на государственное шоссе, которое вело к Праге.

Парашютисты не раз и не два все здесь обследовали, изучили привычки и самого Гейдриха, и его шофера. В рощице ребята присмотрели место, где удобнее напасть на машину. Узнав, что мы собираемся пересмотреть разработанный план покушения и к тому же отложить его исполнение, Габчик подговорил Кубиша провести операцию без нашего согласия, не дожидаясь ответа из Лондона.

Это могло произойти примерно 15 мая. Накануне вечером я встретился с Опалкой, который заявил, что Габчик настаивает на выполнении во что бы то ни стало первоначального приказа, причем чуть ли не завтра. Хотя для меня это не было новостью, я рассердился, узнав, что Габчик собирается действовать на собственный страх и риск. Мы еще не получили ответа из Лондона. А ведь приказ мог быть отменен.

— Нет, так дело не пойдет. Мы не должны позволить ему сделать это, — заявил я.

— Я поеду к нему.

— Интересно, как?

— Возьму велосипед, поеду туда и обо всем с ним на месте договорюсь.

Я согласился. Вы можете спросить, почему Опалка не зашел к ребятам в тот же вечер, почему не поговорил с ними в Праге, а поехал в Паненске-Бржежаны, где встречаться было опаснее… Возможно, он не знал, что они живут у вокзала в Дейвице — я и сам узнал об этом позднее, — либо ходил к ним, но не застал. Опалка рассказывал, что нашел их в Паненске-Бржежанах. Он попытался их убедить до ответа из Лондона ничего не предпринимать. Они согласились. И снова наступили томительные дни ожидания.

Дошла ли хотя бы одна из наших радиограмм до адресата? Но ведь было еще и письмо, отправленное дипломатической почтой через Швецию… Знало ли обо всем этом наше правительство в Лондоне?

Радиограмму из Лондона я так никогда и не увидел. Приказ отменен не был. В те дни я разговаривал с учителем Зеленкой-Гайским, и он сказал мне, будто Кубиш и Габчик — они сами поделились с ним этой новостью — примерно 20 мая получили радиограмму, зашифрованную кодом, известным только им двоим. Даже Бартош, доставивший им это сообщение через связную, не мог прочитать его. Радиограмма якобы передавалась дважды —19 и 20 мая. Возможно, это было подтверждение первоначального приказа осуществить покушение…

Зеленка признался, что ему известно о ее существовании только со слов, он тоже ее не видел. Так мы и не знаем, была ли она на самом деле.

Итак, следовало исходить из существующего положения вещей. К тому же наши люди, действовавшие в окружении Гейдриха, сообщали, что в самое ближайшее время он, по-видимому, будет отозван и переведен во Францию.

23 мая, в субботу, я зашел к Камилу Новотному. Обычно я бывал у него по субботам с утра. Он сказал мне, что его брат, часовщик, ремонтируя часы в кабинете Гейдриха, узнал, что 27 мая протектор собирается вылететь специальным самолетом к Гитлеру. На столе Гейдриха якобы лежала памятка на этот день… Я сразу же передал эту новость Зеленке. Гейдрих повезет с собой ценные сведения. Медлить было нельзя.

Все складывалось в пользу плана, на котором так упорно настаивал Габчик…

На квартире у Габчика и Кубиша собралось секретное совещание. Надо было договориться о дальнейших действиях. Габчик стоял на том, что, раз Лондон не отменил приказа, следует его выполнить. Его поддержали Зеленка-Гайский. На встрече определили точную дату покушения — 27 мая 1942 г. О результатах совещания меня информировал Опалка. Он рассказал, что ему не удалось отговорить Габчика от его замысла. Пришел Зеленка и подтвердил это. В соответствии с заранее обговоренным планом я перебрался на виллу Лудикара в районе Глоубетин. Там была одна из подпольных явок нашей организации. Были еще и другие явочные квартиры — в Зленице, Оубенице и т. д.

Сын хозяйки этой виллы сотрудничал с нами, и место было удобное — окраина Праги, то есть за пределами зоны повышенной опасности, к тому же поблизости находилась Бажантницкая роща.

Подготовка была в самом разгаре.

В Глоубетин я переехал 26 мая. На следующий день после покушения сюда в 17 часов должен был прийти Вальчик. Встреча была назначена на конечной остановке пятого номера трамвая. Предполагалось, что Вальчик привезет сообщение от Опалки относительно портфеля Гейдриха…

Портфель надо было захватить в целости и сохранности. Было решено, что Кубиш бросит гранату только в крайнем случае. Ведь взрыв может уничтожить содержимое портфеля. Поэтому Габчик должен был стрелять, а Кубиш — оставаться в засаде.

Местом покушения с общего согласия определили поворот в пражском предместье Голешовице. Приехав туда на велосипедах, оба участника затем на них же и уедут. Бомбы и автоматы они спрячут в портфели. Чуть выше поворота Вальчик, стоя у забора, даст зеркальцем знак о приближении машины Гейдриха…

Обычно протектор выезжал ранним утром, однако, поскольку в тот день он собирался лететь в Берлин, в его расписании могли произойти непредвиденные изменения.

Все это надо было учитывать.

Трассу, по которой Кубишу и Габчику предстояло возвращаться с места покушения, то есть дорогу из Кобылис до Карлина, мы, насколько возможно, обезопасили. Об этом позаботился Пискачек. В определенных пунктах находились наши люди. Они не знали, о чем конкретно идет речь, но получили от Пискачека необходимые инструкции. Например, Ружичке было дано такое указание: «…Между девятью и десятью часами быть на углу Рокоски и внимательно за всем наблюдать. Если там появится полиция или иная охрана, военные, отвлечь их внимание вопросами или разговорами».

В тот день стояла прекрасная погода.

Солнце манило на природу, хотелось лечь на траву, заложив руки за голову, и закрыть глаза. Когда я преподавал в Брно в гимназии, у нас в Славкове, в пригороде, был небольшой сад. Как же замечательно пахнет земля весной!

В тот день я тоже ждал новостей в саду, только на этот раз в Глоубетине, здесь находился наш штаб. Настал «день икс», а я ему совсем не радовался. Оставалось лишь надеяться, что репрессии будут не слишком жестокими. Но я в это не верил.