ТРУДНОСТИ ПРИ ФОРМИРОВАНИИ ПРАВИТЕЛЬСТВА

ТРУДНОСТИ ПРИ ФОРМИРОВАНИИ ПРАВИТЕЛЬСТВА

На первые несколько месяцев бразды русской политики оказались в руках Шетарди. Царица не скрывала своего особого расположения к послу Людовика XV. Она спрашивала его совета по всем поводам, начиная с пустяков и кончая такими важнейшими для государства решениями, как назначение министров{177}. Тут дипломат в свой черед стал объектом зависти и злословия: среди знати, недовольной немецким засильем при Анне Иоанновне, многие стали опасаться, не попасть бы теперь под французскую опеку{178}. И совершенно напрасно. Маркиз хоть и влиял на распределение министерских постов, но, согласно желанию Елизаветы, предпочтение отдавал русским. Состав нового правительства определился быстро. В качестве государственного канцлера выбор пал на старого князя Черкасского, это был настоящий хамелеон, благополучно уживавшийся со всеми режимами, начиная с царствования Екатерины I. Он решил не впутывать свою страну в такие большие континентальные конфликты, как силезская кампания и война за австрийское наследство. Его нейтральная позиция и подчеркнутое желание положить конец распрям со Швецией сделали из него идеального кандидата на высший государственный пост, ибо он разделял обостренное миролюбие государыни. Его маниакальная приверженность к соблюдению этикета и протокола делала князя еще более симпатичным в глазах новой повелительницы и тем паче Шетарди, чрезвычайно скрупулезного в этих вопросах. Министерство иностранных дел возглавил новый вице-канцлер Алексей Бестужев-Рюмин, в прошлом член дипломатического корпуса. Выбор этой кандидатуры стал первой и худшей ошибкой французского посла{179}. Грозный и неугомонный деятель сорока лет, слывший прирожденным предателем, двуличным по натуре, Алексей, однако же, своих мнений не скрывал: его зловещую фразу, что, мол, тяжелые недуги надобно лечить тяжелыми средствами, передавали из уст в уста. Начиная с 20 декабря 1741 года он плел заговор с целью удалить от царицы господина Шетарди или вконец его очернить в ее глазах. Вскорости избавившись от надзора своего французского благодетеля, Бестужев-Рюмин уже без помех стал выставлять напоказ свои симпатии к англичанам и австрийцам.{180}

Елизавета не жаловала Бестужева и антипатии к нему не скрывала. Тем не менее она признавала в нем одного из самых способных своих приближенных, сверх того имеющего немалый опыт в общении с иностранцами. Сей министр владел несколькими европейскими языками и, когда хотел того, умел быть безукоризненно учтивым. Большой труженик, он руководствовался лишь одним — «государственными соображениями», в его понимании это попросту значило, что Россия превыше всего. Отец Бестужева некогда в Митаве воспользовался благосклонностью Анны Иоанновны, но к концу 1720-х годов впал в немилость. Алексей в ту пору уже положил начало своей дипломатической карьере: он поселился в Ганновере и поступил на службу к английскому королю. Пренебрегая овладением всех тонкостей церемониального протокола, он погрузился в занятия химией и вместе с ученым Лембке предложил состав, названный эфирной тинктурой хлорного железа, или «каплями Бестужева» («tincture inervi Bestuchevi»; нечто подобное позже войдет в обиход под названием «эликсира Ламотта», или «золотого эликсира»). В годы царствования Анны он вернулся в Россию и стал членом дипломатического корпуса своей страны, войдя в штат русского посольства в Дании. В 1740 году Бирон вызвал его в Петербург, где он был назначен частным советником первого министра. Падение этого фаворита после прихода к власти Анны Леопольдовны вынудило Бестужева удалиться в свои поместья, где он и отсиживался вплоть до государственного переворота Елизаветы. Он был женат на Анне Ивановне Беттигер, дочери бывшего российского представителя в Саксонии. Эта женщина, разнузданная и беспутная, циничная в поступках и речах, часто ставила своего супруга в неловкое положение{181}.

Став вице-канцлером и первым лицом российской дипломатии, Бестужев и сам приводил окружающих, в том числе императрицу, в замешательство своим поведением. Задавал ли ему кто-нибудь неприятные вопросы? Напрасный труд! Он напивался так, что насилу ворочал языком, от него нельзя было добиться ни одной вразумительной фразы. Иногда он доходил до столь прискорбного состояния, что назавтра не помнил вчерашнего. Чужеземным представителям приходилось подавать Бестужеву свои ходатайства в письменном виде, тем самым давая ему возможность подсобрать материал против них. Память у вице-канцлера на самом деле была бесподобная, когда он считал нужным пустить ее в ход, и природа наделила его отменной находчивостью. Он к тому же овладел искусством составлять абсолютно непонятные или по крайней мере неудобочитаемые доклады и памятные записки, что позволяло ему при надобности выиграть время, оставив за собой возможность изменить их содержание. Интриган, лжец, он был горазд на великое множество подлых уловок, славился этим мелочным даром и никогда не принимал скоропалительных деловых решений — в этом смысле его стиль вполне отвечал наклонностям чрезвычайно осмотрительной императрицы{182}. Однако с течением лет Бестужев приближал свое неминуемое падение, предаваясь двум главным порокам: привычке взбадривать свою самоуверенность, «сбрызгивая» оную токайским вином, и проводить ночи напролет за игорным столом. Оказавшись по уши в долгах, он волей-неволей стал принимать денежные суммы от представителей чужеземных правительств: Англии и Саксонии, чьи замыслы теперь поддерживал. Таким образом, вице-канцлер Елизаветы, хоть и являлся русским, уже и шагу не мог ступить, не столковавшись предварительно с саксонцем Иоганном фон Функом, который осведомлялся у него обо всех демаршах иностранных государств в их отношениях с Россией. Этот секретарь миссии, субъект довольно рептильный, не слишком-то и понятно, кому служивший, выглядел одновременно изысканным, тонким, деликатным и скрытным. Второй сообщник вице-канцлера, англичанин Джекоб Вольф, улаживал денежные дела четы Бестужевых; этот человек, слывший «до крайности ограниченным из финансовых гениев», умудрился с течением лет завлечь вице-канцлера в капкан безысходной денежной зависимости, чем обеспечил себе контроль над торговыми взаимоотношениями Великобритании и России{183}.

В противоположность Бестужеву Петр Шувалов принадлежал к кругу доверенных сторонников Елизаветы; он и в государственном перевороте принимал участие. Императрица поручила ему ведать торговыми и хозяйственными вопросами. Своим возвышением он был обязан тем, что женился на наперснице царевны Мавре Шепелевой. Делами он ворочал исходя из соображений собственной выгоды и сумел скопить громадное состояние. Этот человек, склонный к роскоши и любивший во всем размах, смекнул, что страна нуждается в реформах: итак, он предпринял пересмотр кодекса законов и перепись населения, упразднил внутренние таможни, ввел ряд новшеств в области коммерции. Будучи мастером на все руки, он даже изобрел гаубицу, которая благодаря своей конусообразной форме могла стрелять снарядами различного размера на расстояния достаточно большие, чтобы поражать не только первые ряды вражеского войска{184}. Шувалов являл собой тип придворного ловкого и гибкого, по части лицемерия ему не было равных. Но так или иначе, он умел производить впечатление, задавая пышные приемы, на которых хозяин красовался в костюмах по французской моде, украшенных огромными бриллиантовыми пуговицами, а гостей потчевали самыми изысканными блюдами.

Четвертым по значимости сановником этого правительства был Никита Трубецкой. Сержант Преображенского гвардейского полка, он принимал в государственном перевороте весьма деятельное участие. Бестужева он терпеть не мог, не упускал малейшего повода восстановить против него еще кого-нибудь, «возводил напраслину» на него даже перед самой государыней. Будучи тонким знатоком российских проблем, он присматривал за деятельностью Сената. В высшей степени трудолюбивый, он быстро и толково исполнял любое дело, за которое брался, и превосходно разбирался в законах империи. Шетарди приписывал ему глубоко затаенную злобность характера и непомерное честолюбие. Однако перед лицом императрицы он не демонстрировал своего самомнения и величавости{185}. В империи его очень боялись, он слыл самым страшным человеком страны, если не считать начальника Канцелярии тайных розыскных дел Андрея Ушакова.

Еще со времен царствования Петра Великого занятый выслеживанием преступников, повинных в оскорблении величества, Андрей Ушаков умудрился удержаться на своем посту на протяжении 1730-х годов. Во времена правления брауншвейгского клана сей великий инквизитор империи встал на сторону заговорщиков, объявив себя сторонником Елизаветы. В благодарность за это она предоставила ему возможность продолжать свои труды в той же должности. В помощники к нему она приставила Александра Шувалова, достигшего самых высоких воинских званий, и он, исполняя свои обязанности с прямотой, честно и справедливо, в конце концов стал преемником Ушакова{186}. Эти персоны, даром что довольно разные, составили оппозицию политике Бестужева. Они нашли действенную поддержку у Александра Румянцева, бывшего денщика Петра I. Хотя сей воин был уже в преклонных летах, его назначили генерал-аншефом и поручили вести переговоры со Швецией. Среди доживших до этой поры современников великого царя надобно вспомнить также Ивана Антоновича Черкасова, действительного тайного советника и тайного кабинет-секретаря императрицы. Он представлял ей на подпись приказы, изволения и письма, говорил только по-русски и не общался с чужеземцами, которые со своей стороны тоже не жаловали его, считая человеком грубым и неотесанным{187}.

Яков Петрович Шаховской ранее делал карьеру в тени Бирона; в глазах Елизаветы он себя ничем не скомпрометировал. Но прежде чем определить его на должность, новая царица подвергла Шаховского испытанию: он должен был руководить исполнением приговоров, вынесенных бывшим министрам Анны Леопольдовны. Когда он справился с этой задачей и глазом не моргнув, императрица поставила его во главе Святейшего Синода. Как обер-прокурор этого учреждения он показал себя умелым администратором, к немалой печали духовных иерархов, по большей части коррумпированных. Осмелившись действовать наперекор крайне богомольной императрице, склонной покровительствовать преподобным отцам, он учредил над ними неумолимый финансовый контроль{188}.

Михаил Воронцов, несмотря на юный возраст и неопытность, стал серым кардиналом империи. У своего окружения этот робкий, мягкий, с виду честный молодой человек вызывал самые лестные оценки. Однако в глазах недоброжелателей все его демарши выглядели несколько двусмысленными, поговаривали также, что он нарочно говорит медленно — такая манера помогает скрыть, какой он тугодум{189}. Будучи женат на кузине царицы, он обосновался в императорском дворце и в кризисные моменты охотно брал на себя роль посредника. В прошлом фаворит, ставший затем камергером, он пользовался полным доверием государыни, из-за чего, по-видимому, ни перед кем в столице так не лебезили, как перед ним. Под его смиренным обличьем скрывался холодный расчет честолюбца{190}. К концу правления Елизаветы ему удалось оттеснить Бестужева и занять его место.

При отсутствии блестящего ума или выдающихся талантов, он, судя по всему, был наделен здравым смыслом и рассудительностью{191}.

Елизавета вслед за своим родителем никогда не забывала тех, кто имел перед нею заслуги: Герман Лесток был назначен первым придворным лейб-медиком, тайным советником ее величества и главным директором медицинской канцелярии. Ему было назначено жалованье в 7000 золотых рублей в год, к чему надлежит добавить еще по 2000 рублей за каждое кровопускание, да не стоит забывать и о роскошных подарках от его покровительницы и иноземных властителей, стремившихся вовлечь его в свои интриги. Уверенный в своем влиянии на императрицу, лекарь позволял себе высказывания против государственного канцлера, свобода которых граничила с наглостью… Эта невоздержанность станет для него роковой{192}.

Так те, кто прежде находился в опале, сделались первыми лицами империи. Шувалов, Воронцов и Разумовский возвысились настолько, насколько пожелали, — им не было отказа. Разумовскому сверх того были присвоены чины генерал-поручика Преображенского гвардейского полка и обер-егермейстера — две должности, ни в одной из которых он ровным счетом ничего не смыслил. Он сохранял верность Елизавете во все время ее царствования, неизменно сопровождал государыню, но на ее права никогда не покушался. Скромно помалкивал, когда речь шла о политике, был, подобно своей подруге, пылким богомольцем и довольствовался ролью ночного императора, делая вид, что не догадывается об изменах своей морганатической супруги. Когда требовалось превозмочь печаль, на помощь ему всегда приходила бутылка. Он являл собой самый красноречивый пример того, до каких общественных высот может вознести даже плебея благосклонность императрицы. Не располагая официальным статусом супруга правительницы, он тем не менее пользовался исключительными почестями. Низкие поклоны придворных тешили его самолюбие, но всерьез он стремился лишь к одному: разбогатеть, чтобы иметь возможность содержать на достойном уровне гигантские поместья, доставшиеся ему после падения прежних министров, да способствовать карьере своих родственников{193}.

Елизавета возвратила своих прежних любовников в Санкт-Петербург и наделила всевозможными должностями. Бутурлин был произведен в генералы, стал генерал-губернатором Москвы и сенатором. Нарышкин, возвратившийся из Франции весьма европеизированным и пускавший пыль в глаза невероятной роскошью своего обихода, в том числе — экипажа, разукрашенного маленькими зеркальными стекляшками, — этот самый Нарышкин был назначен дворцовым обер-егермейстером и гофмаршалом[8]. Царица велела отыскать и Шубина, который, десять лет протомившись в Сибири, слегка повредился рассудком: теперь ему пожаловали орден Святого Александра Невского, он получил титул генерал-майора Семеновского полка и поместье в Новгородской губернии, куда тотчас же удалился. Другой старинный приятель разгульных дней ее юности, голштейнец Карл Ефимович Сивере, повстречался с царевной в году примерно 1735-м в кабачке; он преодолел все ступени общественной лестницы, ибо, начав с должности лакея, стал впоследствии камергером и гофмаршалом, а там и обер-гоф-маршалом. Возникли, откуда ни возьмись, прочие былые любовники и отвергнутые воздыхатели: в прошлом конюх, кучерский сын Скворцов, наконец, бывший печник Чулков. Всех троих произвели в камергеры. Последний, поскольку сон у него был особо чуткий, спал в комнате Елизаветы, дабы успеть вовремя предупредить царицу о попытке государственного переворота или покушения на ее жизнь. В сопровождении веселой когорты своих былых и нынешних любовников{194} императрица частенько, повинуясь внезапному капризу, отправлялась в какой-нибудь из загородных домов в окрестностях столицы — государственные дела подождут. Все опальные сановники из прошлых правительств были возвращены ко двору — прибыл Антон Девиер, бывший генерал-полицмейстер, португалец по происхождению, вновь обосновались в столице Долгорукие и Голицыны, наконец, вернулся из ссылки Эрнст Бирон и поселился с семейством в своем поместье близ Ярославля.

Гвардейцы Преображенского полка, участвовавшие в государственном перевороте, получили особо щедрое вознаграждение: каждому по 2000 рублей и повышение в чине, да сверх того наследственные дворянские титулы, гербы и поместья. У сих воинов вскоре проявились ужасно тиранические замашки: один из них дошел до того, что угрожал самому канцлеру Черкасскому. Они ополчились против иностранцев, служивших в российской армии, своими нападками спровоцировав их массовые увольнения. Это стало новым вызовом в обстановке, и без того накаленной: русско-шведская война была в самом разгаре{195}.

Военные сформировали при дворе собственную группировку. Не слмшком-то закаленные в боях, они стремились снискать расположение Бестужева и убедить его не впутываться в конфликты, раздиравшие Центральную Европу. Степан Федорович Апраксин был назначен генерал-аншефом и вице-президентом Военной коллегии, однако иностранные наблюдатели не обнаруживали в нем никаких воинских доблестей. Петр Семенович Салтыков участвовал в ту пору в войне со шведами, но, несмотря на свои успехи, тоже не внушал доверия. Что до адмиралтейства, там не было ни одного стоящего человека. Ответственный за него Михаил Голицын предпочитал отдавать все силы Астраханской губернии, где он самозабвенно занимался разведением редких плодовых культур — персиков, к примеру{196}.

У Елизаветы было время поразмыслить об основных целях своей политики. Режима, где заправляли бы иностранцы, она не хотела; однако если управлять страной должны русские, необходимо все же сохранять открытость по отношению к западному опыту. Она желала, чтобы ее империя пользовалась уважением как великая европейская держава, но в то же время сохраняла свою многонациональную специфику. Для ее отца главным было, чтобы жила Россия, — можно все отдать ради этого. Елизавета в свой черед подняла на щит наследственный девиз: легкомысленная женщина в ней разом стушевалась, уступив место императрице Всероссийской, дочери Петра Великого. Даже самые скептические наблюдатели волей-неволей признавали, что по части отваги и способностей царица намного превосходит всех своих министров! Елизавета умела сплотить вокруг себя самые разнородные группировки: в ее команде «аристократия заслуг» петровской поры соседствовала с представителями древнейшей знати. Тех, кто встарь служил ее родителю, в окружении императрицы оставалось предостаточно, при всем том, что в правительство вошли и «новые люди», разделявшие с ней невзгоды ее долгого «странствия по пустыне», — те же Шуваловы, например, или Воронцов. Забота о благе государства побудила ее доверить внешние сношения Бестужеву, одному из немногих сановников, уцелевших после крушения правительства Анны Иоанновны, поскольку он имел кое-какой дипломатический опыт. Этот ее шаг вызвал ненависть большинства послов и претендентов на монаршие милости.

Вскоре двор разделился на группировки и клики, причем в этих интригах немалую роль сыграло именно подстрекательство дипломатов; российская внешняя политика стала поводом для раздоров, причем вспыхивали они в обстоятельствах сложных, болезненных — тут и война за австрийское наследство, и первая Силезская кампания, да и конфликт между Россией и Швецией еще не был завершен. Императрица заодно с Черкасским стремилась к миру и соблюдению нейтралитета. Она желала как можно скорее положить конец стычкам на северных рубежах и ни в коем случае не проливать кровь своих подданных в сражениях между пруссаками, саксонцами, австрийцами, англичанами и французами. Представители всех этих стран в Петербурге не могли понять такого пацифизма, если что-то до них и доходило, то с большим запозданием. Они из кожи вон лезли, чтобы привлечь правительницу то на одну, то на другую из воюющих сторон, но Елизавета упорно оставалась над схваткой. Хотя знала, что ее министр иностранных дел питает особое расположение к англичанам и австрийцам, и послеживала за тем, как развиваются дружеские взаимоотношения се приближенных — Воронцова и Шуваловых — с французами, которые тогда, то есть в начале 1740-х годов, были не разлей вода с пруссаками. Сама же царица избегала прямых высказываний, не желая создавать ни у того, ни у другого лагеря впечатление, будто она склоняется на его сторону.

В этих маневрах противоборствующих групп козырями сделались ее любовники и фавориты. В свои тридцать пять лет Елизавета вела весьма интенсивную любовную жизнь. Красавец Разумовский сохранял за собой особо привилегированную позицию, поговаривали даже, будто пылкая императрица втайне повенчана с ним. Но Елизавета, несколько облегчая его миссию, заводила любовников, происхождение которых ее по-прежнему мало заботило: чтобы сделать очередной выбор, ей хватало плечистой статной фигуры, красивого голоса, ловко закрученного комплимента. Таким образом, сладкими мгновениями ее одаривали бравые юнцы из младшего офицерства, священнослужители, камергеры{197}. Она же, всегда благодарная, была верна своему обычаю и награждала мимолетных избранников всякого рода дарами сообразно их трудам. Деньги, расточаемые столь щедро в угоду эфемерным страстям, были еще одной причиной кипящих вокруг престола раздоров. Эти мужчины, невзначай отмеченные и обласканные, становились добычей дипломатов, стремившихся как можно скорее определить нового фаворита, пока ему еще не нашлось замены, опутать его денежными либо иными подачками. Но иностранные представители упускали из виду темперамент надменной властительницы: ее любовники, герои одной ночи, в два счета возвращались потом в свои казармы либо монастыри. Официальные же фавориты, Разумовский и — позже — Иван Шувалов, которые оба впечатляюще долгое время продержались в сердце царицы, отличались тем, что никогда не позволяли себе, по крайней мере на глазах у света, какого-либо вмешательства в политику.

С самого начала этого царствования придворное общество было устроено сложно: составлявшие его кружки размножались, но на одном уровне, а не выстраиваясь но вертикали с солидной опорой на генеалогию. Первая группа сложилась из ближайших царицыных друзей, фаворитов или любовников: Разумовского, Шувалова, Лестока. Сюда же надобно отнести членов ее семьи по материнской линии, родню ливонского происхождения — Скавронских, Гепдрпковых, Чоглоковых, которым дворянство было пожаловано Петром I, его второй супругой или новой правительницей — его дочерью{198}. В первые два года ее царствования эти выскочки афишировали свою готовность поддерживать позиции французских и прусских дипломатов. Второй кружок включал еще здравствующих персонажей петровской эпохи и нескольких обломков ниспровергнутого режима Анны — государственного канцлера Черкасского, генерал-прокурора Трубецкого, обер-егермейстера Куракина, генерала Салтыкова и адмирала Голицына; эти первое время избегали общения с иностранными министрами и послами. Третью группу составили несколько немцев, при смене режима удержавшихся у власти: генерал-фельдцейхмейстср принц Людвиг фон Гсссен-Гомбургский, кабинет-секретарь Карл фон Брсверн, обер-гофмейстер Христиан Вильгельм Мнних, брат осужденного первого министра, а также дипломаты Иоганн Кейзерлинг, Николай Корф и Генрих Гросс. Многие из них позарились на подачки Англии, а французов это очень беспокоило: они видели, что число их врагов растет изо дня в день{199}. В четвертую группировку входила аристократия заслуг — те из ее представителей, кого особенно прельщал путь наверх по общественной лестнице: кое-кто из гвардейцев Преображенского, Семеновского и Измайловского полков, сумевших возвыситься до зачисления в шефские роты (а шефом в те времена звали почетного начальника, чье имя носил полк). Этим не слишком родовитым честолюбцам было выгодно способствовать сближению России с Францией… тем паче что французы пользовались привилегированным положением при дворе Елизаветы. Между тем потомки бояр, тоскующие о стародавней Москве, тоже образовали отдельную группу, но держались скромно. Сердца этих последних царица, умевшая ловко избегать ситуаций, которые могли бы их уязвить, завоевала тем, что реабилитировала опальных Долгоруких. К тому же она проявляла чрезвычайную набожность. Ее частые посещения Киева, Москвы и Троице-Сергиевой лавры, символизируя единство древней Киевской Руси и православной Московии с петровской Россией, внушали «боярскому» клану известную симпатию, впрочем, не настолько, чтобы заставить забыть об осторожности. Правление новой государыни всецело опиралось на фаворитов самого разнородного происхождения и на военных, однако в сравнении с предшественниками Елизавета сделала шаг вперед: сумела па время добиться, что ропот издавна правящей клики затих, а служилая аристократия поддержала новую царицу. Российская государственная власть, с ее иерархией, не скрепленной ни кровным, ни единоутробным родством, оставалась разобщенной, раздробленной, подверженной политическим манипуляциям со стороны чужеземцев, и все это явилось последствием указа, выпущенного по произволу Петра Великого, согласно которому император волен назначать себе преемника, не принимая в расчет ни первородство наследника, ни салический закон.

Таким образом, Елизавете не было никакого резона расправляться с придворными группировками: «Разделяй и властвуй» — таков ее девиз, и именно его она тщательно скрывает за пышным фасадом скованной жестким этикетом жизни двора{200}.