Лидер большевиков

Лидер большевиков

От вождя требуется неустанная деятельность. Как лидер — сначала вождь революционной партии, а затем глава нового советского государства — Ленин иллюстрировал эту аксиому с редкой убедительностью. Он доказал полное соответствие своих талантов образу вождя; на протяжении всей своей политической карьеры он обнаруживал необычный дар к сосредоточенной работе при самых трудных условиях, придерживаясь жесткой самодисциплины. Брюс Мазлиш считает Ленина классическим образцом «революционно-аскетического» типа лидера[94]. Согласно его утверждениям, Ленин почти не имел любовных привязанностей: его чувственное влечение оставалось замкнутым всецело внутри сферы собственной личности. Хотя эмоциональные привязанности Ленина и в самом деле немногочисленны, в особенности после разрыва с Плехановым в 1900 г., образ аскета мало соотносится с личностью Ленина; аскетизм вообще плохо сочетался с культовым образом вождя, поскольку аскетизм — как признак юношеской незрелости — приписывался народовольцам как черта их показного идеализма.

Современников поражали и организованность Ленина, непритязательность окружавшей его обстановки, упорядоченность его жизни: все это составляло резкий контраст богемному образу жизни большинства русских революционеров. Лондонская коммуна, которую Мартов и Засулич называли «домом», славилась своей безалаберностью[95]; по сравнению с ней аккуратность Ленина, простота его вкуса впечатляли еще больше. Сочетание радикализма с предельным самоконтролем, непривычное для той среды, придавало Ленину вес и одновременно повышало его революционный авторитет.

Кржижановский писал, что в изгнании Ленин источал «чистоту». Он не пил спиртного и не курил. Любил быструю ходьбу, шахматы, коньки, охоту[96]. В работе Ленин был собран, подтянут; изоляция особенно подстегивала его продуктивность — как в 1890–1891 гг., когда он готовился к университетским экзаменам, или в конце того же десятилетия, когда он не прекращал писать — и писать серьезные труды — в тюрьме и в сибирской ссылке. С началом эмиграции Ленин чурался общения с собратьями, которые отнимали массу времени, старательно избегая кафе, где они собирались. Это не было сознательным лишением. Ленин действительно презирал пустую говорильню, повергавшую его в крайнее раздражение. Ленин был не столько аскетом, пренебрегавшим удовольствиями ради какой-то высшей цели, сколько «трудоголиком» в обществе, почти не знавшем подобного типа личности[97].

Ленину была свойственна еще одна черта характера, оказавшаяся решающей для его собственного стиля руководства: со всей твердостью он порывал — и часто бесповоротно — с теми, кто не оказывал ему безоговорочной поддержки. Это свойство обусловило едва ли не все расколы и расхождения, занимавшие громадное место в истории большевизма до революции 1917 года. «Раскол, раскол и раскол», — писал Ленин в начале 1905 г. секретарю бюро комитетов большинства в Санкт-Петербурге, предостерегая его против козней меньшевиков[98].

Иногда разрыв давался нелегко — как, например, разрыв с Мартовым[99]. Во всех случаях, однако, Ленин придерживался непоколебимой убежденности в насущной необходимости своего руководства: он не сомневался, что только ему одному ведома дорога к революционной власти: и это давало ему силы отстаивать свой курс любой ценой, соглашаясь даже на резкое уменьшение числа своих сторонников. Потресов — редактор «Искры», позднее порвавший с Лениным, — писал, что Ленина окружал ореол «избранности» и что он «воплощал в себе волю всего движения, сконцентрированную в одной-единственной личности»[100]. Ленину вряд ли могли понравиться слова Потресова, однако история большевистской партии с 1903 по 1917 г. показывает, что Ленин в самом деле видел себя выразителем политических взглядов, претворению которых в жизнь должны способствовать все прочие соратники. Если же они не поддавались убеждениям, Ленин готов был остаться лишь с горсткой немногочисленных приверженцев, обладающих знанием того, во что должна превратиться Россия.

Белинский считал, что в России писатель представляет на суд современников всего себя — не только свои писания, но и склад личности, нравственный облик, стиль жизни. Создатель большевизма предъявлял к себе и своим соратникам ничуть не меньшие требования. Идеал профессионального революционера явился логическим следствием полученного Лениным воспитания; то же самое можно сказать и о его менявшихся воззрениях на сущность руководства. Каждым своим действием вождь обязан обнаруживать качества, признанные необходимой предпосылкой для членства в партии. Вождь должен служить образцом, определяя генеральную линию для других и тщательно придерживаясь ее сам. Заимствуя элементы русской революционной традиции и используя их по-новому, более решительно и требовательно, Ленин намечал стиль руководства, ставший едва ли не основным его вкладом в политическую жизнь XX века, на характер которого он наложил столь важный отпечаток. Тем самым он способствовал также, хотя и неумышленно, формированию неоднозначных опор собственного культа.

Первое выступление Ленина в роли подлинного революционного вождя произошло летом 1903 г. на немногочисленном (всего 43 делегата с правом голоса) Втором съезде Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). Здесь Ленин, искусно маневрируя ходом полемики по вопросу о членстве, добился раскола. Он выдвинул формулировку — гораздо более жесткую по сравнению с формулировкой Мартова — согласную с его идеей обособленной партии, состоящей из профессиональных революционеров. Хотя в резолюции съезда была принята более расплывчатая формулировка Мартова, Ленин своим давлением на события вынудил к уходу со съезда делегатов — «экономистов» и представителей Бунда (Всеобщего еврейского рабочего союза): тем самым сторонники Ленина временно оказались в большинстве (большевики), а сторонники Мартова — в меньшинстве (меньшевики), отсюда — наименование обеих фракций[101].

На протяжении всего съезда Ленин держался так, словно его позиция лидера была уже упрочена. Троцкий позднее утверждал, что «старики» (старшие представители движения — Аксельрод и Засулич) отказывались верить себе по окончании съезда:

«Ведь не так давно он приехал за границу, учеником… и держал себя, как ученик. Откуда вдруг эта самоуверенность?»[102].

Поведением Ленина были изумлены не одни «старики». В России социал-демократы — такие, как Анатолий Луначарский и его товарищи по вологодской ссылке — сочли раскол чистым безумием. «Первый параграф устава? — Разве стоит колоться из-за этого? Размещение кресел в редакции? — да что они, с ума сошли, за границей?» Огорченные новостью, ссыльные распространяли слух, что «Ленин, склочник и раскольник, во что бы то ни стало хочет установить самодержавие в партии, что Мартов и Аксельрод не захотели, так сказать, присягнуть ему в качестве всепартийного хана»[103].

Есть свидетельства того, что социал-демократы, перешедшие на сторону Ленина, сделали это не из согласия с его формулировкой первого параграфа партийного устава, но из желания солидаризироваться с «решительностью» Ленина[104]. Неудивительно поэтому, что Ленин привлекал тех, кому импонировал сильный вождь. Иные из женевских большевиков были ранее народовольцами, они по-прежнему преклонялись перед отчаянно смелыми, готовыми на любой риск революционерами. Их, несомненно, восхищали волевые качества Ленина, и они сочувствовали неизменным похвалам героям семидесятых годов, столь частым в ранних его сочинениях.

Луначарский отметил, что большинство марксистской интеллигенции в Санкт-Петербурге и в Москве тяготели к меньшевизму, тогда как большевики привлекали к себе профессиональных революционеров из провинции[105]. Профессиональным революционерам, возможно, легче было освоиться с непритязательными повадками и заурядной внешностью Ленина, нежели с интеллектуальным высокомерием и напыщенными манерами вождей типа Плеханова. Кржижановский говорил, что Ленин походил на волжского крестьянина — и следует думать, что это обстоятельство было немаловажным для русских провинциалов, примыкавших к революционному движению[106]. Ленин принадлежал к их числу. Он был русским, уроженцем Поволжья — сердца России; он не был евреем (как Мартов, Троцкий и Аксельрод); он не учился в столичных университетах. Он обладал даром оратора, но речь его не отличалась гладкостью и изысканностью. Он был уверен в себе, однако чужд надменности, рафинированности, претенциозности.

Красноречивый источник, наиболее ярко описывающий взаимоотношения новой фракции со своим вождем — это мемуары Николая Валентинова. Один из профессиональных революционеров-провинциалов, присоединившихся к большевикам, Валентинов вспоминает, что по прибытии в Женеву из России в январе 1904 г. его глубоко поразила — вернее даже, потрясла «атмосфера поклонения», окружавшая Ленина. Лепешинский, к примеру, «обожал Ленина почти так, как сентиментальные институтки „обожают“ некоторых своих учителей». Он всем сердцем верил, что когда-нибудь Ленин совершит нечто великое:

«Все… увидят, какой он большой, очень большой человек. Старик наш мудр, — по всякому поводу говорил Лепешинский. При этом глаза его делались маслянисто-нежными, и все лицо выражало обожание»[107].

Религиозное почитание Ленина большевиками женевского периода смутило Валентинова — и он вознамерился препятствовать возникновению у себя подобных чувств. Ему это, однако, не удалось, и позже он признавался, что «влюбился» в Ленина[108]. Луначарский описывал такую влюбленность как неизбежную для всех:

«Люди, попадающие близко в его орбиту, не только отдаются ему, как политическому вождю, но как-то своеобразно влюбляются в него»[109].

Потресов объяснял «гипнотическое» воздействие Ленина на окружающих наличием у него необычайной воли и веры в себя:

«…никто, как он, не умел так заражать своими пламенными планами, так импонировать своей волей, так покорять своей личностью, как этот, на первый взгляд такой невзрачный и грубоватый человек… ни Плеханов, ни Мартов, ни кто-либо другой…»[110].

Естественно, что самые рьяные сторонники Ленина должны были быть наиболее привязаны к нему в начальный период основания партии, пока не схлынул энтузиазм, вызванный дерзко осуществленным расколом. Труднее судить о степени влияния Ленина на сотоварищей в позднейшие годы, воспоминания о которых не дают должного представления о предмете и нередко тяготеют к гиперболам. Даже лучшие мемуары, не исключая книг Валентинова, не избежали, по-видимому, этой опасности. Кроме того, харизматичность Ленина не была величиной постоянной: его руководство не всегда было достаточно эффективным, несмотря на прилагавшиеся им неустанные усилия. По иронии судьбы, первое же его столкновение с ситуацией, по-настоящему революционной, заставило некоторых его приверженцев поставить под вопрос его руководство, что обозначило начало разброда в рядах большевиков.

Когда растущее народное недовольство достигло кульминации во всеобщей стачке в октябре 1905 г., открывшей собой недолгий период существования самодержавной России в качестве конституционной монархии, многие революционеры-эмигранты поспешили на родину для участие в драматических событиях. Ленин прибыл в Санкт-Петербург поздно, только в ноябре. «Он действовал главным образом пером, — вспоминал Луначарский в 1919 г. почти не пытаясь скрыть своего тогдашнего разочарования. — Мне казалось, что Ленин вряд ли представил бы собой настоящего революционного вождя, каким он мне рисовался. Мне стало казаться, что эмигрантская жизнь несколько измельчила Ленина, что внутренняя партийная борьба с меньшевиками заслоняет для него грандиозную борьбу с монархией и что он в большей мере журналист, чем вождь»[111]. По оценке Луначарского, Ленин продолжал борьбу «в заграничном масштабе» — и не проявлял достаточного умения активно действовать в условиях непосредственной революционной реальности. Луначарский «начал бояться, что у революции нет настоящего гениального вождя»[112].

После 1905 г. Ленин оставался лидером большевиков, однако движение раздирали фракционные разногласия, усилившиеся после 1907 г., когда началась десятилетняя эмиграция Ленина. За границей наиболее заметным оппонентом Ленина был Богданов, резко критиковавший то, что он называл ленинским титаническим господством над партией. В продолжение всех лет эмиграции Ленин сохранял непоколебимую убежденность в правоте своих взглядов. Он недвусмысленно давал понять, что не остановится перед дальнейшим расколом, даже если это приведет к предельному сужению круга его соратников. Так, на партийной конференции его сторонников, созванной им в Праге в январе 1912 г., присутствовало только двадцать делегатов, самым видным из которых был Григорий Зиновьев. Подобная ситуация отнюдь не побуждала Ленина к компромиссу: напротив, он заявил, что Пражская конференция представляла всю российскую социал-демократию. Ленин, действительно, подразумевал именно это, и, — если принять во внимание его подход, — вовсе не преувеличивал. Ведь социал-демократия может поддерживать только одну генеральную линию: все прочие неверны по определению, а их авторы являются еретиками. Только первая мировая война, разразившаяся летом 1914 г., создала условия, при которых ленинское руководство смогло вновь гальванизировать большевистское движение, сплотить его, вдохнуть в него новые силы и привести к историческому взлету 1917 года.

Примечательно, что с самого начала войны Ленин занял позицию, резко отличавшую его от большинства социалистов — как российских, так и европейских. В то время, как большинство российских социалистов либо поддерживали ведение войны («оборонцы»), либо требовали немедленного прекращения военных действий без победителей и побежденных («интернационалисты»), Ленин уловил громадные возможности войны для разжигания социальных конфликтов во всех странах-участницах. Он был убежден, что война является конечной стадией в развитии капитализма, и возвещал наступление мирового экономического кризиса, ведущего к мировой социалистической революции. Таким образом, долг социал-демократов состоял в содействии подъему революционных настроений, изначально присущих сознанию народных масс, в помощи трудящимся, уясняющим себе эти настроения, в углублении и оформлении таковых. Подобная задача находит единственно верное выражение в лозунге «превратить империалистическую войну в гражданскую»[113].

Ленин повторял этот лозунг с яростной настойчивостью, столь для него характерной. Но на этот раз Ленин сражался не только со своими русскими соперниками, но также и со столпами европейской социал-демократии. На международных социалистических конференциях, состоявшихся в Циммервальде в сентябре 1915 г. и в Кинтале в апреле 1916 г., Ленин упорно отстаивал свою радикальную позицию, невзирая на сильнейшее сопротивление. Человек, обладавший в 1903 г. «решимостью» расколоть зарождающееся русское революционное движение, теперь провозгласил банкротство Второго Интернационала и призвал основать Третий Интернационал с тем, чтобы объединить мировое социалистическое движение и смело повести его к решающему историческому моменту, наступившему благодаря схватке алчных империалистов. Парадоксально, однако, то, что Ленин был убежден: Не Россия, но Европа и в особенности Германия первыми воспламенят зарево мировой социалистической революции. В январе 1917 г. Ленин обратился к швейцарской молодежи в цюрихском Народном Доме с обзором событий 1905 года, назвав российскую революцию прологом грядущей европейской революции[114].

Всего лишь месяц спустя бастующие рабочие и мятежные солдаты свергли русское самодержавие. Есть нечто знаменательное в том, что творец большевизма находился в Цюрихе, вынужденный узнавать о новостях из газет, причем консервативного толка. Ленину не терпелось вернуться в Россию, где с головокружительной быстротой разворачивались не вообразимые ранее события: ведь именно в России, как видел Ленин, социалистическая революция ждала тех, кто имел мужество и ясность взгляда, достаточные для необходимых действий.