Урок 8: важно научиться судить о людях по тому, что они думают

Урок 8: важно научиться судить о людях по тому, что они думают

Гувер никогда не произносил слово «интеллигенция». Он говорил: интеллектуалы, либералы, демократы, радикалы, коммунисты, «красные», «розовые», левые, правые, «яйцеголовые», писатели, учителя, киномастера. Но употребляя эти слова, он всегда исходил из политико-сыскного принципа. И однажды выразился: «Мы будем судить об этой публике по тому, что она думает».

Беспокоили его особенно известные, популярные деятели, люди искусства и литературы. О чем думают, чем дышат, кому симпатизируют, с кем общаются, к чему призывают? Это важно, считал он, потому что, во-первых, известные люди влияют на публику, и, во-вторых, потому, что политики и государственные чиновники любят с ними дружить и делится всякой информацией.

Объектом его интереса среди известных был Чарли Чаплин, режиссер и актер мирового класса. ФБР зацепило Чаплина после премьеры его нашумевшего фильма «Великий диктатор». Едкая, но и талантливая сатира на Гитлера сделала эту картину архисоциальной. Чего стоит одна речь из «Диктатора»: «Жизнь может быть свободной и прекрасной, но мы сбились с верного пути. Алчность отравила души людей, разделила мир ненавистью, ввергла нас в страдания и кровопролитие... Машины, которые дают изобилие, оставили нас в нужде. Наши знания сделали нас циничными, наша рассудительность сделала нас холодными и жестокими. Мы слишком много думаем и слишком мало чувствуем. Нам нужна человечность больше, чем машины; и больше, чем рассудительность, нам нужны доброта и мягкость. Без этих качеств жизнь превратится в одно насилие, и тогда все погибло... Давайте бороться за мир разума, за мир, в котором наука и прогресс создадут всеобщее счастье! Солдаты, объединимся во имя демократии!»

Солдат призывают объединиться, тянут в политику, да еще на фоне каких-то рассуждений об алчности, отравляющей души! Это было что-то новое для Америки. Смелая речь легла страницей в досье ФБР.

А Чаплина стали приглашать на митинги. Он страстно выступал, обличал фашизм и организаторов войны. И он оказался первым, кто призвал правительство США открыть второй фронт. Его симпатии к сражающейся коммунистической России были столь искренни и велики, что заражали публику верой в победу русских.

Либералов и ФБР шокировало в речах Чаплина обращение «товарищи»..

 — Именно так я и хотел сказать — товарищи! Надеюсь, что сегодня в этом зале много русских, и, зная, как сражаются и умирают в эту минуту ваши соотечественники, я считаю за высокую честь для себя назвать вас товарищами.

Шокировали рассуждения о коммунистах.

 — Коммунисты такие же люди, как мы. Если они теряют руку или ногу, то страдают так же, как и мы, и умирают они точно так же, как мы. Мать коммуниста — такая же женщина, как и всякая мать. Когда она получает трагическое известие о гибели сына, она плачет, как плачут другие матери. Чтобы ее понять, мне нет нужды быть коммунистом. Достаточно быть просто человеком. И в эти дни очень многие русские матери плачут, и очень многие сыновья их умирают.

И наконец шокировало бескомпромиссное требование:

 — Сталин этого хочет, Рузвельт к этому призывает — давайте и мы потребуем: немедленно открыть второй фронт!

А дальше, как вспоминал Чаплин, «в результате моих выступлений за открытие второго фронта моя светская жизнь постепенно стала сходить на нет. Меня больше не приглашали проводить субботу и воскресенье в богатых загородных домах».

Тогда ФБР и разыграло с Чаплином тонкую блестящую интригу. Подружка нефтяного миллионера Пола Гетти, некая мисс Берри, выразила желание познакомиться с выдающимся режиссером. Красивая молодая женщина с соблазнительной фигурой и впечатляющей грудью не могла не привлечь внимание Чаплина. ФБР знало о его разнообразных сексуальных увлечениях и вкусах. Начавшийся роман резво пошел в гору — эта яркая особа будто прилипла к Чаплину. Скоро он ощутил жгучую потребность отделаться от нее, но не тут-то было. Она ошарашила признанием, что беременна и у нее нет средств к существованию. Он расхохотался от столь неприкрытой банальности.

А через несколько дней газеты закричали аршинными заголовками: «Чаплин, отец неродившегося ребенка, добился ареста матери, которую оставил без средств!» Написать такое в пуританской по тем временам Америке подписать человеку приговор. Пресса раскручивала Чаплина как гнусного злодея. А судебные власти всучили ему иск о признании отцовства.

И Чаплин, обращаясь к этой ситуации, вдруг пишет в своих воспоминаниях: «Тут я должен сказать несколько слов о Дж. Эдгаре Гувере и его организации. Мое дело разбиралось в федеральном суде, и Федеральное бюро расследований приложило к нему руку, стараясь добыть хоть какие-нибудь улики, которые могли бы пригодиться обвинению. Много лет тому назад я как-то познакомился с Гувером. Если вам удавалось освоиться с жестоким выражением его лица и со сломанным носом, Гувер мог показаться даже приятным... И вот теперь, спустя несколько дней после предъявления мне обвинения, я увидел Гувера в ресторане Чезена. Он сидел неподалеку от нас с Уной (жена Чаплина. — Э. М.) со своими сотрудниками из ФБР. За его столиком сидел и Типпи Грей, которого я еще с 1918 года по временам встречал в Голливуде. Грей довольно часто появлялся на голливудских приемах — этакий не внушающий доверия тип, но всегда веселый и с неизменной пустой улыбочкой, которая почему-то раздражала меня. Я считал его просто повесой, каким-нибудь статистом в кино. Но тут я никак не мог понять, каким образом он очутился за столиком Гувера. Когда мы с Уной встали, собираясь уйти, я обернулся, как раз когда Типпи Грей посмотрел в нашу сторону, и наши взгляды встретились. Он уклончиво улыбнулся. И тут мне сразу стало понятно неоценимое удобство такой улыбочки. Наконец наступил день суда... Я взглянул на федерального прокурора. Он читал какие-то бумаги, делал записи, с кем-то разговаривал и самоуверенно посмеивался. Типпи Грей тоже был здесь — он то и дело украдкой поглядывал в мою сторону и улыбался своей ни к чему не обязывающей улыбочкой».

Но еще до суда анализ крови показал, что Чаплин не мог быть отцом ребенка. Суд тогда вынес приговор: невиновен.

Но гроза не миновала. Кто-то настойчиво и ловко «работал по Чаплину». «Неужели ФБР?» — ловил он себя на мысли, когда оказался втянут в новые события. Пользуясь юридической казуистикой, адвокат этой женщины сумел передать вопрос об опекунстве над ребенком в суд, который мог теперь требовать с Чаплина деньги на содержание дитя. И суд на сей раз вынес приговор не в пользу режиссера.

Пресса продолжала гнать волну антипатии. Тут еще последовало приглашение явиться для показаний в комиссию по расследованию антиамериканской деятельности. События вокруг него нарастали как снежный ком. Когда через несколько месяцев у него вышел фильм «Месье Верду», нью-йоркская «Дейли ньюс» била наотмашь: «Чаплин прибыл в Нью-Йорк на премьеру своего фильма. Пусть только этот «попутчик красных» после всех своих подвигов посмеет устроить пресс-конференцию — уж мы зададим ему два-три нелегких вопроса».

По наводке ФБР против него начали работать ультраправые организации США. Здесь тон задавал «Американский легион». «Чаплин — попутчик красных», «Вон из нашей страны чужака!», «Чаплин — неблагодарный! Он прихвостень коммунистов!», «Выслать Чаплина в Россию!» — с такими лозунгами стояли пикеты у кинотеатров.

И Чаплин решается уехать в Европу.

 — Правильное решение, — сказал Гувер, узнав об этом.

ФБР добилось своего — выдавило из страны интеллигента, думавшего не по-американски, не по-гуверовски. И сделала это мастерски. Ему создавали ситуации — он принимал решения, которых от него ждали. На удивление, интересы ФБР совпали с интересами прогерманских организаций в стране, считавших Чаплина после фильма «Великий диктатор» и ораторских призывов к открытию второго фронта настоящим врагом. И эта женщина, от которой пошли все его неурядицы, почему-то оказалась связанной с американскими фашистами.

Иначе было с Хемингуэем. Эрнест Хемингуэй, выразивший все лучшее, что есть в американском характере, писатель с мировым именем, оказался неугоден Гуверу еще с тех времен, когда в Америке рождался батальон имени Линкольна для войны против мятежников генерала Франко в республиканской Испании. Несколько общественных групп занимались формированием батальона. На очередной понедельничной встрече руководителей отделов ФБР Гувер, сидя во главе своего темного мрачного стола для совещаний, выразился предельно кратко и ясно:

 — Агенты Коминтерна хотят взбаламутить народ, заразить его мятежным антиправительственным духом. За этими «испанскими» общественниками и добровольцами установить наблюдение.

Под это наблюдение сразу же попал и Хемингуэй. Он уже занял 40 тысяч долларов, купил на них санитарные машины для республиканской Испании и оплатил проезд туда двух добровольцев. Еще больше насторожила Гувера информация, что некто Йорис Ивенс, голландский режиссер и коммунист, вознамерился снять документальный фильм о войне в Испании, и для финансирования этого предприятия объединились известные писатели и кинодеятели: Хемингуэй, Дос Пасос, Арчибальд Мак-Лиш, Лилиан Хеллман (спустя годы Лилиан Хеллман по совету ФБР затаскали в комиссию по расследованию антиамериканской деятельности).

У Гувера вообще любое объединение людей, да если еще там оказывался хоть один коммунист, вызывало сыскную лихорадку.

А Хемингуэй в феврале 1937 года отправился в Испанию. Командировка на войну длилась два года и закончилась выдающимся романом «По ком звонит колокол». В октябре 1940-го он вышел в Соединенных Штатах, и тогда же его перевели в СССР для Сталина.

 — Интересно, но печатать нельзя, — высказался вождь

Гувер роман не читал. Он читал справку о романе, сделанную его аналитиками.

 — Интересно, — сказал Гувер, ознакомившись с пятнадцатистраничным документом. И надолго замолчал, вероятно, еще раз осмысливая прочитанное.

В справке речь все больше шла о прототипах, что стояли за главными персонажами романа, прежде всего из Советского Союза, о коммунистах, показанных в романе отважными бойцами, и об участии Хемингуэя в создании контрразведки для республиканцев. После затянувшегося молчания, Гувер изрек:

 — Наблюдение не снимать.

А потом ему показали очерк Хемингуэя «Разоблачение». О том, как в прифронтовом Мадриде, в самом популярном баре «Чикоте», писатель узнал в одном из посетителей прежнего довоенного завсегдатая этого заведения. Теперь он служил в армии Франко, и это твердо знал Хемингуэй. Старый официант тоже узнал этого посетителя. Дальше Гувер буквально впился в текст:

«И все-таки, поглядывая на его столик и вспоминая прошлое, я жалел его, и мне было очень неприятно, что я дал официанту телефон отдела контрразведки Управления безопасности. Конечно, он узнал бы этот телефон, позвонив в справочное. Но я указал ему кратчайший путь для того, чтобы задержать Дельгадо, и сделал это в приступе объективной справедливости и невмешательства и нечистого желания поглядеть, как поведет себя человек в момент острого эмоционального конфликта, — словом, под влиянием того свойства, которое делает писателей такими привлекательными друзьями.

Подошел официант.

 — Как же вы думаете? — спросил он.

 — Я никогда не донес бы на него сам, — сказал я, стремясь оправдать перед самим собой то, что я сделал. — Но я иностранец, а это ваша война, и вам решать.

 — Но вы-то с нами!

 — Всецело и навсегда. Но это не означает, что я могу доносить на старых друзей.

 — Ну а я?

 — Это совсем другое дело».

Этот Хемингуэй оправдывает свое свинство писательским интересом, да еще возводит целую моральную теорию, подумал Гувер. Интересно, почему он так тесно сотрудничал с коммунистической контрразведкой? На каких людей он ее выводил? И шеф ФБР снова углубился в текст:

«Я прошел в будку и набрал тот же номер, что давал официанту.

 — Хелло, Пепе.

В трубке прозвучал сдержанный голос

 — Ола! Que tal, Энрике?

 — Слушайте, Пепе, задержали вы у Чикоте такого Луиса Дельгадо?

 — Si, hombre. Si. Sin novedad. Без осложнений.

 — Знает он что-нибудь об официанте?

 — No, hombre, no.

 — Тогда и не говорите о нем. Скажите, что сообщил я, понимаете? Ни слова об официанте.

 — А почему? Не все ли равно? Он шпион. Его расстреляют. Вопрос ясный.

 — Я знаю, — сказал я. — Но для меня не все равно.

 — Как хотите, hombre. Как хотите...

...Так что я доволен был, что позвонил своему другу Пепе в Сегуридад, потому что Луис Дельгадо был старым клиентом Чикоте и я не хотел, чтобы перед смертью он разочаровался в официантах своего бара».

Прочитав до конца, Гувер воскликнул:

 — Ну, этот Хемингуэй хотел, чтобы тот парень перед смертью не разочаровался в каких-то вечных ценностях, чтобы и смерть красна была для него. Конечно, коммунист Пепе до этого бы не додумался. Но Хемингуэй, хорош иезуит! Он здесь больше чем коммунист! Разве можно ему верить? А откуда он знает этого Пепе?

Когда началась Вторая мировая война, Хемингуэй жил на Кубе. Скоро он пришел в американское посольство в Гаване и изложил идею контрразведывательной сети для борьбы с нацистскими агентами на Кубе, которые обеспечивали пиратские рейды немецких подводных лодок против танкеров, перевозивших нефть из Венесуэлы в США и Англию. Его принял американский посол, и Хемингуэй рассказал ему, что у него опыт создания контрразведывательных сетей еще с Испании. Посол согласовал предложение писателя с кубинским правительством, и идея обрела ход. Это предприятие Хемингуэй назвал не по-шпионски, а по-писательски — «плутовская фабрика».

Он сам вербовал агентов, среди которых оказались официанты баров и ресторанов, рыбаки и портовые грузчики, бродяги и испанские аристократы, живущие на Кубе. Получилась профессионально сработанная сеть. Сведения от нее стекались к нему. Он обдумывал их, писал итоговое донесение и раз в неделю доставлял его сотруднику американского посольства Бобу Джойсу.

Все это было известно Гуверу. И несмотря на то, что здесь Хемингуэй действовал как антифашист, он считал его по-прежнему опасным человеком. Да еще профессионально разбирающимся в контрразведывательной работе. Да еще явно имевшим контакты с советскими агентами и советниками в Испании. И при этом симпатизирующим коммунистам.

В 1943 году Хемингуэй уехал в воюющую Европу. Его видели в боевых порядках войск, под огнем. В освобождаемые города он входил с солдатами первой линии, а то и лихо опережал их, как в Париже опередил танки генерала Леклерка. После войны вернулся на Кубу и с головой ушел в писательство. В 1948 году из-под его пера вышел страстный антивоенный монолог-предисловие к роману «Прощай, оружие»: «Я... пришел к сознательному убеждению, что те, кто сражается на войне, — самые замечательные люди, и чем ближе к передовой, тем более замечательных людей там встречаешь; зато те, кто затевает, разжигает и ведет войну, — свиньи, думающие только об экономической конкуренции и о том, что на этом можно нажиться. Я считаю, что все, кто наживается на войне и кто способствует ее разжиганию, должны быть расстреляны в первый день военных действий доверенными представителями честных граждан своей страны, которых они посылают сражаться».

Когда на эти строки обратили внимание Гувера, он вышел из себя: «Вот они, коммунистические замашки!»

А потом появился роман «Там, за рекой в тени деревьев», в котором главный герой, полковник американской армии Кантуэлл говорит: «Нами правят подонки». И Гувер, ознакомившись с очередной справкой по Хемингуэю, сквозь зубы выдавит привычное:

 — Наблюдение не снимать.

А в сентябре 1955 года в американском сенате стал давать свидетельские показания Александр Орлов, резидент советской разведки в Испании в годы гражданской войны. В июле 1938 года он с женой и дочерью бежал из Барселоны в США, почувствовав, что сталинские репрессии вот-вот настигнут и его. Еще «горячие» машинописные листы орловских свидетельств попадали к Гуверу. 14 февраля 1957 года Орлов снова в сенате и дает показания подкомиссии по вопросам внутренней безопасности. В тот же день Гувер читает:

«ОРЛОВ. Восьмое направление деятельности НКВД — партизанские операции. Цель партизанских операций, само собой разумеется, — это диверсии против военных объектов, арсеналов, боевых кораблей и тому подобного. У НКВД имеется ряд учебных центров, готовящих весьма квалифицированных агентов-диверсантов. Когда я был в Испании, у меня было примерно шесть центров...

СЕНАТОР МАККЛЕЛЛАН. Было что?

ОРЛОВ. Шесть центров. Я организовал шесть центров подготовки диверсантов, которые использовались для уничтожения вражеских объектов в тылу противника. В основном этих людей набирали из испанцев и членов интербригад, по большей части из коммунистов. Были там и американцы, и англичане. Помню, как на открытии такого центра в Барселоне на 600 человек, во время неофициальной части, я заметил группу из 30-40 человек, говоривших по-английски. Я подошел к ним, мы разговорились по-английски — это были бойцы интербригад, точнее, британской Интернациональной бригады...

СЕНАТОР МАККЛЕЛЛАН. Слышали ли вы, чтобы американцы проходили подготовку в подобных центрах?

ОРЛОВ. Лично я не был с ними знаком, но я видел этих людей, беседовал с ними, и они успешно действовали во вражеском тылу.

СЕНАТОР МАККЛЕЛЛАН. Знаете ли вы, где кто-то из них может находиться сейчас?

ОРЛОВ. Я не знаю, где они находятся сейчас, но, вероятно, в Соединенных Штатах...»

На полях, против этих строк Гувер пишет: «Поднять списки американских добровольцев из батальона Линкольна, выяснить, кто где?» Подумав, продолжает: «Хемингуэй? С кого он списал Джордана из своего романа «По ком звонит колокол?» Где сейчас этот парень?»

Неизвестно, как фэбээровцы откликнулись на это замечание своего директора.

В 1959-м мир услышал о кубинской революции. И Хемингуэй сказал:

 — Я желаю Кастро удачи.

Еще он говорил, что Батиста и его шайка разорили Кубу, а сам диктатор присвоил восемьсот миллионов долларов народных денег.

Такие заявления из уст писателя с мировым именем все больше настораживали Гувера. Помимо уже традиционного «наблюдение не снимать», ФБР услышало новое откровение шефа:

 — Хемингуэй живет на Кубе, по полгода проводит в Европе, вот и хорошо. Чем меньше в Штатах, тем лучше.

И соратники поняли, что вертеть хитроумную интригу с Хемингуэем, как вертели ее с Чаплином, не имеет смысла.

В самом начале 60-х Хемингуэя мучила депрессия. Болезнь прогрессировала — одолевали страх, мания преследования. Порой ему казалось, что он «под колпаком у ФБР». Только Гуверу это не казалось, это была его, гуверовская реальность, организованная для Хемингуэя и отраженная в его досье.

Жизнь писателя оборвалась ранним утром 2 июля 1961 года. Это было самоубийство. Он стрелял в себя из охотничьего ружья. Спустя несколько дней Гувер распорядился досье на него отправить в архив.

К тому времени ФБР, следуя установке Гувера, могло вести «разработку» любого гражданина, чьи действия, а то и мысли хотя бы отдаленно приобретали политическую направленность. Объектом разработки бюро стала известная киноактриса, звезда Голливуда 50-х годов Мэрилин Монро. Хотя ее женская сущность притягивала мужчин независимо от идеологических пристрастий, в полосу сыскного внимания она попала, когда завела знакомства с деятелями левого толка.

Мэрилин Монро водила дружбу и любовь с выдающимся драматургом Артуром Миллером, потом ставшим ее мужем, с его знакомыми и друзьями. Они тогда были люди левых убеждений. И это позволило ФБР завести дело оперативной разработки в отношении актрисы. Оно значилось под номером 105. Заголовок гласил «Мэрилин Монро — касается безопасности — К (коммунист)». В деле страниц немного, всего 31, но рассекречено к середине 80-х годов, по утверждению журналистов, лишь тринадцать.

Кто больше всего в окружении Мэрилин интересовал ФБР? Конечно, ее будущий муж Артур Миллер, чьи социалистические взгляды, по мнению аналитиков Гувера, влияли на голливудскую звезду. «Я не обманывался в том, признался однажды Миллер, — что каждое мое высказывание ложится в досье у Гувера».

Интересовал фэбээровцев и Фредерик Филд, которого они отслеживали почти пятьдесят лет за его симпатии к коммунистам, за отказ назвать следователям из комиссии по расследованию антиамериканской деятельности имена знакомых, разделяющих коммунистические идеи. Он хорошо знал мир искусства Мексики. И когда Мэрилин Монро отправилась туда, лучшего попутчика и гида и найти было нельзя. Он-то и ввел ее в круг своих мексиканских друзей. И там ей приглянулся киноменеджер Хосе Боланьес, скоро ставший ее любовником. Человек левых убеждений с огромными связями не мог не быть объектом американского сыска. Поэтому в ее досье появились «мексиканские» страницы — свидетельство попыток ФБР нащупать формы общения американских и мексиканских левых интеллектуалов.

Но большая часть материалов из дела Мэрилин Монро касается ее связей с братьями Кеннеди — Джоном, президентом США, и Робертом, министром юстиции. Связей любовных, чувственных, поделенных на троих. Братья наслаждались не только ее телом. Роберт Кеннеди любил болтать с ней на политические темы. И она не просто слушала его откровения, а по-женски яростно спорила, вгоняя Бобби в бешенство. А потом делилась с Филдом или Боланьесом информацией от Кеннеди. Рассказывала об особенностях американской политики в отношении Кубы или о нравственной стороне испытаний ядерного оружия, что обсуждала в постели с министром юстиции.

ФБР было в шоке. Особенно Гувер, когда читал очередной рапорт своих агентов. Из такого вот донесения как-то он узнал, что Мэрилин Монро говорила Филду об идее Роберта Кеннеди уволить Гувера.

Постельная связь с братьями Кеннеди, неудержимая болтовня вкупе с экспансивным, истеричным, непредсказуемым характером делали Мэрилин Монро весьма опасной. А ее постоянные напоминания, что она на стороне левых? Неспроста же Роберт Кеннеди, которого она замучила спорами, сказал ей, что она «превращается в коммунистку».

А для Гувера человек, связанный с коммунистами, симпатизирующий им пусть даже на словах, да еще находящийся в контакте с высшими лицами страны, да еще в контакте аморальном, — это человек-дьявол. Пусть это и женщина. И он начал готовить операцию по отсечению ее от людей власти. Да судьба распорядилась иначе. Мэрилин Монро погибла в ночь с 4 на 5 августа 1962 года от передозировки транквилизаторов, как гласило официальное заключение о смерти.