КГБ и партия: конфликт людей и мировоззрений

КГБ и партия: конфликт людей

и мировоззрений

Сегодня можно вполне определенно сказать, что КГБ видел процессы в стране лучше, чем партия. И благодаря агентурному аппарату, и вследствие близости к кричащим проблемам. Да, и отчасти из-за присутствия умных голов на социально опасных участках.

Мир стоял на пороге взлета информационных технологий, на которые элиты возлагали особые надежды в сфере влияния на людей. Пока Кремль спал, в стране возникло подпольное производство видеопродукции: энергичные «теневики» копировали и продавали зарубежные видеофильмы, видеоигры, видеопрограммы. Пятое управление неплохо представляло масштабы этого бизнеса, возможности его влияния. Здесь социологическая пропаганда в чистом виде, пропаганда образом жизни и технологиями была круто замешана на криминальной энергии. Мир уходил вперед, а власть жила прошлым.

И тогда Бобков ставит вопрос о создании отечественного производства видеомагнитофонов и видеозаписей. Со скрипом ЦК КПСС назначило комиссию, которую возглавил идеологический секретарь Михаил Зимянин. Известные люди, члены комиссии — министр связи, заместитель министра культуры, председатель Гостелерадио — все отвергли предложение КГБ: «Нам этого не надо. Пусть таможня и пограничники делают свое дело — изымают видеокассеты на границе». Через два года, когда председатель КГБ Андропов стал секретарем ЦК партии, эта комиссия собралась вновь и после дебатов передала вопрос о видеотехнике в Совет министров. Но и там его ждала нелегкая участь. В КГБ понимали: на информационном поле партия проигрывает борьбу за умы и настроения.

Особенно это было видно по тому, как относились к людям. Уже в середине 70-х годов в Пятом управлении отмечали откровенные симптомы игнорирования людских забот и переживаний. Москву тогда наводнили десятки граждан, чьи жалобы и просьбы не волновали местную власть. Но их не хотели слушать и в больших столичных приемных. Что же они просили? Чаще всего решить вопрос с жильем, притом на вполне законном основании. Просителями были многодетные матери, пенсионеры, инвалиды. Бездушие бюрократии доводило людей до истерики. И однажды журналисты из агентства Рейтер, поработав с некоторыми жалобщиками, опубликовали заявление от их имени об образовании «независимых профсоюзов». А в комментарии пояснили, что эти профсоюзы выступают против советской власти. Из ЦК партии в КГБ понесся грозный оклик: что происходит?

Воспоминания (Филипп Бобков) :

«В приемную КГБ (она находилась на Кузнецком мосту) пригласили всех «жалобщиков». Собралось человек сто измученных, доведенных до отчаяния людей. Некоторые пришли с детишками. Разговор налаживался с трудом, многие перестали кому-либо верить, но в конце концов все-таки нашли контакт. Сотрудники «пресловутого» 5-го управления, которое больше других удостаивается внимания прессы, уже имели немалый опыт и выработали определенные подходы. Мы выслушали всех и свои предложения по каждой жалобе доложили в ЦК КПСС, чтобы оттуда дали указания местным органам власти решить проблемы этих людей. На сей раз к нам прислушались, и через неделю мы подвели итоги: из ста жалоб остались неудовлетворенными лишь пять или шесть. Такой результат нас настолько воодушевил, что мы составили второй список. Однако это уже вызвало неудовольствие в ЦК: видимо, КГБ решил предстать перед народом добреньким! Из Общего отдела, которым руководили К. У. Черненко и К. М. Боголюбов, пошли звонки более высокому начальству мол, КГБ занимается не своим делом, — и соответствующая записка легла на стол к Генеральному секретарю ЦК КПСС».

Спустя годы Горбачев вопрошал: «Почему идут в КГБ? Есть же приемная ЦК!» Может, потому, что КГБ в меру своей компетентности решал, а партия констатировала, да и то не всегда точно.

Когда в стране вспыхивали массовые беспорядки, гасить их приходилось сотрудникам «пятой службы». Находили в иных случаях весьма нетривиальные решения. В 1969 году в милиции сибирского города Рубцовска умер задержанный водитель, и на центральной площади собралась огромная толпа. В город немедленно вылетел сотрудник Пятого управления КГБ полковник Цупак. На площади он появился, когда уже вовсю кипели страсти и верховодила стихия. Схватив мегафон, Цупак, перебивая оратора, крикнул, что он из Москвы, из КГБ, и швырнул в разъяренную массу свое удостоверение личности. Такой неожиданный жест разом охолонул оравших. Кто-то вскочил на помост и, размахивая его удостоверением, прокричал: «Он не врет, он на самом деле из КГБ, от Андропова!» Не теряя темпа, Цупак предложил выбрать доверенных людей, которые изложили бы на бумаге суть дела, претензии и требования. Здесь же он обещал доложить о них в Москве. Скоро толпа иссякла, и опустела площадь. Офицер КГБ действовал интуитивно, по незримым законам психологии. Не дал людской ненависти излиться на здание горкома партии.

А городские партийные боссы в это время растерянно жались за стенами своего партийного дома. Не вожаки, а бюрократы, боявшиеся людей, потерявшие моральное право быть властью! Спас их тогда офицер Пятого управления. Потом партийные трусы настаивали на жестких репрессивных мерах в отношении бунтовавших на площади.

Так же было и в Москве. Власть по-иному смотрела на демонстрации оппозиционеров, чем КГБ. В 70-е годы несанкционированные выступления проходили под лозунгами «Никакого возврата к сталинизму!», «Свободу выездов евреев за границу!», «Свободу религии!». У Андропова собрали совещание, на котором позицию первого секретаря Московского горкома партии Гришина отстаивал некий Лялин. Его устами Гришин ставил вопрос о выселении подстрекателей и организаторов демонстраций из столицы. Оживился присутствующий Щелоков, министр внутренних дел:

 — Надо сформировать штаб из представителей КГБ, МВД, прокуратуры и начать чистить Москву.

 — Это что, снова «тройки»? — спросил тогда Бобков. — Если у Лялина есть доказательства, что эти люди совершили преступление, пусть их судят по закону. Но только суд должен решать.

Бобков, конечно, понимал, против кого он выступает. Гришин, по его словам, готов был любой ценой заплатить за спокойствие и порядок в столице, и лучше не становиться поперек дороги этому «руководителю московских большевиков».

Партийный ортодокс Гришин считал, что с оппозицией не стоит вести полемику, да он это и не умел. Оппозицию, инакомыслящих, по Гришину, надо давить руками КГБ. Кто здесь по-настоящему расшатывал систему: партбюрократ Гришин или чекист Бобков?

Интеллигенция Москвы до сих пор помнит скандал вокруг альманаха «Метрополь». Группа московских писателей решила издать сборник своих работ, объединенных общей философией. Против выступило московское отделение Союза писателей, которое возглавлял Феликс Кузнецов, известный литературный критик. Довод простой — альманах литературно слаб. Некоторые добавляли: антисоветчина. А слухи носились и того хлеще: КГБ запретил талантливую книгу.

Воспоминания (Василий Аксенов) :

«Он (Бобков. — Э. М.) занимался «Метрополем» и принимал решение о моей высылке из Советского Союза и лишении гражданства. Во всяком случае, об этом говорил полковник Карпович (заместитель начальника «пятой службы» в Московском управлении КГБ. — Э. М.), который в начале 80-х годов лично вел мое дело, а позднее раскаялся».

На самом деле Пятое управление имело свой взгляд на этот альманах: то, что предлагалось публиковать, — далеко не шедевры, некоторые сочинения ученические, а в некоторых есть и искра божья. Но антисоветчиной не пахло. И КГБ еще до заседания секретариата московского отделения Союза писателей предложил издать этот сборник. И пусть потом литературная критика ломает копья, а писатели говорят по-писательски.

Но не тут-то было. Секретариат решил однозначно и жестко: альманах закрыть. Феликс Кузнецов был смел как никогда. Что ему мнение Пятого управления, когда закрытия «Метрополя» потребовал все тот же первый секретарь Московского горкома партии, член Политбюро ЦК Виктор Гришин и поддерживавший его начальник московского управления КГБ генерал Алидин.

Тот случай обнажил всю сложность отношений Бобкова и генерала Алидина, ориентировавшегося прежде всего на своего партийного босса. Они были не союзники. Алидин, верный гришинец, ярый сторонник репрессивной линии давить и сажать. Бобков — не доводить до ареста, влиять, убеждать. Но и Бобков не бог в партийной иерархии. Гнулся, когда гришинско-алидинский пресс давил «Метрополь» и выжимал Аксенова.

В истории противостояния Пятого управления и столичного горкома партии была еще одна ярчайшая страница.

Воспоминания (Филипп Бобков) :

«В один из воскресных дней мне позвонил дежурный по 5-му управлению В. И. Бетеев и буквально огорошил: в районе Беляева бульдозеры сносят выставку картин художников-модернистов. Я спросил, что он предпринял.

 — Направил группу сотрудников спасать картины.

Я настолько был потрясен, что смог только сказать:

 — Позаботьтесь о художниках!

Вандализм в Беляеве остановили, но немало картин было безнадежно погублено».

Указание снести бульдозерами выставку в московском районе Беляево пришло из Черемушкинского райкома партии, секретарем которого был некто Б. Чаплин, добросовестный ученик Гришина.

А КГБ продолжал «биться» за художников. С великим трудом у Гришина «пробили» разрешение открыть выставочные залы для авангардистской живописи на Малой Грузинской улице и в павильоне ВДНХ.

«Либерал» Бобков и твердый «коммунист» Гришин по-разному понимали вопрос, как защищать существующий строй и укреплять социализм. Бобков видел то, чего не видел Гришин. Он лучше анализировал процессы, не боялся людей и не отгораживался от самых колючих и оппозиционных. И он не поддерживал жуликов и коррупционеров. Он не был барином, а был работником. По сути, противостояние Бобкова и Гришина отразило в некотором роде противостояние КГБ и партии.

С некоторого времени сотрудники ведущих отделов Пятого управления, разбираясь с диссидентами и возмутителями национального спокойствия, стали замечать одну тенденцию: в стране наливались энергией коррупция и казнокрадство. Все чаще следы вели в партийный и государственный аппарат.

Однажды начальник отдела по борьбе с национализмом докладывал обстановку, сложившуюся в одной из северокавказских республик. В центре националистических всплесков оказался некий ученый из местной Академии наук. От него тянулись нити к кругам интеллигенции, жадно внимавшей теориям национальной исключительности. Сообщения агентуры, прослушивание телефонных разговоров высветили не только националистическую суету. Чекистам открылся другой, параллельный мир. Оказалось, что этот ученый-»националист» был еще и активным игроком другой сети — предпринимательско-криминальной. Нити ее тянулись к первым лицам республики — председателю Совета министров, председателю Верховного Совета и к одному из бывших секретарей обкома партии. В агентурных материалах и данных «прослушки» все чаще мелькали их имена. Национализм оказался тесно повязан с коррупционным криминалом.

Бобков приказал готовить записку в ЦК КПСС. В один из дней у него состоялся тяжелый разговор в отделе организационно-партийной работы ЦК партии. Только с санкции отдела можно было открывать следствие в отношении руководителей республики, погрязших в коррупции. Санкцию не дали.

Не единственный был случай. Партия своеобразно берегла свои кадры.

В самом начале 80-х КГБ Узбекистана, следуя указаниям тогдашнего председателя Комитета государственной безопасности СССР Андропова, вскрыло крупную сеть «хлопковых» дельцов. С них началось известное «хлопковое» дело. На оперативной схеме пирамида подпольных миллионеров резво стремилась вверх, захватывая все новые пласты замаранных руководителей. Окрыленный успехом, председатель республиканского КГБ Мелкумов приказал организовать выставку изъятого и конфискованного. Под экспонаты отвели вместительную комнату. А потом Мелкумов пригласил первого секретаря ЦК компартии республики Рашидова, секретарей и членов бюро ЦК посмотреть эту уникальную экспозицию. Увиденное впечатляло: слитки золота, мерцающие камни, браслеты, кольца, цепи и цепочки! И все навалом, россыпью, кучами. Сверкало и искрилось вызывающей наглостью. Мелкумов пояснял: когда, у кого, сколько и как изъято.

Рашидов, который только что преподнес члену Политбюро ЦК Кириленко шубы из уникального каракуля специальной выделки для его жены и дочери, ушел озабоченный. Было ясно: чекисты «выходили» на деятелей республиканского масштаба. Оперативные разработки уже осваивали круг, в котором упоминались секретари райкомов и горкомов партии. Мог помочь «дорогой Леонид Ильич». При первой же возможности пожаловался Генеральному секретарю: «Чекисты перебарщивают, компрометируют партию, ее руководителей, партийный аппарат».

И Брежнев, как в случае с первым секретарем Краснодарского обкома Медуновым, уличенным во взятках, скажет Андропову:

 — Юра, этого делать нельзя. Они руководители большой партийной организации. Люди им верят, а мы их под суд?

И Мелкумов вскоре покинул Узбекистан и отправился представлять КГБ в Болгарию. Рашидов своего добился.

В октябре 1982 года в Москве арестовали директора «елисеевского» гастронома Юрия Соколова, бывшего шофера все того же первого секретаря Московского горкома партии Виктора Гришина. Вскоре застрелился Сергей Нониев, директор «смоленского» гастронома, что возле метро «Смоленская». Московская торговля, которую тогда возглавлял Трегубов, оказалась изъеденной коррупционерами. Стоило чекистам потянуть за одну нить, как задергалась вся сеть. Но лидер московских коммунистов Виктор Гришин настороже. Он хладнокровно ставит пределы следственной инициативе КГБ: «Москва борется, чтобы стать образцовым коммунистическим городом, и должна быть вне подозрений».

Воспоминания (Филипп Бобков) :

«О необходимости борьбы с преступностью в сфере экономики все настойчивее напоминали руководители органов безопасности республик, об этом повсеместно говорили с трибун всесоюзных совещаний. Коррупция, взяточничество, приписки наблюдались в Узбекистане, Грузии и других республиках. Да и в самой Москве этого было предостаточно. Бацилла коррупции разъедала власть, партия теряла авторитет в народе. Естественно, тема эта не раз обсуждалась в КГБ, и в нашем 5-м управлении, конечно, тоже. Коррупция становилась серьезной политической проблемой. Под знаменем борьбы с этим злом сплачивались те, кто тайно лелеял надежду покончить с советской властью, подорвать ее устои. Голоса общественности, все чаще требовавшие поручить борьбу с коррупцией КГБ, к сожалению, не были услышаны. А борьба эта наталкивалась на огромные трудности, и, несмотря на то, что органы безопасности пытались использовать все возможности, должен признаться: ощутимых результатов добиться не смогли».

Бобков советуется с Андроповым и готовит записку в ЦК партии. В ней по тем временам радикальные предложения: обратиться с открытым письмом ко всем коммунистам, в котором честно показать уровень коррупции в стране, всю опасность ее для судьбы государства, привлечь общественность к борьбе с коррупционерами и казнокрадами, и одновременно выстроить систему контроля над доходами.

Среди московской интеллигенции созрела идея создания общественного комитета по борьбе с коррупцией. Но как же она напугала партийные власти: какая-то независимая организация начнет бороться с коррупцией? А как далеко она пойдет? И будет ли управляема? Нет, лучше с такими идеями не связываться.

Записка КГБ, которая поддерживала инициативу общественности вкупе с антикоррупционными предложениями самого комитета, попав в ЦК, год бродила по отделам, высыхая и съеживаясь на столах партийных чиновников. Наконец, родился документ, который никого ни к чему не обязывал.

Бобков прекрасно понимал, что самая опасная сила, грызущая советский строй, — не крикливые диссиденты, не оголтелые националисты, не рыцари психологической войны из ЦРУ, а верхушка компартии, партийные деятели и чиновники разного ранга. В тяжелых раздумьях пришла простая, но, по сути, революционная мысль: «По всем коренным вопросам, определяющим нашу жизнь, руководство партии, лишь на словах опиравшееся на ленинское учение, вело страну в противоположную сторону».

Видные коммунисты, ставшие по делам и мировоззрению антикоммунистами, и в Центральном Комитете, и в областях и республиках не испытывали боязни перед органами безопасности. Был приказ председателя КГБ СССР, определяющий категории лиц, которые не могут проходить как объекты оперативной разработки. К этим категориям относилась вся руководящая номенклатура.

Воспоминания (Филипп Бобков, эксклюзив) :

«Что касается разработки руководящих кадров, то после смерти Сталина ЦК партии принял специальное постановление, на основании которого в КГБ был издан приказ, регламентирующий нашу работу. Прослушивание телефонных разговоров, наружное наблюдение запрещались, начиная с члена бюро райкома партии, с первого секретаря райкома комсомола и профсоюзного руководителя района. Конечно, такие жесткие ограничения сказались на нашей оперативной деятельности. Санкцию на прослушивание советского гражданина мог дать только первый заместитель председателя КГБ СССР, а иностранного гражданина — начальник соответствующего управления КГБ. А вот вести работу по партийному деятелю мы могли только с разрешения соответствующего партийного органа. А ведь тенденция разложения партийного аппарата уже вовсю свирепствовала».

Если в ходе оперативных действий (»наружка», прослушивание, агентурные данные) в отношении определенных лиц в поле зрения чекистов вдруг попадал партийный деятель, то, чтобы дело получило дальнейший ход, оперативный работник должен был представить все документы и материалы в следственный отдел КГБ. Там скрупулезно высчитывали, выверяли и редко когда эпизоды дела с участием представителей партноменклатуры получали развитие. Чаще всего они сразу прекращались. Нередки были случаи, когда начальники отделов, сталкиваясь в оперативных делах с номенклатурными работниками, советовали своему сотруднику: «Выбрось к черту эту разработку».

Партийная номенклатура вывела себя из-под правоохранительных органов, поэтому уже не заботилась ни о чистоте своих взглядов, ни о чистоте своих дел. На судьбу Советского Союза в значительной мере повлияло разложение руководителей партии и государства. А усилия Пятого управления по нейтрализации этих кадров натыкались на все тот же пресловутый «номенклатурный» принцип — «партию не трожь!».

Но здесь выясняется другое. Хотя руководящая номенклатура и обезопасила себя от КГБ, но не от ЦРУ и американского Агентства национальной безопасности. Установленный этим Агентством контроль над электронными коммуникациями по всему миру позволил чуть ли не с середины 70-х годов вести мониторинг телефонных разговоров и радиопереговоров. Американские ветераны спецслужб утверждают, что уже тогда это агентство нашло код к радиотелефонам, установленным в автомобилях «ЗИЛ», на которых перемещалась советская верхушка, и в течение нескольких лет слушали переговоры членов Политбюро. Использовались и другие методы познания советской элиты.

Свидетельство (американский журналист Петер Швейцер) :

«Американские бизнесмены стали важным источником информации... Особенно хорошие информаторы... по возвращении из Советского Союза писали рапорты и звонили по специальному номеру в управление... Многих бизнесменов, помогающих управлению, приглашали в Лэнгли на «совещание директоров». В 1984 году через семинары... проводимые небольшими группами в отделах ЦРУ, прошли почти 200 человек. Перед ними обычно выступал сам Кейси (директор ЦРУ. — Э. М.). Рассказав о том, что грозит современному миру, он приступал к делу: «Директора корпораций оказали управлению неоценимую услугу. Они не только сообщали информацию, но и указывали нам на тех граждан в других государствах, которые могли быть полезными...»

Те граждане из руководящих верхов, которые могли быть полезны, вероятно, и были кандидатами в «агенты влияния» и в «нетрадиционные источники», которых не вербовали, но приобретали и воспитывали. И которые стали основой «пятой колонны» в СССР наряду с теми «номенклатурными» коммунистами, которые давно похоронили коммунистические идеи и были одержимы только карьерой и личным благосостоянием. Такие коммунисты, начиная с секретарей обкомов партии, были на учете в фондах ЦРУ, которыми занимался Алан Уайттэкер, профессор-психолог, обрабатывавший информацию о советских руководящих деятелях.

КГБ не разрабатывало их из-за партийных запретов. Их разрабатывало ЦРУ. И в годы кризиса советского общества, в годы перестройки в СССР, ЦРУ знало, чего ждать от лидеров компартии и государства. Не в деталях, но в общих контурах можно было прогнозировать, как поведут себя в чрезвычайное время секретарь столичного горкома, министр иностранных дел, секретарь ЦК партии Союза или секретарь ЦК компартии Украины — республики в составе СССР.

Свидетельство (бывший член Межрегионалъной депутатской группы, радикальный демократ 80-х годов С. Сулакшин)

«19 августа I991 года, во время путча ГКЧП, за спиной у Ельцина стояли сотрудники американского посольства. Они приносили ему расшифрованные шифротелеграммы Генштаба СССР, министра обороны СССР Язова, члена ГКЧП, и направляли Ельцина в его тактических решениях в борьбе с гэкачепистами».

Но Ельцина КГБ не разрабатывал.

«Выходит, он знал...»

В конце 1990 года Бобков спешно разрабатывает план сохранения советской власти в Латвии. Меры намечались решительные, но в границах закона. О плане доложили Горбачеву. Он одобрил. Но Бобков с председателем КГБ Крючковым настояли, чтобы он их принял.

Воспоминания (Филипп Бобков) :

«Мы считали, что Горбачев должен знать суть акции, осуществляемой по его указанию, видеть ее возможные последствия и как Президент дать на нее правовое согласие. Не скрою, что к тому времени Президент уже успел зарекомендовать себя «неведающим о том, что происходит в стране», если общественность хотела иметь достоверную информацию. Для него «как снег на голову» обрушились события в Тбилиси в апреле 1989 года, он «не знал» о том, что вот-вот вспыхнет карабахский конфликт, да и в других случаях уклонялся от того, чтобы принять на себя хотя бы малую часть ответственности за происходящее в стране. А посему, когда он сказал В. А. Крючкову, доложившему ему о готовности к проведению акции: «Действуйте!» мы попросили его принять нас для подробного доклада.

И доложили. Получили одобрение. Особенно настойчив был Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе. Он сказал даже, что хорошо бы эту акцию начать с Грузии, где у власти был Гамсахурдия.

Но здесь вышла заминка. Мы попросили не только устного разрешения. Горбачев и Шеварднадзе высказали удивление.

До сих пор звучат слова Шеварднадзе:

 — Зачем? Это акция спецслужб. Она не должна санкционироваться государством. В каком положении окажется МИД?

Горбачев:

 — Но я же даю свое согласие.

 — Мало, Михаил Сергеевич, ибо это акция не спецслужб, а государственной власти. Она наводит порядок в стране, а спецслужбы и армия выполняют ее волю.

По предложению Горбачева окончательное решение отложили на неделю, затем еще на неделю... Стало ясно, что Президент смел тогда, когда есть на кого свалить вину».

А девятого января 1991 года Горбачев у себя в кремлевском кабинете вновь принял Бобкова и председателя КГБ Крючкова. На сей раз повод был печально простой. Президент СССР должен был подписать указ об освобождении от должности первого заместителя председателя КГБ Филиппа Бобкова и переходе его в «пенсионную» группу — в группу генеральных инспекторов Министерства обороны.

Вот уже исчерпаны необходимые формальности, взаимные благодарности за службу и доверие. Но не тот человек Бобков, чтобы уйти просто так.

Не стесняясь торжественности момента, высказал то, о чем неотступно думал последние месяцы, что томило душу. О том, что власть теряет страну, межнациональные конфликты рвут ее на части, что люди, обеспокоенные ценами, преступностью, коррупцией, ожесточаются. Горбачеву не верят ни коммунисты, ни демократы. Никто не может понять, какую линию ведет руководство страны.

Не доклад звучал — обвинительный монолог.

Горбачев не перебивал. Потом была долгая пауза. И вдруг президент сказал то, чего никто не ожидал:

 — Внуков жалко...

Осознанно или эмоционально вырвавшаяся фраза выдала сокровенное. Потом Бобков не раз возвращался к ней. Удивительно, но она совпадала с его ощущением перестройки.

И пришедшая следом догадка: выходит, Горбачев знал, куда завел страну. Знал, знал...

Но знал ли, куда заведет?!

Вопрос профессионала. Но запоздалый.

На каком-то этапе жизни и службы Бобков осознал главного противника высшую партийную бюрократию. Но его трагедия была в том, что он не мог «работать» по ней, ибо был членом этой партии, членом ее ЦК и выполнял ее решение — партийных чинов не «осквернять» разработками КГБ. Силы были израсходованы на второстепенного противника — националистов и диссидентов. А главный враг, как опухоль, точил изнутри. И скальпель КГБ, ведомый им, бережно обходил эту опухоль, пока метастазы не умертвили страну — Советский Союз. Драма разорванного сознания была в том, что не мог он больше служить этой партии и этой власти, окутанной флером перестройки. В осознании этого у него не было и союзников в руководстве КГБ. И он покинул эту службу. Ушел в полноте сил. Ушел тогда от плевков истории. Но спустя годы из уст новой России он принял их полной чашей, принял от власти, от диссидентов, от националистов.