XXVI.

XXVI.

Император Павел изволил вспомнить, что командир казацкому войску, легкой коннице, хранится в каземате Петропавловской крепости, как соленый огурец в банке с уксусом, чтобы не потерял вкуса.

Теперь следует разсказ изустный атамана Матвея Ивановича Платова, слышанный мною 1812 года на Соловьевской переправе, в недальнем разстоянии от г. Дорогобужа.

Граф Павел Александрович Строганов был с графом Матвеем Ивановичем Платовым дружески знаком; я был при Строганове старшим адъютантом гренадерской дивизии. На берегу Днепра, куда от следовавшаго за нами неприятеля долетали даже ружейныя пули, его сиятельство гр. М. И. Платов изволил праздновать день своих именин; его сиятельству, к этому дню, привезли с Дона атаманский кус, икру, балыки, вино донское. Гр. П. А. Строганов командовал apиeprapдом; у нас было очень голодно и мы были очень обрадованы предложением трапезы сытной и вкусной, а время было свободное, мы перешли Днепр, сожгли за собою мосты, были спокойны: французы не смели нас атаковать, чрез реку мосты строить им было невозможно. Граф Платов (буду говорить его наречием): „а, слышь, гр. П. А., ты ведаешь, я с персидской войны, за то, что не допустил персиян отрезать голову гр. Вал. Алекс. Зубову, командовавшему в персидском походе войском, был брошен в каземат Петропавловской крепости"; при сих словах гр. Платов наклонил лысую свою голову и сказал: „вот, гр. П. А., кудри мои вылезли в каземате! Я каждый день, в зимнее время, угорал в проклятой хате; как натопят печь из корридора, пойдет в хате чад, глаза ест, как от хрена; я тяжко был в каземате болен горячкою, желал смерти, как благодати небесной, но Богу было (угодно) сохранить меня до сего часа. Мышь, крыса бегала по мне, сначала мне гадило, а напоследок я к этому гаду, а он ко мне, друг к другу привыкли; ко мне никогда никто не приходил, никто со мною не говорил; свита была мне дана, как мена запирали в каземат, затрапезный халат, и с того времени железная дверь в тюрьму ко мне не отворялась. Ну, слышь, гр. П. А., я дни и счет забыл, свет проходил в каземат сверха, в окошечко, величиною в лазейку, прорубаемую в дверях житниц для лаза кошек.

„Вот, государь мой, услыхал я в корридоре гам, говор людей и час-от-часу гам приближался, наконец, услышал я поворот ключа в замке дверей. Я сотворил крестное знамениe и подумал, видно, пришел мой час положить голову на плаху. Благодарю Тебя, Господи! Прости, отпусти мои пирегрешения! Ключ щелкнул, замок отомкнулся, дверь заржала и отчинилась. Блеснувши свет отъ фонарей с зажжеными свечами ошеломил меня, граф П. А! Я одурел; на меня омрак накатил! Комендант крепости, кн. Сергей Николаевич Долгорукий, вскликал меня:

— „Матвей Иванович, государь император повелеть соизволил, чтобы вы, как можно скорее, явились к е. в. во дворец! "

„Я сначала думал, что это греза сонная или навождение сатаны лукаваго, сотворил крестное знамение, вижу Долгорукий стоит передо мною и еще человека четыре офицера, вижу от крестнаго знамения не сокрушились, удостоверился, что они люди, присланные от царя, а не дьявольское навождение, и молвил князю Долгорукому:

„Да как-же мне во дворец, на мне вся свита истлела". Меня вынули из каземата, накинули шинель на плечи, отвели в покои к коменданту, где уже была приготовлена снятая с меня казацкая одежда; цирюльник обрил мне бороду, сколько было возможно, обмыли, умыли меня, дали белье чистое, одели в казацкий наряд и фельдъегерь помчал меня на санях во дворец. Вот, слышь ты, гр. П. А., минут много через 10 я уже стоял в царском чертоге, пред светлыми очами великаго государя. На длинном столе лежал раскатан длинный плант (ландкарта) и плантчик (картмейстерскаго штата офицер) при том стоял. Великий государь молвил мне: „подойди сюда (к столу, на котором лежала ландкарта), Матвей Иванович!" и, указав перстом на плант, изволил молвить:

—   „Видишь  эту  дорогу   на  планте,  это  прямой  путь от Оренбурга в Индию".

Я видел на планте написанную длинную, узенькую линеечку, а по обе стороны ея белая, как снег, бумага.

—   „Вижу, отвечал я, великий государь.

—   „Ты знаешь эту дорогу, она знакома тебе?

„Меня как мороз по коже подернул, что сказать? да вспомнил каземат, сказал: „знаю, ваше величество!" Вишь, слышь, гр. Павел Александрович! Бог меня надоумил сказать „знаю", скажи я: „не знаю", мне поворотили бы оглобли в каземат. А я лучше в ад, чем  в крепость,  лучше голову на плаху, чем в каземат.

—   „Ты пройдешь по этой дороге в Индию, Матвей Иванович? спросил меня царь.

—   „Пройду, великий государь! ответ держал я, а себе на уме: хоть к лукавому скажи — пойду, абы не в каземат.

—   „Я всегда был, Матвей Иванович, доволен твоею службою и любил награждать тебя, вымолвил великий государь.

„Меня, слышь, гр. Павел Александрович, опять ошеломило. Подумал я: да когда-же великий государь видел мою службу? Я лишь привел на Дон казаков из Персии, меня арестовали и фельдъегерь повез меня прямо в Петропавловскую (крепостъ), а награду, какою я от великаго государя был жалован, не дай Бог видеть лихому татарину.  Я поклонился царю обруку до земи (земли) и молвил:

—   "Благодарю вас, великий государь!

—   "Ты пойдешь, Матвей Иванович, на Дон, посади там на конь всех, кто только сидеть на коне может и пику держать: с этим деташементом ты, не медля, иди в Оренбург, где военный  губернатор  Бахметев  (Николай  Николаевич) даст  тебе  языков  (толмач,  переводчик) и все, что для похода будет нужно; также квартирмейстерский офицер там к тебе явится, он будет отсюда в Оренбург в тот-же день командирован, в который ты пойдешь на Дон.

"Я, слышь, гр. Павел Александрович, молчу, да кланяюсь великому государю и все мне не верится, думаю, не сон-ли это мне грезится, не искушение-ли это лукаваго? Ну, а знамения-то крестнаго сотворить не смел.  Да скажи, граф, хоть ты, кому то ни было на моем месте показалось бы сонною грезою, что мне казалось. Три года не видал я света Божия, запертый в каземате, как мертвец в могиле! От меня несло еще могилою, еще ветром не обдуло, не освежило меня, еще я не опамятовался путем. И вот я в чертогах царских и великий государь царства русскаго беседует со мною и говорит мне: „сядь, Матвей Иванович, я тебе словесно кой о чем накажу!" Ну, скажи, друг, граф, а, слышь ты, кто не подумал бы, что это не чуха?"

Граф Павел Александрович Строганов улыбнулся, а за ним и мы, человек десяток разнаго чина, зубы оскалили.

„Ну, вот, государь мой, слышь ты, граф Павел Александрович, сел я подле царя, а сам себе думаю, не князь-ли тьмы, сам сатана со мной проказит? да вспомнил—на мне был крест, робость-то с меня и свалила, я приготовился слушать изустный наказ великаго государя.

— „С дороги, Матвей Иванович, ты посылай чрез сутки казака с вестью в Оренбург к Бахметеву, не с рапортом, рапорт посылай прямо ко мне в неделю один раз; Бахметев будет мне доставлять твои рапорты. Через три дня, Матвей Иванович, ты можешь отправиться.

„Я слышь ты, гр. Павел Александрович, поклонился государю об руку и молвил:

 —   „Ваше величество,  я  готов,  когда вам,   великий государь, будет угодно повелеть.

—   „Нет, Матвей Иванович,   погости у меня; ну, теперь прощай, ступай отдыхай.

„Я, слышь, ударил челом царю и вышел из кабинета, да и не знаю, куда мне даться. Когда привезли меня в крепость, я никого не видал и меня никто. Где я был три года, никто ни в Петербурге, ни у нас, на Дону, не знал. Думаю, куда пойдешь, дело ночное! Я спросил дворцоваго слугу, не знает-ли он квартиры, где бы я мог ночлеговать.

—   „Да разве вы приезжий? спросил меня слуга.

—   „Приезжий, отвечал я.

—   „Да где-же ваш экипаж?

„Я, слышь, немного вот спутался в речах, прежде сказал ему—не знаю, а потом—у меня нет экипажа; сказал правду: из крепости во дворец примчал меня фельдъегерь в обшевнях,— какого экипажа еще спрашивать, подумал я. Слуга дворцовый поглядел на меня, как кот на говядину, и сказалъ: „коли вам негде приютиться, вот за канавой трактир Демута, там возьмите номер".

—   „А где твой Демут? спросил я слугу.

—   „Как, сударь, вы и этого не знаете,   где трактир Демута! Да трактир Демута  знают в Петербурге и старый, и малый; видно, вы издалека сюда приехали?

„Я, слышь ты, гр. Павел Александрович, подумал про себя: не издалека, и поблизку жил, а ничего не знал и не знаю.

—   „Да, издалека, отвечал я, ты видишь, я казак; проводи меня к твоему Демуту.

—   „Я не могу уйти с дежурства, а велю истопнику  вас проводить.

„Истопник проводил меня. Ну, вот, у Демута, хоть и поздно было, а еще не спал прикащик трактира, номер мне тотчас показали, да и слышь, гр. Павел Александрович, новая суматоха: пожалуйте, сударь, ваш вид или подорожную, или паспорт, что у вас есть; мы обязаны cию-же минуту все это представить квартальному офицеру, да развернул передо мною книгу разлинованную, сказал: „а здесь в книге извольте написать чин, имя, отчество, фамилию ваши, в службе или в отставке, сколько при вас слуг, откуда приехали, сколько времени намерены пробыть в Петербурге".

„Слышь, гр. Павел Александрович, прикащик засыпал меня вопросами и я стал в пень, не знаю, как отвечать ему. Как скажешь, что прибыл из крепости в Петербурге, а к нему пришел из дворца, что был у царя в кабинете и сидел близь е. в. Подумал, пожалуй, отведут еще в частный дом под караул. Оно, вот, в частном доме, в сибирке (так называют комнату, в которую запирают бродяг, пьяных буянов), не так жестко и круто, как в крепости, да все под караулом! Сказал прикащику: „Сделай, друг, одоление, дай мне отдохнуть, да выспаться: меня разбило дорогою, весь стан, все кости болят; да пошли под Невский к молодцам нашим, казакам, сказать, что Платов у тебя, заплачу, сколько хочешь!"

„Прикащик, спасибо, послушал, согласился исполнить, что я приказал ему, приказал слуге быть у меня в номере для услуг и я, намаявшись чрез три года, повалился на кровать и, не раздаваясь, заснул богатырским сном на матрасе".

Чрез три дня Матвей Иванович Платов скакал на Дон, в качестве главнокомандующаго всего Дона; в свите  его находилось не один, но много фельдъегерей для исполнения его приказаний, а за три года пред сим один повез его с Дона в крепость Петропавловскую!

Матвей Иванович прибытием на родину, землю казацкую, обрадовал родных, добрых друзей, товарищей, с которыми гарцовал в поле против врагов государства, но, вместе, прибытие его поразило казаков горестью невыразимою, когда прочли указ царя поднять весь Дон и идти чрез степи неведомыя в Индию; казаки закручинились, склонили головы и уныло отвечали: „да будет воля Божия и его царскаго величества с нами!"

53 тысячи человек казаков село на конь и они, под предводительством Платова, выступили к Оренбургу по разным направлениям; здесь было сборное место, отсюда казаки должны были двинуться на степь, как корабль на океан необозримый.

По воспоследовании кончины императора Павла от удара, в ночь на 12-е число марта 1801 года, посланный фельдъегерь, с высочайшим повелением Матвею Ивановичу Платову воротиться с войском на Дон, достиг войско в степи, в 800 верстах разстояния от Оренбурга.

Казаки потеряли много людей от болезней.