Январское «затишье»

Январское «затишье»

С наступлением Нового года перемены коснулись всего — начиная от управления войсками высшим командованием и кончая условиями окопного быта солдата.

Реорганизация началась даже немного раньше наступления 1940 года. За несколько дней до этого события все войска, сосредоточенные перед линией Маннергейма, были поделены на две армии — 7-ю и вновь образованную 13-ю. Помимо удобства в управлении, разделение имело еще одно значение — здоровая конкуренция между командующими должна была подстегнуть их на принятие оптимальных решений для прорыва финской полосы укреплений.

Северо-восточная особая группа Грендаля, первоначально состоящая всего из двух дивизий (в свою очередь образующих 3-й стрелковый корпус), собственно, и послужила основой новой 13-й армии, командиром которой был назначен он же и в состав которой вошли четыре стрелковых дивизии (4, 49, 142 и 150-я), два отдельных артиллерийских полка, 39-я танковая бригада и два авиаполка — один истребительный и один бомбардировочный. Позже, в феврале, в состав армии вошло еще несколько дивизий. Правда, сразу же после новогодних праздников из подчинения 3-го стрелкового корпуса РККА вывели и перебросили на выборгское направление ударные танковые соединения, но основу бронетанковых сил армии, бригаду полковника Лелюшенко, Грендалю все же оставили. Правда, это соединение переместили на западный фланг фронта армии, поближе к центру Карельского перешейка. На Тайпале же остались только броневые батальоны полкового подчинения.

За несколько дней до наступления нового, 1940 года Грендаль отправил в Главный Военный Совет РККА шифрограмму с кратким отчетом о боевых действиях подчиненного ему соединения. Интересны статистические данные по потерям, которые он приводит в своем послании: «Общие потери личного состава: убитых — комсостава 145, младшего начсостава 281, рядового состава 365; раненых — комсостава 586, рядового состава 6263 человека. Без вести пропавших: комсостава — 8, младшего состава 92, рядового состава 514. Последняя категория требует уточнения ввиду несомненного наличия среди них укрывающихся от боя… Основная масса потерь в стрелковых частях, которые имеют большой некомплект»[48].

В озвученные Грендалем цифры потерь не вошли убитые и раненые в операции по форсированию Суванто-ярви. Когда эта шифрограмма писалась, батальон лейтенанта Куксова еще цеплялся за противотанковый ров в Келья, а роты 220-го полка пытались под огнем из финских орудийных капониров прийти ему на помощь.

Итак, по оценкам командующего 13-й армии, ее части за неполный декабрь месяц потеряли больше восьми тысяч человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Далее комкор в первую очередь сообщал о плохом обучении пехотных частей, жаловался на 150-ю дивизию и ставил в пример 19-й полк 142-й дивизии. Он вскользь охарактеризовал противника, сообщив, что он «поколеблен, но не сломлен», и в заключение попросил сделать паузу в активных боевых действиях на шесть-восемь дней, чтобы привести в порядок воюющие подразделения, собрать и отремонтировать материальную часть, обогреть и помыть личный состав, но в первую очередь восполнить некомплект людей, выбитых непрерывными штурмовыми атаками линии Маннергейма. «После проведения этих мероприятий, — писал он, — решительной атакой покончить с Тайпаленйокским сектором»[49]. Когда эта шифровка легла на стол Клименту Ворошилову, тот синим карандашом поставил в левом верхнем углу свою резолюцию: «Совершенно правильно».

В ответ на это послание Грендаля Ставка выпустила директиву за подписью Сталина, Ворошилова и Шапошникова, в которой опять сквозил самообман: «Войска 13-й армии, прорвав укрепленную линию противника в районе Теренттиля, Коуккуниеми (сев.), преодолевают перед фронтом армии укрепленную полосу». Далее Грендалю было указано, что «главная задача операции 13-й армии — продолжать развитие прорыва на сев. берегу р. Тайпалеен-йоки при содействии сильной артиллерии, имея целью овладение железной дорогой на Кексгольм и самим городом», а приданной вновь образованной армии авиации «систематически поддерживать наши пехотные части штурмовыми действиями и бомбардировкой частей противника… и систематически бомбить Кексгольм, разрушить ст. Элисенваара и Хиитола и тем самым прекратить подвоз резервов и питания войск противника»[50].

Директивы пишутся, чтобы их выполняли. Но когда противник не желает сдаваться, выполнение самых грозных приказов наталкивается на вполне понятные трудности. Несмотря на многочисленность приказов, директив и указаний, направлявшихся из Москвы и Ленинграда в воюющие части, к началу 1940 года ни в одном месте линия Маннергейма не была прорвана. Лобовые атаки в Сумме, Муолаа и Тайпале оставили на снегу тысячи красноармейцев, но в течение целого месяца сломить противника не удавалось. Надо было учиться. Надо было подходить к делу серьезно, отбросив в сторону порочные идеи шапкозакидательства. И советское командование принялось за дело.

Реорганизация коснулась не только частей группы Грендаля, воюющих на востоке Карельского перешейка, но и всех войск, занятых на финском фронте. Через неделю после наступления Нового года, две воюющие армии были объединены в Северо-Западный фронт. С созданием нового образования необходимо было назначить командующего, и наиболее подходящей кандидатурой на этот пост был военачальник Кирилл Мерецков. Но за плечами у Мерецкова был декабрь, полный безрезультатных и кровопролитных попыток штурма. «Нет, Мерецкову мы это дело не доверим», — сказал Сталин, и командующим фронтом был назначен командарм I ранга Тимошенко. Ну а его помощником по политической части — A. A. Жданов.

Назначение на этот пост Тимошенко не было внезапным. Он с середины декабря выполнял поручение инспектировать фронт Карельского перешейка, и сам воочию видел ту ситуацию, в которой оказались войска за месяц безуспешных атак.

Первое, за что взялся новый командующий фронтом, это изменение положения в тылу воюющих соединений.

После трагических рапортов о массовых обморожениях, несмотря на сравнительно теплый декабрь, в войска стали направляться теплые палатки, вагончики, теплая одежда. Снабжение теплыми вещами очень пригодилось уже в январе, Когда температура начала стремительно падать. Если за весь декабрь 1939 года столбик термометра не опускался ниже -12 °C, то уже 7 января 1940 года мороз достиг 27-градусной отметки.

Повсеместно стал применяться камуфляж — для пехоты шили белые халаты, а бронетехнику, самолеты, орудия, стрелковые бронещитки поспешно перекрашивали в белый цвет. После суровых окриков сверху интендантские службы стали поставлять в войска водку и усиленный паек. Считая, что моральный дух бойцов возможно поднять представлением к награде, Кремль разрешил награждать солдат орденами и медалями прямо в войсках, на линии фронта, причем делать это еженедельно. В середине января газета «Известия» на трех страницах опубликовала список награжденных героев декабрьских сражений, дабы показать, что Родина чтит своих сынов, и среди участников боев с белофиннами есть не только паникеры и трусы, но и храбро сражающиеся воины.

Никакого «разброда и шатания» не допускалось теперь не только на словах, но и на деле. Старый служака Тимошенко заставил командиров трижды перепроверять, помыты и побриты ли солдаты, подшиты ли у них подворотнички, овладели ли они навыками строевой и огневой подготовки.

Изменилось и техническое обеспечение армии. Одним из ярких примеров этого может служить неоднократно описанный случай, когда по приказу Жданова ленинградские инженеры всего за одну ночь создали опытный образец миноискателя, который на следующий день был освоен промышленностью, начавшей его серийный выпуск. Возможно, этот случай говорит о трудовом подъеме, вызванном желанием конструкторов помочь воюющим в снегах Финляндии соотечественникам. С другой стороны, он может характеризовать страх за свою судьбу, так как в противном случае всех не выполнивших поставленную задачу инженерно-технических работников вполне могли бы осудить за саботаж и вредительство.

К концу января в Москве вышел приказ о создании заградотрядов войск НКВД. В подписанном Ворошиловым и Берией документе указывалось, что эти заградительные отряды создаются «для пресечения случаев дезертирства в целях очищения тыла действующих армий от вражеского элемента», а их главной задачей является «организация на основных направлениях заслонов и застав, проведение облав в тылу действующих частей, проверка документов у всех одиночно и неорганизованно следующих военнослужащих и граждан, направляющихся в тыл, и задержание дезертиров»[51]. Этот приказ должен был положить конец неорганизованности работы тыла. «Работа» первых заградотрядов ничем не отличались от действий военной полиции многих стран. Они лишь послужили прообразом зловещих заслонов в тылу Красной армии во время Великой Отечественной войны, о которых написано так много пугающих строк и до сих пор не выяснено, правдой ли они были или выдумкой.

Что касается непосредственного плана боевых действий, то Тимошенко не предложил ничего нового в решении проблемы войны с Финляндией. Согласно его личному мнению, которое полностью совпадало с генеральной линией Ставки, линия Маннергейма должна была быть прорвана любой ценой. А так как ни обойти ее, ни зайти в тыл обороняющимся финнам не представлялось возможным ни рядом (по льду Ладоги и Финского залива), ни на дальних подступах северного Приладожья и в глубине Карелии (где завязшие в снегах погибали окруженными целые дивизии), то брать финские укрепления необходимо было только «в лоб». Окончательное решение ломать финскую оборону на выборгском направлении отнюдь не означало, что 13-й армии можно было просто ограничиваться позиционными боями. Кексгольмское направление было названо «вспомогательным», и установка для командующего 13-й армией была только на прорыв линии Маннергейма в своей зоне ответственности.

Но для этого необходимо было учиться. В тылу, недалеко от линии фронта, бойцы стали проходить обучение тактике ведения боя, основанной на реальной практике, а не на кабинетной теории. Целые соединения обучались приемам взаимодействия в зимних условиях и отрабатывали варианты штурма укреплений противника. День за днем бойцы карабкались по заснеженным склонам полигонов, на которых были построены подобия вражеских укреплений, разбирали ошибки, выслушивали наставления и продолжали подготовку.

А в небольшом городке средней Финляндии Миккели, где располагался штаб финских войск, также занимались реорганизацией своих скромных сил, уже месяц находившихся в окопах. Едва минули новогодние праздники, тихие и грустные в связи с военным положением в стране, как по приказу маршала Маннергейма была осуществлена перегруппировка и переименование почти всех дивизий на Карельском перешейке.

В отличие от соединений, занимавших позиции в центральной и западной части и имевших за своей спиной хоть и небольшие, но все-таки определенные резервы, сражающаяся на Тайпале 10-я пехотная дивизия не имела вообще никаких запасных сил, способных заменить на фронте ее части. Поэтому для дезинформации разведки противника она была просто переименована в 7-ю, без каких-либо значительных передислокаций подразделений. Три полка дивизии (28, 29 и 30-й) переименовали соответственно в 19, 20 и 21-й. Правда, вместе с изменением своего номера дивизия получила и нового командира. Аарне Блика сменил полковник Айнар Вихма, бессменно занявший эту должность до самого конца войны.

Как и в случае с 10-й дивизией, находящуюся от нее к западу 8-ю также не было возможности заменить, но ввиду небольшой активности противника в ее зоне ответственности ее и не переименовывали. Поэтому 23-й пехотный полк Матти Лаурила, воевавший в Теренттиля, так и остался под своим прежним номером.

Безусловно, людские резервы дивизии, упорно обороняющей участок длиной в тридцать километров, не были неисчерпаемыми. Общая усталость уже начала овладевать солдатами, отдых от боевого дежурства становился все короче, а смена их подразделений на передовой стала происходить все чаще и чаще. Начиная с конца января в переименованную 7-ю пехотную дивизию стало прибывать пополнение, состоящее в основном либо из зеленых юнцов, либо из мужчин сорокалетнего возраста, наскоро обученных основным приемам ведения боевых действий. Финская Ставка приняла решение о создании еще одной дивизии, которая должна была дислоцироваться в районе Пюхяярви, на полпути от Тайпале до Кексгольма. Она получила двадцать первый номер и набиралась из призывников очень молодого возраста, а также тех, кого медицинская комиссия признала «ограниченно годными». Не прошло и полутора месяцев, как у сражающихся на передовой финских солдат эта дивизия получила емкое прозвище «фарфоровая», само за себя говорящее о ее прочности. Впрочем, о роли «фарфоровой» дивизии далее еще будет свое отдельное повествование.

А на Тайпале продолжались бои. Если не считать ежедневных проб финской обороны, предпринимаемых небольшими группами красноармейцев и многочасовых обстрелов и бомбардировок, то последнюю существенную попытку прорвать финские позиции до наступления Нового, 1940-го, года советские войска предприняли 29 декабря в районе Теренттиля. В этот день красноармейцы опять попытались продвинуться по уже обильно политому кровью руслу ручья Мустаоя в глубь финской обороны с помощью полевой артиллерии, установив орудия и ведя огонь почти в упор по амбразурам финских укреплений. Но на следующую ночь батальон финнов оттеснил их назад, восстановив положение.

В рассказах о той короткой войне январь часто характеризуется как месяц относительного затишья. Действительно, по сравнению со штурмовыми днями декабря и финальным наступлением февраля, крупных боевых операций, в которых бы одновременно участвовали целые войсковые соединения, не велось. Но напор на финнов не ослабевал по всему фронту, включая Тайпале. Согласно новым указаниям командования, советские войска начали использовать тактику изматывания противника многочасовыми артиллерийскими обстрелами и бомбардировкой с воздуха. После каждой такой «обработки» в бой шли советские пехотинцы, пытавшиеся вклиниться в перепаханную снарядами и бомбами финскую оборону и занять выгодные позиции для последующего решающего штурма. Но ни одна такая атака в течение всего января не смогла обеспечить надежного закрепления 49-й и 150-й дивизий на новых рубежах. Линия фронта оставалась неизменной. Впрочем, в январский период советско-финского конфликта штабы 7-й и 13-й армий и не ставили себе задачу прорвать финские укрепления. Не имея детального представления о характере обороны противника, фронтовым подразделениям отдавался приказ разведать обстановку боем. И те шли на штурм, теряя людей, но выявляя огневые точки, нанося на карту местоположение ДОТов и минных полей, чтобы в момент будущего наступления сломить непокорного врага.

Уже 2 января 1940 года орудия на Тайпале загрохотали с новой силой. После артиллерийского обстрела, длившегося пять с половиной часов, советские войска атаковали финские позиции в районе деревни Кирвесмяки, но были отброшены. Через два дня все повторилось с точностью до минуты, и опять атакующая пехота РККА была рассеяна плотным огнем обороняющихся. Казалось, финские позиции были сделаны из гранита, а советское командование никак не хотело отказаться от тактики упрямых попыток взять их в лоб. После каждого огневого налета финские солдаты занимали свои позиции и отбивали пытающихся атаковать советских солдат. День за днем авиация Советского Союза обрушивала на финнов свой многотонный смертоносный груз. Артиллерия наносила массированные удары, вздымая в небо тонны мерзлой земли. Но каждый раз финны поднимались словно из-под земли и встречали неприятеля огнем. Сказывался финский «сису».

Для того чтобы понять, что такое дух «сису», необходимо сделать небольшое отступление. Само по себе это слово стало широко известно мировой общественности именно в «Зимнюю войну», когда журналисты всего мира (в число коих советские труженики пера, естественно, не вошли) стали описывать «непоколебимую уверенность и героизм маленького финского народа, вступившего в схватку с гигантским „красным Голиафом“». Они смаковали фотографии заиндевелых колонн техники 44-й дивизии в северной Карелии и страшные снимки заснеженных трупов в валенках, шинелях и буденовках, убитых финскими стрелками из группы подполковника Сииласвуо. И одновременно с этим они восславляли «сису».

«Сису» не имеет прямого перевода ни на один язык мира. По аналогии это можно выразить как «стойкость», «упорство», «сила воли». Но это все не точный перевод. «Сису» — это образ жизни, мыслей и характера финнов. Финский писатель Айни Раянен так выразил свое понимание, или, если хотите, свое объяснение этого понятия: «Неудивительно, что „сису“ является словом, которое невозможно перевести. Ни один другой язык не имеет слова, которое реально передает значение, и это вероятно потому, что ни одна страна никогда не нуждалась в этом качестве. „Сису“ относится не только к мужеству и оптимизму, но и к концепции стиля жизни, состоящему из идеи, что „пусть я никогда и не достигну желаемого результата, но я посвящу всю свою жизнь достижению того, во что я верю…“»[52]

Говоря кратко, это упрямая воля, выделяющая финнов и объясняющая многие вещи, совершенные ими. По словам того же Райянена, «„сису“ — это единственное слово, поясняющее индивидуальную характеристику финнов»[53]. Корни упрямого характера финнов скорее всего относятся к природным условиям, в которых испокон века приходилось выживать этому народу. Суровая северная природа не располагает к расслаблению. Крестьянский труд нелегок в любой точке земного шара, но в стране, где большая часть земли покрыта лесами, гранитными скалами, озерами и болотами, без упорства и упрямства не выжить. А если к этому упрямству прибавить нелюбовь к своей бывшей метрополии и страх оказаться оккупированным и вкусить все «достоинства» советского строя, то нежелание уступать противнику перестает быть труднообъяснимым.

Словом, благодаря именно «сису», а не мощи укреплений линии Маннергейма ко второй половине января финский фронт так и не был прорван. Кроме того, с середины января ситуацию осложнили суровые морозы, которые не наблюдались в этих местах несколько десятков лет. Морозы, конечно, были в этих местах всегда, но чтобы так долго и с такой низкой температурой…

А человек всегда остается человеком, вне зависимости, какой он национальности и гражданином какой страны он является. От наступивших крепких морозов страдали все — русские и белорусы, украинцы и татары, и, конечно же, финны. Причем у советской стороны ситуация с защитой от холода была лучше.

Как уже было сказано, с первого месяца Нового, 1940-го, года советское руководство стало решать поставленные неожиданными обстоятельствами задачи на удивление оперативно. Быстро был изменен паек солдат — пища стала жирнее и калорийнее, что являлось очень важным фактором для обеспечения жизнедеятельности человека при минусовых температурах. Именно через месяц после начала советско-финской войны появилось понятие «наркомовские сто грамм» — в части обильно стала поставляться водка, причем зачастую поставляли ее специально в небольших бутылках объемом триста миллилитров, в простонародии именуемых «мальками» или «мерзавчиками». По узаконенной норме выдачи на каждого красноармейца полагалось ежедневно по сто граммов водки и через день сто граммов сала. Водка поставлялась в войска регулярно и без перерывов. Единственным известным происшествием, когда противник помешал доставке специального пайка, был случай в 212-м стрелковом полку. Тогда финский снаряд угодил в гужевую повозку, убив возницу, лошадь и уничтожив предназначенные для личного состава двадцать пять литров водки.

Изменилась и форма одежды: легкие продуваемые насквозь бушлаты и неудобные длиннополые шинели (в которых, кстати, иногда учили бойцов ходить на лыжах) стали заменять на теплые и прочные полушубки. Вместо холодной буденовки бойцы получили теплую шапку-ушанку. Безусловно, в большей степени такое положение с довольствием касалось только частей и соединений, воюющих на Карельском перешейке, где от линии фронта до гигантской материальной базы, коей являлся Ленинград, было не более ста километров. В армиях, сражающихся в Северной Карелии, не говоря уже об окруженных и погибающих там в «котлах» частях, положение оставалось таким же, как и в начале декабря, то есть близким к катастрофическому.

Что касается экипировки, то финские бойцы были одеты гораздо хуже. Небольшие ресурсы финской промышленности были исчерпаны до предела, и фабрики Финляндии физически не могли одеть воюющую армию надлежащим образом. Спасал «домашний фронт», поставлявший на передовую теплую одежду, собранную у гражданского населения активистками женской полувоенной организации «Лотта Свярд». Всегда не слишком ревностно относясь к соблюдению уставной формы одежды, в период войны финский офицерский состав вообще перестал обращать внимание на наличие у бойцов теплых варежек с ярким карельским орнаментом, или удобного свитера с вышитой сценой из «Калевалы». Главное, чтобы солдат мог согреться.

Об условиях службы говорит рассказ капрала Тауно Инкинена, служившего в составе гарнизона батареи «Ярисевя»:

«После мобилизации я был направлен на службу в батарею на мыс Мустаниеми. 11 декабря мы сменили гарнизон в Ярисевя, а я был направлен в расчет первого орудия этой батареи… Вышка управления огнем была повреждена 11 декабря. На вышке погиб рядовой Ренфорс, когда снаряд снес верхнюю площадку. После этого над коридором между орудийными погребами, между орудиями был установлен бронекупол с бойницами для наблюдения. От купола к убежищу вел окоп. Около орудийных погребов были установлены пулеметные позиции и там постоянно дежурил наблюдатель. Поскольку рядом с боеприпасами запрещено разведение любого огня, люди на дежурствах испытывали дикий холод. Дежурные надевали на себя все что только было можно и не снимали одежду еще долго после окончания дежурства… Кофе и чай можно было согреть в палатке только ночью»[54].

Во многих описаниях «Зимней войны» холодная погода характеризуется только как союзник финнов. И это было действительно так, но с одной оговоркой — в условиях суровых труднопроходимых лесов Северной Карелии. Там, где колонны советских войск вытягивались по одной-двум имеющимся дорогам, они становились легкой добычей для мобильных финских лыжных отрядов, внезапно нападавших из леса и расчленявших и окружавших неповоротливые формирования противника. Попавшим в окружение и отрезанным от своих тыловых баз частям РККА холод и голод доставлял трудноописуемые страдания.

Однако в позиционных боях Карельского перешейка, когда противоборствующие стороны разделены четкой линией фронта, холод стал союзником Красной армии. Когда морозный воздух обжигает лицо, а окостеневшие пальцы с трудом сгибаются на спусковом крючке, самое большое желание у любого солдата — забиться в теплую натопленную землянку. Поначалу в неглубоком тылу с отоплением укрытий для личного состава 7-й дивизии не было проблем, и дым от труб блиндажных печурок свободно поднимался к небу. Но в середине января над советскими позициями за Тайпалеен-йоки, в районе Неосаари, в воздух взмыл аэростат. Гигантская серебристая «колбаса» с оперением в хвостовой части колыхалась в бледно-сером небе, неся в себе угрозу для оборонявшихся. Впервые наблюдавшие это изобретение финские солдаты поначалу не поняли, зачем «рюсся» вывесили над рекой этого монстра. И только приглядевшись, они увидели под брюхом у аэростата висящую на канатах небольшую корзину, в которой сидел наблюдатель. Теперь все их позиции могли просматриваться противником, а многочисленные дымки легко выдавали тыловое расположение рот и батальонов.

Конечно же, аэростат — штука капризная, и он мог применяться только в ясную и спокойную погоду. Но особенность здешней зимы в том и состоит, что чем тише и солнечней погода, тем крепче мороз. И финны стали ненавидеть мороз. В ярком свете январского дня, когда световой день пусть ненамного, но все-таки больше декабрьских, когда солнечный свет заставляет сухой снег переливаться всеми цветами радуги, советская авиация и артиллерия стала вызывать у финнов самые значительные потери в условиях наступившего прекращения крупных лобовых атак. «Сталинские соколы» с красными звездами на плоскостях иногда появлялись совсем незаметно, потому что гул многочисленных моторов был неразличим на фоне артиллерийской канонады, а заходившие с юга самолеты своими блестящими фюзеляжами почти не выделялись на залитом солнцем небе. Иногда количество бомбардировщиков доходило до ста машин за один налет. Они отделялись от основного строя тройками или пятерками и с пронзительным воем пикировали на чернеющие среди белых полей перелески, которые мгновенно взмывали в воздух перемолотой с осколками гранита, бревен и человеческих останков землей. Холод гнал свободных от боевого дежурства бойцов в блиндажи, и если в него попадала авиабомба или крупный снаряд, раскапывать ощетинившуюся остатками бревен воронку в поисках уцелевших людей уже не имело смысла.

Наряду с налетами с земли и с воздуха, которые стали ежедневными, напор на передовые позиции в Теренттиля и Кирвесмяки также не ослабевал. Тщательным образом обдумав ситуацию, Тимошенко направил в войска директиву не только об изматывании противника авиационными и артиллерийскими ударами. В руководстве к действию фронтовым соединениям приказывалось периодически пытаться расшатать оборону финнов вклиниванием и расчленением их передовой посредством захвата отдельных огневых точек.

На Тайпале эту задачу попытались выполнить по-особенному. Как уже говорилось, чтобы подойти к финским позициям, необходимо было преодолеть обширные открытые поля, которые насквозь простреливались из пулеметов и винтовок. И чтобы подготовить плацдарм для последующих атак, войска стали применять тактику подкопа.

Ночи стали озаряться работой подрывников. Советские саперы закладывали заряды, подрывали их, а затем рыли траншею до воронки. Затем они опять закладывали заряд и опять тяжелыми кирками долбили мерзлую землю, расчищали проходы для своей пехоты, перекусывали колючую проволоку и подводили траншеи как можно ближе к передовым позициям неприятеля. После такой адской работы в снегу, под свистящими пулями, на некоторых участках между противниками оставалось не более пятидесяти метров. Одновременно с этим артиллерия РККА старалась прикрыть своих солдат, нанося массированные удары не по определенным узлам финской обороны, а по площадям. Довольно скоро поля, разделявшие противостоящие войска, покрылись сетью кривых неглубоких траншей, узкими длинными змеями подползавших к передовой противника.

Финские стрелки не могли оставаться безучастными, видя, как русские подбираются к их окопам. Пользуясь ночной темнотой, они время от времени совершали дерзкие вылазки к наиболее близким траншеям. В коротких схватках они уничтожали дозоры красноармейцев, минировали вражеские позиции, восстанавливали поврежденные проволочные препятствия, и отходили назад. Когда всполохи от разрывов озаряли ночную мглу, это означало, что высланные на смену передовому охранению группы советских солдат подорвались на финских минах. Но сработавшие смертельные ловушки лишь углубляли рукотворные траншеи, и на следующий день их длина увеличивалась еще на несколько метров. Затем все повторялось по новой — финны опять совершали набег на врага и отходили на свои позиции. Изучив эту тактику, красноармейцы сами стали устраивать западни для противника, и тогда уже ночной взрыв где-то на нейтральной полосе означал смерть пытающихся их побеспокоить финских солдат.

В таких стычках прошел почти весь январь 1940 года. Когда месяц перевалил за свою середину, давление на финскую оборону начало постепенно усиливаться.

Несмотря на многочисленные неудачи, на постоянные вылазки и отходы на исходные рубежи, небольшие периодические атаки на противника все-таки выполняли определенную задачу, принося положительный результат. Мало-помалу все огневые точки обнаруживались и наносились на карту. Так, постепенно, командирами РККА наконец была обрисована детальная картина финской обороны. В зоне ответственности 150-й дивизии позиции противника были разделены на три участка.

Первый участок охватывал финские первый и второй оборонительные узлы в Теренттиля, получившие в советской версии названия «северный овраг Мустаоя и юго-западный угол урочища Рииска с ДОТами № 153, 111, 154 и 104». Второй участок отождествлялся с четвертой и пятой позицией в Кирвесмяки, и был назван высотой «Стул» (собственно, сама пятая позиция на бугре посреди Суонийтют) с находящимся на ней ДОТом № 102, и четвертая позиция, именовавшаяся в советских документах как «юго-восточный угол урочища Рииска с ДОТами № 103 и 106» или просто «высота „Репа“». Третий участок назывался «юго-западным углом урочища Рииска», с находящимися там первым, вторым и третьим финскими опорными пунктами в Кирвесмяки, долговременным оборонительным укреплениям которых были присвоены номера 190, 107 и 108.

Зона действий 49-й дивизии включала в себя участок к северо-востоку от оврага Мустаоя с находившейся прямо над ним высотой 13,2 (с ДОТом № 7), затем четвертую и пятую финские позиции в Теренттиля, отождествляя их с находящейся за ними высотой «Груша» с ДОТами № 13, 14 и 15, и далее район речки Каарна-йоки с ДОТом № 561 («Луговым казематом» по финской терминологии). Нумерация обнаруженных огневых точек противника явно показывает, что советские разведчики принимали за бетонный ДОТ любое финское укрепление, на деле являющееся не бетонным, а дерево-земляным или обложенным гранитными камнями сооружением.

В тех случаях, когда условия позволяли, против выявленных бетонных сооружений устанавливались орудия на прямую наводку, и наносимые ДОТам повреждения зачастую не позволяли больше их гарнизонам вести из них огонь. Учитывая свой опыт командования дивизионом тяжелых орудий, Грендаль разработал и внедрил практику блокировки ДОТов посредством крупнокалиберных пушек. Надо понять, какие неимоверные усилия требовались от советских артиллеристов, когда они по колено в снегу, теряя людей, опять же, под пулями выкатывали 203-мм махину непосредственно на прямую видимость и открывали огонь.

В случае успешного попадания в укрепление противника страшный удар пробивал насквозь бетонную стену постройки. Но даже тогда, когда снаряд лишь задевал ДОТ и взрывался в непосредственной близости от финской амбразуры, взрывная волна была такой мощи, что находящиеся в ДОТе солдаты все поголовно оказывались контуженными. Многие из тех, кого на специальных «лодках» оттаскивали в лазареты финские санитары, еще долго не могли восстановить зрение, слух и внятную речь. Порой после таких ударов в каземате лежали невредимые с виду тела, и только по сочащейся из глаз и ушей крови было ясно, что стало причиной смерти людей.

Но все-таки самым большим злом для противника была моральная усталость от разведывательных вылазок советских подразделений. Все занятые в обороне финны, от высокого командования до окопного пехотинца, постоянно находились в напряжении. Они ждали удара каждый день, ночь, они тщательно проверяли и перепроверяли донесения разведчиков и дозоров, они были готовы в любой момент вскочить с койки, чтобы приложить усилия к ликвидации вражеского прорыва. И напряжение это росло изо дня в день, поскольку, наблюдая наращивание сил по ту сторону фронта, Маннергейм с тревогой констатировал, что финский резерв вооружений, боеприпасов, а самое главное, личного состава по всем оценкам уступал неприятелю в разы. Впрочем, его тревогу осознавал и весь финский генералитет, включая командующего III армейским корпусом. Оценивая общую обстановку по сравнению с полным яростных атак советских войск декабрем как спокойную, генерал Хейнрикс подписал приказ, в котором призвал максимальным образом использовать наступившее затишье для укрепления оборонительных позиций — ждать милости не приходилось, и надо было готовиться к худшему.

Как уже говорилось, финны не ограничивались пассивным ожиданием своей участи. Обладая более чем скромными силами авиации и артиллерии и постоянной нехваткой живой силы, они тем не менее пытались определенным способом влиять на действия атакующих вражеских войск. Время от времени одетые в белые маскировочные костюмы группы лыжников организовывали внезапные рейды на занятую противником территорию. Конечно, силы их были минимальны, и носили такие вылазки чисто разведывательную функцию, но их действия доставляли немало неудобств красным командирам, не говоря уже о панике среди бойцов, которую вызывало появление финнов в своем тылу. Один из таких случаев описан в рапорте политрука Бороздкина, который, видимо, был обязан его написать, чтобы отвести обвинения в безынициативности от комиссара одного из полков: «В ночь с 15 на 16 января 1940 г., во время попытки белофиннов просочиться в глубь территории, занятой 220 СП и 40-м артполком, 4-я рота 220 СП, расположенная впереди НП и КП 40 АП, беспорядочно оставляла свои позиции, уходя в тыл, и оставляя, таким образом, наблюдательный и командный пункты 40 АП без охраны. При сообщении комиссару полка Горбунову одним из командиров штаба: „Нас окружают!“ Горбунов, находясь в землянке, приказал составу штаба (6–7 человек): „Взять оружие, помните — живыми не сдаваться, драться до последнего“.

Выскочив из землянки, Горбунов, останавливая бегущих бойцов 4-йроты, крикнул: „Куда вы бежите, изменники Родины! Стой! Занимай оборону!“ Явившемуся к нему политруку роты приказал вести роту вперед и занять оборону. Это приказание было выполнено, 4-я рота была приведена в порядок и заняла свои позиции. Все это происходило при сильной стрельбе нашей артиллерии, беспорядочной ружейно-пулеметной стрельбе, при некотором паническом бегстве 4-й роты. В распоряжении комиссара Горбунова было 6–7 человек. Не зная точной обстановки, Горбунов, быстро сориентировался и, проявив волю, восстановил положение, организовал оборону командного пункта артполка»[55].

Нередко финские разведчики использовали для донесений собак. Проведя рейд по тылам противника, они укрепляли на ошейнике пса боевое донесение и отпускали его. Когда в советских частях обнаружили, что перебегающие лед Суванто-ярви животные являются ценным связником врага, за ними началась настоящая охота.

Впрочем, разведывательные рейды в расположение неприятеля предпринимались с определенной регулярностью и с советской стороны. Например, под самый Новый год группа разведчиков 328-го артиллерийского полка 150-й дивизии ночью переползла нейтральную полосу и сумела подобраться к одному из бетонных сооружений в Кирвесмяки на высоте «Репа», обозначенному на картах как ДОТ № 107. Задачей группы была разведка и уничтожение вражеского каземата, для чего вместе с тринадцатью разведчиками, неся на себе груз тротила, был послан взвод саперов.

У самого укрепления группу обнаружили финны. Уклониться от боя разведчики не смогли, и когда перестрелка достигла своей кульминации, приданные группе саперы поспешили оставить своих сослуживцев и ретироваться с поля боя. Силы были явно не равны, и лейтенант Фирченко, командир отважной дюжины, отдал приказ на отход. Но тут обнаружилось, что, отступая, саперы бросили свой груз. Поэтому в дополнение к общей неудаче отходящим и огрызающимся разведчикам пришлось тащить на себе обратно ящики с толом и брошенный пулемет. Несмотря на то, что ДОТ не был подорван, вражеские позиции были основательно разведаны.

Одним словом, весь «спокойный» январь противоборствующие стороны, словно два борца на ринге, примеривались друг к другу, чтобы в определенный момент начать решающую схватку. И не только на земле, но и в воздухе.

За всю военную историю Тайпале значительные действия авиации Финляндии в этом районе можно пересчитать по пальцам. На многокилометровом фронте численность советских самолетов была подавляющей, и все скромные силы своих авиационных эскадрилий Маннергейм бросил на выборгское направление.

Кроме того, относительно небольшая площадь всего Перешейка зачастую просто не позволяет выделить какое-то конкретное воздушное сражение из общего хода боевых действий, чтобы оно касалось именно восточного сектора фронта.

В районе Тайпале финские бомбардировщики несколько раз сумели сбросить свой груз в районе понтонного моста через Тайпалеен-йоки, нанеся своим налетом не столько материальный, сколько моральный ущерб противнику Правда, советская противовоздушная оборона не дремала, и из шести посланных на задание машин на свой аэродром вернулось пять. Из-за высокой плотности советских ПВО, из-за большого количества истребительной авиации СССР финским ВВС выполнять налеты на подчас вообще не имеющие маскировки объекты советских частей становилось с каждым днем все трудней и трудней. К концу января абсолютно все рейды финских ВВС приходилось осуществлять только ночью. Днем же, при появлении над советскими войсками самолетов с голубыми свастиками на крыльях, им на перехват мгновенно высылались истребители, имевшие пятикратное превосходство по численности. Несмотря на все эти препятствия, финским летчикам удавалось выполнить многие из отданных им боевых приказов, какими бы спорными они ни представлялись.

К таким действиям можно отнести боевой вылет 29 января 1940 года шести финских бомбардировщиков «Фоккер-СХ» из 10-й авиаэскадрильи. Они должны были уничтожить вмерзшие в ладожский лед корабли советской флотилии, на тот момент абсолютно лишенные возможности передвижения и не несущие никакой угрозы для обороны финнов. На самом подлете к мысу Саунаниеми оба звена бомбардировщиков были встречены организованным огнем советских зениток. Несмотря на это, самолеты первого звена успели сбросить бомбы в районе Сауналахти, но ни одна из них не попала в неподвижные цели. Зато зенитный огонь, открытый как с суши, так и с кораблей, в щепки разнес одну из заходивших на бомбометание машин из этой группы. На глазах у моряков крылатая машина с номером FK-111 на фюзеляже развалилась и засыпала своими обломками почти всю территорию небольшой гавани. Через несколько минут после налета первого звена показалось второе. Огонь с земли рассеял вторую тройку самолетов противника и даже оторвал шасси с лыжами у одного из пикирующих аппаратов, но сброшенные со второй попытки бомбы частично попали в цель. Тральщик ТЩ-32 получил небольшую бомбу в машинное отделение и, набрав воды в корму, частично затонул. У второго тральщика пробило носовую часть корабля, но так как дыра была небольшая, он остался на плаву. Список людских потерь был небольшим: осколками финских бомб были убиты два краснофлотца на сторожевике «Разведчик». С финской стороны погиб двухпилотный экипаж «Фоккера» в составе лейтенантов Роберта Ненонена и Сверре Рошье. Поврежденный самолет с бортовым номером FK-89 сумел добраться до своего аэродрома в местечке Менсуваара и успешно посадить его на фюзеляж. Больше финны подобных авианалетов не предпринимали до самого окончания «Зимней войны».

Еще одной проблемой, которой занялись финские ВВС, было наличие советского аэростата, который корректировал артиллерийский огонь и вел воздушную разведку района. В те дни, когда он поднимался и висел над долиной Тайпале, огонь советских орудий и минометов приносил гораздо больше потерь, чем стрельба вслепую по пристрелянным секторам. Если в обычные серые ненастные дни многочисленные батареи Красной армии регулярно обстреливали передовую, то при применении колыхающегося на ветру на высоте около полукилометра аэростата доставалось и финским тылам.

Для ликвидации корректировщика Красной армии были посланы три истребителя из авиагруппы LLv-24. Вообще, учитывая превалирующую активность советской авиации, финские истребители старались не вступать в поединок с истребителями неприятеля. Их основной задачей была разведка и ликвидация вражеских бомбардировщиков. Правда, если в начале войны финским асам удавалось с легкостью расправляться с краснозвездными крылатыми машинами, то уже к январю их вылеты стали отличаться осторожностью и кратковременностью.

В один из ярких январских дней наблюдавшие из своих окопов затаившие дыхание финские бойцы увидели, как крохотные фигурки трех истребителей разыграли между собой бой, чтобы подобраться поближе к советскому наблюдателю. Затем один из них сделал глубокое пике, взмыл и повернул в сторону Ладоги. Находившиеся в окопах солдаты не слышали пулеметных очередей, но после маневра самолета из хвостовой части аэростата показался дым, а затем и языки пламени, которые сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее охватывали всю его серебристую поверхность. Аэростат стал медленно снижаться и пропал за верхушками сосен у Неосаари. Все передовые позиции финских солдат огласились радостным гулом, который многоголосым эхом достиг противоположного края поля, занятого красноармейцами. И, словно в отместку за неудачу со своим наблюдателем, советские орудия моментально откликнулись ударом шрапнелью по передовой противника. Финнам ничего не оставалось делать, как поспешно ретироваться в укрытия. Это был единственный случай уничтожения советского аэростата за всю войну на всех участках Северо-Западного фронта.

Горящий воздушный шар поднял боевой дух у защитников линии Маннергейма, которые надеялись, что с отсутствием корректировщика стрельба русских пушек опять станет беспорядочной и неточной. Но не тут-то было. Через несколько дней мерзнущие в окопах финские наблюдатели с изумлением увидели еще одну «русскую колбасу», с высоты следившую за их действиями. У Красной армии всего было в достатке.

Несмотря на описанные случаи удачных вылетов более чем скромных авиасредств Финляндии, подавляющее господство в воздухе над Тайпалеен-йоки все равно оставалось за СССР. И лишь только позволяла погода, «сталинские соколы» вовсю бомбили как передовые позиции противника, так и тыловые структуры, склады, железнодорожные станции и прочие важные стратегические объекты, пытаясь облегчить задачу по взлому обороны своим коллегам на заснеженной земле.

А на земле в это время попытки 15-го стрелкового полка 49-й дивизии продвинуться дальше на восток вдоль северного берега Тайпалеен-йоки в январе 1940 года ознаменовались следующей историей.

Запирающий подходы к Линнакангасу ДОТ «Нийттюказематти» был замечен разведкой полка давно, но, учитывая его местоположение на открытом поле и протекающую перед ним речку Каарна-йоки, подобраться к нему никак не удавалось на протяжении полутора месяцев. Кроме того, предполье ДОТа простреливалось из его «близнеца» — «Метсяказематти» или «Лесного каземата», расположенного на холме над «Луговым». Как уже говорилось выше, по советской классификации «Луговому» был присвоен номер 561, а «Лесному» — 573. Роты 15-го полка посменно дежурили у разбитого моста через Каарна-йоки, но с конца декабря 1939 года штурмовать возвышенности Линнакангаса не пытались. Как гласит журнал боевых действий полка, «с 30.12.1939 по 10.01.1940 полк наступательных действий не производил и занимался отрытием окопов и ходов сообщений до полного профиля. Приводил в порядок учет потерь личного состава. Производил похороны погибших и занимался сбором имущества с поля боя»[56]. Невеселая работа, если учесть, что сбор погибших и оружия производился на пространстве, вдоль и поперек простреливаемом противником.

11 января 1940 года командир 15-го стрелкового полка майор Меркулов отдал приказание командиру 2-го батальона старшему лейтенанту Маслову выслать боевую разведку с целью уточнить место ДОТа № 561 и выяснить подступы к нему. В разведку была послана группа под руководством младшего лейтенанта Данилкина. Она без потерь добралась до железобетонной конструкции, так как финны незадолго до этого вообще покинули этот ДОТ из-за просачивающейся на пол помещения болотной воды, а прикрывавший к нему подступы «Лесной каземат» уже пару дней, как прекратил свое существование вследствие успешной работы советской артиллерии. Разведчики возвратились в расположение полка с рапортом о том, что вражеское укрепление пустует и готово принять новых хозяев в лице бойцов Красной армии.

На основании сообщенных ему сведений комбат Маслов решил захватить ДОТ, для чего получил разрешение командира полка. Организацию и захват ДОТа взяли на себя лично Меркулов и комиссар полка Егоров. Захват бункера без потерь сулил не только приобретение выгодного тактического положения подразделений, но и связанные с этим поощрения.