С врагами покончено

В мае 1911 года Распутин возвращается. Пасху он провел на Святой земле (а также празднуемую немного раньше пасху католиков, которым он «от всего сердца сочувствует», потому что они, по его мнению, отмечают ее «не так весело», как православные христиане). Между тем, происходит дальнейшее развитие событий, укрепляющее его положение в Петербурге: обер-прокурора Священного Синода С. М. Лукьянова, приверженца Столыпина, который критикует Распутина, заменяют В. К. Саблером.

Вырубова вспоминает, почему Лукьянов стоял Распутину поперек дороги: «Лукьянов хотел прогнать Илиодора. Старец считает, нужно сделать так, чтобы народ был за Илиодора. Тогда Лукьянову придется уйти. Он и так только хвост Столыпина и симпатизирует всем господам в Думе. „А кого нужно поставить на его место?“ — спросила Мама (царица). — „Саблера, — выпалил Старец как из пушки. — Он славный и лояльный. Мягкий, как воск! Немного тепла, и он согнется. И верный слуга царя, и набожный…“»

Этот разговор основывается на сообщениях Илиодора о том, что якобы Распутин рассказал ему о Саблере, как тот на коленях умолял его о протекции. Правдоподобно выглядит и вражда Распутина со Столыпиным и с депутатами Думы, которые видят его насквозь, а потому являются для него самыми опасными врагами. Поскольку Распутин знает, с каким предубеждением царица относится к Думе, ограничивающей самодержавную власть, он ловко использует недоброжелательную позицию Александры Федоровны, пытаясь утвердить ее в этом мнении и использовать любую возможность, чтобы выступить против Думы.

С уходом Лукьянова наметилась тенденция к падению власти Столыпина. Спорный вопрос об отношении к Распутину не может служить причиной разногласий между государем и одним из его самых лояльных и талантливых министров. С помощью демократических реформ и укрепления институтов самоуправления, а также посредством восстановления в правах ущемленных национальных меньшинств, например, евреев, Столыпин хочет добиться стабилизации отношений и тем самым остановить революционное движение. Но для царя (и, в первую очередь, для царицы) Столыпин выглядит слишком либеральным. А его планы относительно автономии Польши и Финляндии кажутся Николаю II опасными. Постепенно он теряет доверие к Столыпину, хотя совсем недавно отклонил его просьбу об отставке. Когда же его законопроект (об усилении вооруженных сил) был блокирован Думой, Столыпин вновь подал прошение об отставке. На этот раз царь захотел «подумать»…

Вскоре после этого в Киеве приступили к подготовке грандиозного торжества. В начале сентября должно было состояться открытие памятника государю-реформатору (освободителю крестьян) Александру II, убитому анархистами, деду Николая И, чье дело пытался продолжить Столыпин. Перед приездом царя и его свиты вместе со Столыпиным в городе в спешке и суматохе проводились мероприятия по обеспечению их безопасности.

Для охранной полиции была объявлена готовность номер один. Столица Украины с ее тайной враждой к русской столице стала центром оппозиции и подпольного движения. Незадолго до приезда царской семьи для проведения мероприятий по безопасности в город прибыл заместитель министра внутренних дел П. Г. Курлов вместе с начальником дворцовой охраны А. И. Спиридовичем. Между тем, об угрозе жизни министра внутренних дел и премьер-министра Столыпина попросту забывают — у своего заместителя Курлова он и без того, как бельмо в глазу. Если Столыпина ненавидели в революционных кругах из-за его жестких мер по отношению к анархистам и из-за того, что он своими реформами выбил почву у них из-под ног, то для реакционных и консервативных кругов, аристократии и чиновничества он тоже был камнем преткновения, поскольку лишил их привилегий в пользу укрепления среднего класса.

Когда поезд с императорской четой и сопровождающими лицами прибыл в город, среди толпы встречающих, стоящих вдоль улицы, был и Распутин. «Царица увидела меня и подала мне знак, кивнув, а я в ответ перекрестил ее, — позже напишет Распутин, — но когда появился вагон со Столыпиным, по всему телу у меня прошла дрожь. Я увидел над ним смерть, смерть…»

Об этих праздничных днях Распутин оставил восторженные воспоминания. Они начинаются так: «Что поразило встрепенуться и возрадоваться Киевскому граду! Боже! Велик Батюшка-Государь! Так трепещет весь простой народ, и аристократия, и неверующие! И украшенные сердца их наполнены любовью к Родине. И служит приезд Государя к обновлению Родины. Толпа движется по городу, потому что приезжает Помазанник Божий…»

Семь страниц заполнены восторженными рассуждениями Распутина, о смысле которых остается только догадываться. Возможно, они призваны убедить его высоких покровителей в лояльности и искренности религиозных чувств скандального сибиряка? Текст полон фанатичной восторженности от всего, что происходит с появлением царя — торжеств, богослужений, фейерверков, включая драматическое событие, последовавшее за ними. Оно коснулось злейшего врага Распутина.

Незадолго до запланированных торжеств по поводу открытия памятника Александру II, которое должно было завершиться парадным представлением оперы Глинки «Жизнь за Царя»[40], в служебном помещении охранки появился человек. Он не был незнакомцем. Несколько лет назад, будучи агентом сыска, он выполнял определенные задания в революционных кругах (как выяснилось позже, работал на обе стороны). Он якобы случайно узнал, что скоро в Киев приедут какие-то мужчина и женщина, чтобы совершить покушение на Столыпина. По его словам, оба приедут в тот день, когда состоится спектакль, то есть 1 сентября, и будут в театре. Он мог бы их там опознать.

Правила безопасности, в соответствии с которыми за «внештатным» осведомителем должны вестись наблюдение и проверка, если уж ему было дозволено сблизиться с кругом лиц, подозреваемых в преступной деятельности, в расчет не принимались — и не в последнюю очередь из-за соперничества между полицией и органами безопасности. Был упущен из вида и тот момент, чтобы осведомитель покинул театр сразу после первого акта спектакля, как было условлено.

Таким образом, события набирают ход. Во время антракта занавес опустился, и царь в сопровождении дочерей Ольги и Татьяны оставил свою ложу, чтобы выпить чаю в салоне. Партер почти полностью опустел. Как только с переднего ряда партера поднялись Столыпин, охранник которого в нарушение своих служебных обязанностей оставил министра, выйдя покурить, придворный министр барон Фредерикс и генерал Сухомлинов, сзади к ним медленно приблизился элегантный молодой человек — это был осведомитель. Прицелившись, он выстрелил в Столыпина три раза.

«Вдруг мы услышали глухой хлопок из зрительного зала, — несколькими днями позже напишет государь в письме к матери, — будто упало что-то тяжелое. Я подумал, у кого-то с балкона упал бинокль в партер — на голову кому-нибудь, и вернулся в свою ложу. Справа от моей ложи я увидел нескольких офицеров, хлопотавших вокруг кого-то. Дамы закричали — и вдруг в другом конце я увидел Столыпина…»

Партер наполнился стремительно ворвавшимися людьми в военной форме. Один из них быстро пробрался к оркестровой яме и зашипел: «Быстро, быстро, играйте царский гимн…»

«Я ранен», — пробормотал Столыпин. О том, что было дальше, рассказывает Спиридович: «Он схватился за грудь, пошатнулся, машинально сдернул с себя сюртук и положил его на парапет перед собой. Бросил взгляд на кровь и упал в кресло. Медленно, с трудом, повернулся в сторону царской ложи и еле слышно прошептал: „…счастье, умереть за Царя“. И прежде, чем обратить взгляд к ложе, он очертил правой рукой крест в ее сторону».

В эту минуту государь вошел в ложу и увидел раненого. «Он медленно повернулся ко мне и поднял руку для благословения, — напишет Николай II позже, — только тут я разглядел его бледное лицо, обращенное ко мне, и кровь, струящуюся по его жилету и руке. Около нашего прохода поднялся шум. Были люди, которые хотели линчевать убийцу. Я даже пожалел, что полиция им помешала…»

Когда Столыпин встретился взглядом с царем, то сделал ему знак рукой, чтобы государь удалился, прежде чем он потеряет сознание — возможно, хотел уберечь царя от опасности или не желал, чтобы тот видел его смерть.

Сначала преступник спокойным шагом направился к выходу, потом бросился бежать. Но спастись ему не удалось. Дмитрий Богров, выходец из еврейской революционной среды вскоре признался, что не посмел бы посягнуть на жизнь царя, а хотел убить только Столыпина, потому что тот мешал революции. И, кроме того, убийство государя могло повлечь за собой погромы. При этом он, очевидно, счел несущественным, что именно Столыпин выступал против погромов за отмену законов, ущемляющих права еврейского населения, и отказ от чрезвычайного положения в районах сосредоточения конспиративных центров — причем, столкнувшись в своих намерениях с сопротивлением царя. Спустя неделю Богров был повешен.

Со смертью Столыпина и ссылкой Феофана борьба Распутина с его могущественными противниками не прекратилась. Насколько важной покровительницей становится для него царица, которая вмешивается уже не только в личные отношения, но и оказывает влияние на политику, видно из ее встречи с последователем Столыпина. Сразу после покушения председателем совета министров, то есть премьер-министром, государь назначил министра финансов В. Н. Коковцова. В летней резиденции царя в Ливадии в Крыму, куда царская семья отправилась на отдых после посещения Киева, ему была назначена встреча для введения в курс дела.

Позже, вспоминая об этом, политик рассказал, что после беседы с Николаем II у него состоялась встреча с Александрой Федоровной. Она не делала тайны из своей антипатии к Столыпину, основывающейся исключительно на его критическом отношении к Распутину (причем ни его заслуги, ни обстоятельства смерти ею во внимание не принимались), и не стыдилась дать Коковцову понять, чего она от него ожидала. «Часть разговора осталась у меня в памяти, потому что раскрылась странная, мистическая натура этой женщины, которой суждено было сыграть такую необычную роль в истории России. Она сказала: „Я обратила внимание, что Вы проводите сравнения между собой и Столыпиным. Кажется, Вы оказываете слишком много чести его памяти и его заслугам, а его личности придаете слишком большое значение…“

„Но ведь он не только работал на царя, он за него и умер“, — с удивлением возразил я. „Поверьте мне, — уверенно продолжала Государыня, — не нужно жалеть тех, кого уже нет в живых. Я уверена, каждый всего лишь исполняет свой долг и несет свою судьбу, а когда умирает, значит, что его роль окончена, а судьба завершена. Жизнь постоянно принимает новые формы, и Вы даже не пытайтесь слепо продолжать дело Вашего предшественника. Оставайтесь самим собой. Не беспокойтесь о поддержке политических партий, они так мало значат в России. Найдите поддержку в доверии царя — Господь Бог Вам поможет. Я уверена, Столыпин умер, чтобы уступить место Вам, и все это на благо России…“».

Таким образом, и Коковцеву, который понял осторожное предупреждение постараться не вызывать недоверия царя «нелояльным поведением» (по отношению к сомнительному «другу» императорской четы), будет невозможно изолировать Распутина от политической жизни. А сибиряк, едва вернувшись в столицу, уже заставил всколыхнуться общественное мнение, снова став сенсацией для средств массовой информации.

Поводом для этого послужил скандал между Распутиным и епископами Гермогеном и Илиодором, которые постепенно заняли настолько враждебную позицию по отношению к Распутину, как некогда епископ Феофан, чья участь уже нам известна. Если оба священника, как и отец Феофан, первое время помогали освоиться в городе приезжему сибиряку, то постепенно они, первым стал епископ Гермоген, начали отдаляться от Распутина. Если поначалу и можно было заподозрить их в зависти к этому влиятельному, даже не посвященному в сан священника «домашнему духовнику», то в дальнейшем существенные расхождения в убеждениях вызвали между ними серьезную ссору. Одно из них касалось проекта, согласно которому на церковную службу в качестве диаконис можно было принимать и женщин[41]. Распутин отклонил эту идею, аргументируя свое решение замечанием: «Епископы просто хотят устроить бордели в своих резиденциях», — что вызвало негодование обоих его друзей.

Сопротивление Распутина назначению женщин-диаконис было наподобие двойного шахматного хода, который исподволь давал понять, что речь идет не о проблеме как таковой, а об ослаблении противников Распутина — мотивация, которой он в течение длительного времени, не раздумывая, руководствовался и в вопросах, имеющих политическое значение.

Но предложение о назначении диаконис исходило не от кого-нибудь, а от живущей в Москве сестры царицы, великой княгини Елизаветы. После убийства мужа она постриглась в монахини и активно занялась милосердной деятельностью, открывая новые больницы, детские приюты и школы сестер милосердия. Благодаря своей деятельности и обаятельности, не говоря уже о красоте, она пользовалась большим уважением и любовью, нежели царица, что не могло не вызвать ревностного отношения со стороны Александры.

Но самое плохое заключалось в том, что она критиковала Распутина, безуспешно пытаясь предостеречь от его пагубного влияния свою сестру.

Распутин ловко воспользовался давшими трещину отношениями царицы и ее сестры, чтобы настроить Александру Федоровну против планов Елизаветы. В результате ему удалось нанести удар Гермогену и Елизавете.

Но мнения духовенства расходились и в отношении других вопросов и проектов, а Распутин, вместо того, чтобы поддерживать их, всячески старался препятствовать. Например, отговаривал государыню дать согласие Синоду. Единство триумвирата было разбито.

Нужен был лишь повод для развития конфликта. Но неожиданно у Илиодора словно раскрылись глаза на происходящее. Возможно, ему только теперь стали известны истории из личной жизни Распутина, о которых уже знал Гермоген, или причиной послужил другой инцидент, что так и осталось тайной. Во всяком случае, в декабре 1911 года Илиодор и Гермоген были в столице, когда вдруг Распутин вновь заставил их заговорить о своем поведении: он якобы попытался изнасиловать монахиню в церкви.

Тогда Илиодор пригласил Распутина в резиденцию, где остановился Гермоген, и куда он вызвал еще несколько друзей в качестве помощников и свидетелей. Все они были рассержены на Распутина и возмущены тем, что он, выдавая себя благочестивым наместником Бога, оскверняет и компрометирует православную церковь.

Не успел Распутин войти, как один из присутствующих прокричал, пытаясь схватить Распутина за гениталии:

— Ну, наконец-то ты попался! Безбожник! Ты много мамок обидел?! Ты много нянек обидел? Ты с царицею живешь!

(Позже Илиодор сообщит, что они хотели воспользоваться случаем, чтобы кастрировать Распутина.) Распутин до смерти испугался, губы задрожали. Но, взяв себя в руки, он закричал:

— Нет! Безбожник — это ты! Ты и есть безбожник!

В разговор вмешался Гермоген, властно приказав Распутину выслушать весь список грехов, специально собранный и подготовленный Илиодором для такого случая. Позже Илиодор расскажет:

— «Когда я заканчивал перечислять, как Распутин обычно изгонял бесов, Гермоген закричал на него: „Говори, сын Дьявола, отец Илиодор правду сказал о тебе, или нет?“

— Все правда, все правда, — раздался приглушенный голос.

— Признайся, какая сила управляет тобой? — продолжал допытываться Гермоген.

— Сила дьявола! — ответил Распутин уже более спокойно…»

Гермоген левой рукой схватил Распутина за голову, а правой рукой, в которой держал крест, замахнулся на него. Со всей злостью он начал бить Распутина крестом по голове. Его слова, словно заклинания, пронизывали страхом до самых костей: «Дьявол! Именем Божьим запрещаю тебе прикасаться к женскому полу! Запрещаю тебе входить в царский дом и иметь дело с царицей. Наша Святая церковь своими молитвами, благословениями и подвигами вынянчила великую святыню народную — самодержавие царей. А теперь ты, гад, губишь, разбиваешь наши священные сосуды — носителей самодержавной власти!»

В конце этой удивительной речи, напоминающей анафему, Гермоген поволок Распутина в находящуюся рядом часовню. Илиодор и Родионов последовали за ними. Остальные свидетели этой сцены, словно парализованные, остались на месте.

И вновь раздался устрашающий голос Гермогена: «Подними руку! На колени! Повторяй: здесь, при святых мощах, я клянусь, что никогда не переступлю порог царского дворца, не получив на то благословения епископа Гермогена и иеромонаха Илиодора!»

Распутин в ужасе. Бледный, дрожащий и немощный, он делает все, что приказывает ему Гермоген. Наконец, его отпускают.

Трудно представить, что Распутин смог бы так просто оставить это дело. Но он действует обдуманно. Вначале надо попытаться не допустить, чтобы Гермоген, все еще занимающий высокий пост, рассказал царице о его признании, сделанном при свидетелях (хотя и под давлением). Через свою влиятельную подругу Головину (родственницу Вырубовой) Распутин просит передать Гермогену, чтобы тот принял кающегося преступника. Наконец, епископ соглашается, но отказывается разговаривать с Распутиным лицом к лицу. Поприветствовав священника, визитер был вынужден созерцать его спину до тех пор, пока тот неожиданно не ушел.

Конечно, не удалось избежать сообщений в газетах об этом инциденте, причем в самых разных интерпретациях. Но Распутин оказался очень предусмотрительным. Пока Гермоген и Илиодор, давая интервью, сокрушились, что якобы в высших инстанциях даже подумывали о посвящении Распутина в сан священника (что, разумеется, не соответствовало его планам), несмотря на то, что он «такое ничтожество» и «вряд ли смог бы пойти дальше первой литании „Господу помолимся“», и что пора, наконец, понять, с кем они имеют дело — тот, кого осуждали, уже давно побывал у царицы.

Александра Федоровна возмущена нападением на Распутина. После разговора с ней Распутин с победоносным видом сообщит Вырубовой: «Его высокопреосвященство (Гермоген) еще увидит, во что ему обойдется распространение его донесений…»

Царь (по настоянию государыни) отдал распоряжение Синоду, высшему церковному органу, отправить Гермогена и Илиодора в ссылку. Прошение Гермогена об аудиенции было отклонено, а 3 января 1912 года ему вручили постановление: епископу предоставлялось место в Гродненской епархии с запрещением появляться в Петербурге; Илиодор ссылался во Флорищеву пустынь, что во Владимирской губернии. Но сначала оба отказались подчиниться этому приговору, прибегнув к поддержке многочисленных манифестаций солидарности.

Поскольку прошение Гермогена о переносе назначенного дня отъезда из Петербурга «в связи с болезнью» тоже было отклонено, он, отчаявшись, дал телеграмму Николаю II, мол, он всю жизнь посвятил служению церкви и Престолу, «и вот, на склоне лет моих, с позором, как преступник, изгоняюсь тобою из столицы. Готов ехать куда угодно, но прежде прими меня, я открою тебе одну тайну».

Но государь ничего не хочет слышать. Царица тоже получила телеграмму, на которую ответила кратко: «Нужно повиноваться властям, от Бога поставленным».

— Чистый Гришка (Григорий), — прокомментировал Гермоген.

Решение Синода подвергнуть опале обоих священников, очевидно, было навязано обер-прокурору Саблеру против его воли.

Вначале он попытался выступить за смягчение меры наказания. Но вынужден был констатировать, что «все симпатии Государя отданы Распутину, на которого, по словам царя, „напали, как нападают разбойники в лесу, заманивши предварительно свою жертву в западню“…».

С журналистами Саблер вел себя в равной степени осторожно, дистанцируясь от Распутина. Что касается утверждений Илиодора и Гермогена о том, что Синод якобы обдумывал возможность посвящения Распутина в сан священника, то на это он прореагировал решительным отказом.

В качестве основного упрека, считавшегося официальной причиной вынесенного Гермогену наказания высшим церковным органом, называлось то, что Гермоген не мог смириться с запретом на назначение женщин-диаконис, о чем ходатайствовал перед Синодом. Для прекращения толков царь позаботился о том, чтобы назначить точный день отъезда Гермогена из столицы.

Вызванный этим процессом шум, благодаря средствам информации, вышел далеко за пределы столицы, стал распространяться по стране и за границей. Царица убедилась в этом, получив письмо от своего кузена кайзера Вильгельма.

«Я верю в твой критичный ум и в твою гордость. Тем не менее, до меня дошли ужасные новости о твоем и Ники восхищении „старцем“. Для меня это абсолютно не понятно. Мы помазанники божьи, и наши поступки должны быть также чисты перед Богом и лишены всякой критики, как и все, что люди узнают о нас. Но эта Ваша склонность ставит Вас на один уровень с чернью. Будьте начеку. Думайте о том, что достоинство царей — залог Вашей власти…»

Далее он перешел к статьям в зарубежной прессе об Илиодоре. Его выступление против Распутина рассматривалось здесь как восстание против государственной власти. Но самое плохое в этой истории, прокомментировал Вильгельм, что императорская чета в ней играла не сдерживающую, а наоборот, провоцирующую роль. «Имя царицы мгновенно будет называться вместе с именем какого- то сомнительного парвеню! Это невозможно!»

«Письмо кузена было для Мамы как гром среди ясного неба», — рассказывала Вырубова. «Как он осмелился вмешиваться в нашу жизнь — ни у кого нет такого права!» — неистовствовала царица. Она была убеждена, что написать письмо Вильгельму подсказал брат Генрих (который был женат на сестре Александры — Ирене).

«Кто дал ему право? Как они посмели! А этот Илиодор — предатель, иуда! Старец заботился о нем, как о любимом брате — а теперь он его предал…»

С укреплением позиции священников рос фронт противников Распутина. Наряду с политическими и общественными деятелями в защиту отлученных от церкви пастырей выступил и некий Бадмаев. У этого в равной степени загадочного и ослепительного человека они нашли не только поддержку, но и приют.

Всегда в длинном шелковом кафтане и мягких кожаных сапогах, Петр Александрович Бадмаев, урожденный Жамсаран, снискал славу одной из самых таинственных фигур своего времени. Поговаривали, что он не только мог лечить скрытые болезни, но и знал секрет вечной молодости. Он был вхож как в клику Распутина (хотя это не исключало того, что оба мужчины никогда не видели друг друга, как утверждали имеющие к ней отношение люди), так и в окружение царя через Вырубову.

Остается фактом, что этот бурят из Восточной Сибири учился в Петербурге, затем при содействии будущего царя, Александра III, принял православие и, наконец, был назначен им на должность политического советника по вопросам Восточной Азии.

Его исследования были многообещающими: в 1893 году, за несколько лет до начала русско-японской войны, он предсказал конец маньчжурской династии. Однако его прогноз, что это якобы открывало России путь к мирному присоединению Китая, Тибета и Монголии, оказался ошибочным. Как можно было расценить факт, что на одну только политическую пропаганду среди бурятов и установление экономических и политических контактов с монголо-китайской элитой он получил два миллиона рублей?

Бадмаев вскоре компенсирован свой политический провал выгодными сделками — концессией железной дороги — и, находясь в русской столице, начал вспоминать о преимуществах своего происхождения. Он преподавал монгольский язык в петербургском университете и имел возможность применить на практике свои знания целебных тибетских трав и методов лечения. Его считали подозрительным, потому что он всегда умел соединить свои методы лечения с влиянием и интригами. Из дневника Вырубовой явствует, что обычно Бадмаев готовил свои порошки и для лечения членов царской семьи.

Из дипломатически составленного письма Бадмаева царю можно понять, что он своим вмешательством не хотел ни с кем испортить отношения. Разумеется, о Распутине он говорит не иначе, как «господин Новый», не называя его по имени и отчеству. Это письмо отражает настроение в столице: «Ко мне обратились с просьбой посодействовать спокойному отъезду епископа Гермогена. (…) Газеты набросились на господина Нового. Они напечатали комментарий господина Нового и хотят, чтобы я прокомментировал позицию епископа Гермогена и иеромонаха Илиодора. Я просил их молчать о господине Новом до отъезда. Я сказал им, когда Государь узнает правду, он сам объяснит вопросы, которые занимают всех.

(…) Ведется всеобщая вредная полемика. Действительно ли известен Вам, уважаемый Государь, эпизод, происшедший между господином Новым и епископом Гермогеном, иеромонахом Илиодором и двумя свидетелями? Епископ Гермоген и иеромонах Илиодор — религиозные фанатики, глубоко преданные царю, которые сочли необходимым убедить господина Нового больше не посещать царский дом.

По их мнению, господин Новый, как, очевидно, всем известно, не обладает истинной святостью и возбуждает умы доверчивых подданных, не понимающих, почему он может свободно приходить к Вашему Величеству.

По словам епископа Гермогена и монаха Илиодора, он поклялся перед образами, что больше не будет ходить в царский дом. Оба (Гермоген и Илиодор) убеждены, что их ссылают, потому что они вынудили господина Нового поклясться в этом перед образами, и что господин Новый Вашему Величеству рассказал по-другому, чтобы вызвать по отношению к ним царский гнев.

Поскольку ко мне постоянно обращаются лица всех слоев общества, из духовенства, политиков, представителей Государственной Думы, я, как сторонний наблюдатель, считаю, что можно было уладить дело просто и спокойно, не будоража умы…»

Бадмаев также пишет письмо Владимиру Александровичу Дедюлину, дворцовому коменданту, с просьбой повлиять на царя, чтобы тот не применял силу при высылке Гермогена и позволил ему и в случае с Илиодором, хотя это будет несколько сложнее, помочь в принятии «гуманного и достойного решения, несмотря на то, что с точки зрения интересов государства было бы важно потребовать повиновения обоих лиц…»

Дедюлин отвечает: «Сегодня я в задушевной форме поговорил с хозяином (царем) по поводу Вашей просьбы, и благодарю Вас за услуги в отношении Гермогена, который действительно безгранично предан государю и церкви и при этом превратился в настоящего революционера, (…) но что касается Илиодора, то Ваше письмо меня не убедило, и я не верю ни в его святость, ни в преданность царю и России. Он — фанатик, который не может жить без скандалов и публичных интересов. Он никогда не будет полезным, а только принесет вред…»

Бадмаев рекомендует Илиодору направить Николаю II объяснительное письмо, которое хочет передать ему вместе с письмом Дедюлина. Но события неожиданно принимают иной ход. В конце 1912 года оба самых серьезных противника Распутина покидают столицу. Распутин одержал победу над своими злейшими врагами.