ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. СЛАВНАЯ МАКЕДОНСКАЯ ДИНАСТИЯ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. СЛАВНАЯ МАКЕДОНСКАЯ ДИНАСТИЯ

Придя к власти обагренным кровью настолько, что этого устыдился бы и Макбет, Василий, казалось, был обречен на опасное правление. Жестокий путь, которым он добыл себе корону, был вопиюще незаконным, и это действительно оказалось серьезной помехой для будущих представителей его династии. Но средневековый мир был удивительно изменчивым местом, и большинство византийцев были вполне готовы извинить сомнительный путь к власти, если он приводил к эффективному правлению. В конце концов, великое добро порой могут совершить и злые люди. Михаил опорочил свой титул, а пьянство все равно довело бы его до преждевременной смерти, если бы не вмешался Василий. Напротив, новый император — пусть даже и убийца — мог оказаться светочем разумного управления. Почти два века спустя выходец из его семьи все еще сидел на императорском троне.

По восточным меркам Василий был необразован — но он был достаточно проницателен, чтобы распознать возможности для возрождения Византии. Византия уже не была широко раскинувшейся империей античности: то, что поднялось из-под обломков арабских завоеваний, было куда более маленьким и компактным государством с границами, защищать которые стало значительно проще. Но глубинная основа государства пережила годы смуты и теперь снова явилась из темноты с не уменьшившейся внутренней силой.

Хотя у Василия не было нужды — или желания — возвращаться к обширным границам времен Юстиниана, он хотел вернуть империи ее место под солнцем. Было ясно, что эта цель не может быть достигнута без сильных войск, но если армия еще была достаточно крепкой, то флот находился в ужасающем состоянии — факт, ставший очевидным спустя несколько месяцев после того, как новый император взял власть: арабские пираты легко разделались с византийским флотом и захватили остров Мальта.

Как у любой средиземноморской державы, сила империи зависела от сильного флота, и оставить его в подобном плачевном состоянии означало навлечь на себя дальнейшие беды. Распечатав сокровищницу, Василий израсходовал все деньги на полную реконструкцию флота. Он построил передовые для своего времени корабли и прочесал всю империю, чтобы найти подходящих людей в судовые команды.

Восстановленные морские силы должны были стать острием копья великого наступления Василия. В прошлом веке проводились только отдельные кампании против мусульман, и теперь настало время для согласованной атаки. После многих лет агрессивной экспансии халифат пребывал в упадке, расколотым и крошащимся дальше, у него уже не было сил оказывать прежнее давление на Византию. Теперь настало время для военного похода. Арабский флот следовал по пятам за византийским, и нельзя было упустить подобную возможность. Гордо прибыв в Саронический залив, новый флот немедленно показал свою силу, когда пришли вести, что пираты с Крита разбойничают в Коринфском заливе. Не желая тратить время, чтобы обойти вокруг Пелопонесского полуострова, изобретательный византийский адмирал Никита Орифа[133] перетащил свои корабли через перешеек шириной в четыре мили, в сохранности доставив их в залив как раз вовремя, чтобы отправить пиратов ко дну.

Окрыленный победой, Василий начал большое наступление. Его флот прошелся через Кипр, вскоре вернув остров империи, а затем имперские войска проложили себе путь в северную Месопотамию, уничтожив злополучную арабскую армию, вставшую у них на пути. На следующий год Василий повернул на запад, очистив от мусульман Далмацию и захватив итальянский город Бари. В 876 году он распространил влияние Византии на Ломбардию, заложив тем самым основание для возрождения всей Южной Италии.

Пока его армии двигались от одной победы к другой, Василий направил свою непомерную энергию на внутригосударственные дела. Он считал, что нет лучшего подтверждения упадка Византийской империи, чем недостаточное строительство в столице. Старые храмы позорно ветшали и разрушались, а государственные здания начинали являть несомненные признаки упадка. Разослав рабочих по столице, император развернул широкомасштабную программу по переустройству Царицы городов. Каменные крыши пришли на смену деревянным, стены были восстановлены и укреплены, а новые замечательные мозаики вернули церквям их бывшую славу.

Однако самые большие усилия Василий приберег для своей личной резиденции в императорском дворце. Богато украшенные резьбой колонны зеленого мрамора с толстыми желтыми прожилками поддерживали своды, крытые золотом; огромные портреты императора и его семьи были выложены в роскошных мозаиках. Большие имперские орлы украсили пол, а стеклянные мозаичные плитки, полные золота, искрились над ними.

Прямо к востоку от этих палат вознеслась новая величественная церковь, официально посвященная четырем святым, но более известная под довольно непритязательным названием «Nea Ekklesia» — «Новая церковь». Более дерзновенного строения не украшало горизонта со времен, когда Юстиниан закончил возведение Софийского собора. Бесчисленные ангелы и архангелы смотрели с его нисходящих сводов, а внутренние помещения были усеяны не имеющими цены самоцветами. Эта церковь должна была стать самым главным архитектурным сооружением Василия, вечным напоминанием о великолепии македонской династии.

Император настолько сосредоточился на том, чтобы закончить эту постройку, что когда пришли вести о том, что арабы осаждают Сиракузы — последний значительный оплот Византии в Сицилии, — он отказался отправить флот ему в помощь, вместо того предпочтя использовать боевые корабли на транспортировке мрамора для его церкви. Сиракузы пали, но постройка Новой Церкви была завершена.[134]

Византия с очевидностью снова обрела опору под ногами, а вдобавок к восстановлению власти и престижа империя теперь вступила в эпоху поразительного культурного возрождения. Все началось с блистательного патриарха Фотия, который практически в одиночку возродил в империи любовь к классической римской и греческой литературе.[135] Последовал всплеск интеллектуальной деятельности, и Василий приступил к новому амбициозному проекту перевода кодекса Юстиниана на греческий. Для императора, которому самому не хватало образования, это стало бы значительным достижением — но Василию так и не представилось случая завершить свой проект. Его любимый старший сын Константин, которого готовили к наследованию трона, внезапно скончался, и Василий был сражен глубоким горем, от которого так более и не оправился.

Печаль Василия еще более усугубляло то обстоятельство, что смерть сделала прямым наследником его второго сына, будущего Льва VI. В силу довольно запутанных обстоятельств Василий был женат на любовнице своего предшественника, и многие (а особенно сам Василий, которому было лучше это знать) подозревали во Льве ребенка Михаила Пьяницы. Мысль о том, что этот мальчик скоро унаследует трон, который должен был достаться Константину, подталкивала его на крайние меры. Когда император обнаружил, что пятнадцатилетний Лев завел любовницу по имени Зоя, он жестоко избил подростка, запер его во флигеле дворца и выдал Зою замуж за кого-то еще. Впрочем, это никак не повиляло на их роман — как только Лев вышел из заточения, он возобновил отношения с Зоей. Разгневанный император бросил Льва в тюрьму и как-то раз даже угрожал выколоть мальчику глаза, чем глубоко потряс придворных.

Отцу Зои в конце концов удалось уговорить императора освободить Льва, указав, что поскольку ему уже за семьдесят, держать наследника трона в немилости означает навлечь на империю ужасы споров о престолонаследии. Василий с неохотой уступил, они с сыном примирились, но мало кто верил, что это продлится долго. Под тяжестью своего горя император становился все более непредсказуемым, зачастую на него накатывали приступы безумия. Он никогда не выказывал ни малейших колебаний в том, что касалось устранения неудобных людей, и Лев был полностью уверен, что обстоятельства сложатся не в его пользу, если император протянет еще долго. Впрочем, Василий всегда славился своей физической мощью, и в семьдесят четыре года не подавал признаков угасания. Возможно, природу следовало поторопить.

Спустя месяц после примирения со Львом император умер. Официальная версия гласила, что он был убит во время несчастного случая на охоте. Этот совершенно неправдоподобный рассказ упоминал огромного оленя, который протащил императора по лесу шестнадцать миль. Еще более подозрительным было то обстоятельство, что отец Зои — человек, несомненно не пользовавшийся императорской милостью — почему-то возглавил спасательный отряд.

Полная мера участия в этом Льва, конечно, была погребена прошедшими годами, но в чем бы ни состояла правда, большинство жителей было готово закрыть глаза на туманные обстоятельства ради многообещающего девятнадцатилетнего наследника. Несколько дней спустя Лев VI вступил в управление империей. Первым делом он извлек останки Михаила Пьяницы из его убогой гробницы и перезахоронил их в роскошном саркофаге в Церкви Апостолов. Наконец-то убитый император мог покоиться с миром — его смерть была отомщена. Что же до Василия, то начало его правления было запятнано постыдным убийством, и возможно, есть некая справедливость в том, что оно закончилось тем же. Впрочем, при всей своей жестокости он оставил империю неизмеримо более сильной и в военном, и в культурном отношении, и у страны было достаточно причин, чтобы оплакать его.

Подросткам в Византии и раньше доводилось выходить на передний план, но никто из них не был настолько прекрасно подготовлен к своей роли, как Лев VI. Обаятельный и обладавший легким характером, император мог похвалиться образованием более всесторонним, чем у любого другого правителя со времен Юлиана Отступника, а также соответствующим интеллектом. Его правление было отмечено возвращением классической архитектуры, взрывом литературной активности и новым гуманистическим духом. Через несколько недель после вступления на трон он уговорил церковь назначить патриархом своего младшего брата Стефана. Таким образом духовная и мирская власти сосредоточились в одной семье, впервые в имперской истории дав императору возможность без помех осуществлять контроль над церковью и государством. Правя в удивительное время внутреннего мира и благоденствия, Лев смог сосредоточиться над величайшей неоконченной работой Василия — рекодификацией римского права.

Более трех с половиной веков прошло с тех пор, как Юстиниан навел порядок в хаотичной законодательной системе римского права, и его свод законов крайне нуждался в пересмотре. За прошедшие годы скопились тысячи новых правовых решений, добавив тома к кодексу, который и без того понимался с трудом, поскольку был написан на латыни — малопонятном мертвом языке, доступном теперь только редким знатокам старины. Всего за два коротких года императору удалось решить монументальную задачу перевода этого беспорядочного скопления норм, систематично привести их в порядок и опубликовать первый из шести томов, в котором все нормы содержались в систематизированном виде. Обнародование законченной работы принесло императору прозвание «Лев Мудрый»; его чествовали как величайшего законодателя со времен Юстиниана (обстоятельство, которое изрядно досадило бы его предшественнику). Однако те, кто ждал от него, что он поведет армию к столь же блистательным победам, вскоре разочаровались. Молодой император был любовником, а не бойцом, и то, что он станет намного более успешен во внутренних делах страны, чем во внешней политике, казалось, было неизбежно.

Византия никогда не испытывала недостатка во врагах, но к началу правления Льва казалось, что по крайней мере северо-западные границы империи пребывают в относительной безопасности. Там болгарский хан Борис принял христианство, и многие в Константинополе стали надеяться, что ужасный призрак Крума изгнан раз и навсегда. Эти настроения только укрепились, когда Борис отрекся от престола в пользу своего младшего сына Владимира и смиренно удалился в монастырь. Но вскоре после его ухода Владимир предпринял попытку восстановить язычество, угрожая тем свести на нет всю тяжелую работу, проделанную его отцом. Продемонстрировав серьезную нехватку традиционной для монахов уравновешенности, разгневанный Борис ослепил Владимира и вместо него посадил на трон его младшего брата Симеона. Наблюдавшие за всем этим византийские сановники вздохнули с облегчением, получив у власти столь дружелюбную кандидатуру. Было широко известно, что Симеон вырос в Константинополе и вдобавок является убежденным христианином. Разумеется это был человек, который хорошо понимал цивилизованный мир и мог признать преимущества хороших отношений с империей.

Скорее всего, так бы и произошло, если бы Лев на практике подтвердил свое прозвище — но он самым неразумным образом решил поднять импортные пошлины на болгарские товары, не обратив никакого внимания на протесты Симеона. Раздосадованные болгары немедленно начали вторжение, захватив империю врасплох. За каких-то несколько недель они захватили Фракию и начали грабежи. К несчастью для Льва, все его войска были заняты войной на Востоке, поэтому он прибег к испытанному способу и созвал союзников, чтобы они постояли за него. Византийские посланники поспешно отправились к мадьярам — воинственному племени, жившему к востоку от Болгарии — и предложили им ударить в тыл болгарам. У зажатого в клеши Симеона не было иного выбора, кроме как отказаться от своих планов и просить о мире. Лев отправил своих посланников, чтобы составить условия договора, и отправился разбираться с арабами, уверенный, что наказанные болгары усвоили урок.

Может, Лев и был доволен своей работой, но Симеон не намеревался мириться с таким положением вещей. Император его перехитрил, но болгарский хан был способным учеником и быстро перенял византийскую тактику. Когда последний византийский отряд скрылся с глаз, отправившись по дороге в Константинополь, он обратился к собственным союзникам — печенегам, тюркскому племени, которое находилось в кровной вражде с мадьярами. Атакованные со всех сторон, мадьяры были вынуждены просить мира, позволив Симеону снова беспрепятственно вторгнуться во Фракию.[136] Византийская армия безуспешно пыталась сопротивляться, но была быстро разбита, и Льву пришлось заключить унизительный и дорогостоящий мир.

Император плохо справился с ситуацией и тогда, когда Таормина — последний византийский оплот на Сицилии — была завоевана мусульманами в 902 году. Казалось, что империя снова близка к прежнему положению слабой и бессильной. К счастью для Льва, его военачальники сберегли его военную репутацию на Востоке, где оказывали постоянное давление на распадающийся халифат. В следующие десять лет произошел новый всплеск активности: византийские армии изгнали мусульман из Западной Армении[137], уничтожили арабский флот и дошли до самого Евфрата. Разумеется, случались и редкие неудачи. Масштабная морская экспедиция по завоеванию Крита закончилась неудачей, а в 904 году землетрясение сравняло с землей стены Фессалоник — второго по важности города в империи. Его жители в спешке бросились чинить стены, но прежде чем работа была закончена, прибыл арабский флот, и сарацины ворвались в незащищенный город. Целую неделю мусульмане грабили Фессалоники, убили всех старых и больных, а остальных пленников отвезли на свои оживленные невольничьи рынки. За разграбление Фессалоник византийские армии отомстили в следующем году, превратив арабский город Таре в груду дымящихся руин, но немногие в Константинополе обратили на это внимание. Вся столица была захвачена перипетиями личной жизни императора.

Лев никогда не был по-настоящему счастлив с женщиной, на которой Василий вынудил его жениться, когда он был подростком, и обрел утешение в объятиях своей давней любовницы Зои. Не удивительно, что императорская чета не смогла произвести наследника, и когда в 898 году императрица умерла, Лев радостно призвал Зою в столицу. Имелось небольшое препятствие в виде мужа Зои, но тот умер очень вовремя, и двое любовников поспешно поженились. Однако счастье их продлилось недолго: подарив мужу дочь, Зоя умерла от горячки после всего двух лет замужества. Лев был раздавлен горем. Не только его любовь покинула его — он так и не смог обзавестись наследником, и последствия этого были поистине ужасны. Его брат Александр был к тому времени безнадежным распутником, совершенно не способным продолжить род, и смерть Льва означала бы конец династии. Казалось, что империя обречена на все ужасы гражданской войны.

Третьи браки — по крайней мере на Востоке — строго запрещались церковью, но поскольку на кону стояло будущее империи, патриарх неохотно вынес решение, позволяющее Льву выбрать другую жену.[138] Он избрал поразительно красивую женщину по имени Евдокия, и спустя год она забеременела. Придворные астрологи уверили императора, что это будет мальчик, и он был вне себя от радости, когда их предсказания оказались верными. Но оказалось, что несчастья буквально преследуют Льва VI: его смущенные подданные могли только покачать головами, когда Евдокия скончалась при родах, а ребенок умер спустя несколько дней. Теперь каноническое право нельзя было нарушить так просто.

Лев оказался в затруднительном положении. Он отчаялся произвести сына, но сам же он и кодифицировал закон, запрещающие множественные браки. Глубоко сожалея о громоподобных проповедях, которые он обращал против тех, кто «погряз в разврате» четвертого брачного союза, Лев осторожно прозондировал позицию нового патриарха, Николая — но получил суровый ответ, что четвертый брак будет «хуже, чем прелюбодеяние». Решив, что это как раз тот случай, когда он может совершить небольшое прелюбодеяние, он нашел себе удивительно красивую любовницу по имени Зоя Карбонопсина.[139]

Лев был изобретательным человеком и знал, что при небольшом давлении он скорее всего сможет договориться о другом браке, но поскольку это несомненно был его последний шанс, не был смысла что-то предпринимать, пока она не родит сына. Зоя забеременела, и обрадованный император перевел ее в особые дворцовые покои. Украшенные порфировыми колоннами и увешанные пурпурными шелками — цвет, предназначенный исключительно для императоров — эти покои назывались Порфирными или Багряными. Только дети императоров могли рождаться в ней, и с того дня сын Льва мог носить гордое прозвище «Porphyrogenitus» — Багрянородный. Лев не скрывал, что намеревается оставить мальчику трон, и на всякий случай, чтобы кто-то не понял его неправильно, нарек его Константином VII, чтобы способствовать увеличению его значимости.[140]

Лев наконец получил наследника, но поскольку он не был женат, мальчик был незаконнорожденным, и никакое хитроумное именование не могло этого изменить. Несмотря на весь окружающий его пурпур, Константин VII был некрещеным — как ни парадоксально, крещение ребенка, рожденного в четвертом браке, особо запрещалось теми самыми законами, что кодифицировал сам Лев. Если император не сможет сделать Константина признанным при жизни, все его усилия пропадут впустую, а империя будет обречена на конфликты вокруг престолонаследования. Обратившись к патриарху Николаю, Лев приложил все возможные усилия, горячими мольбами и толикой шантажа сумев добиться соглашения: он прогонит Зою из дворца и обязуется больше никогда с ней не видеться — а в обмен Николай окрестит Константина в Софийском соборе.

Зоя быстро собрала свои вещи, была проведена должная церемония, но Лев не собирался выполнять свою часть сделки. Спустя три дня после крещения Зоя тайно вернулась во дворец, и услужливый капеллан обвенчал ее с императором.

Когда вести о поступке Льва стали известны, в церкви разгорелись яростные споры. Разъяренный патриарх отказался признать этот брак и запер двери, когда император попытался войти в Софийский собор. Впрочем, Лев снова перехитрил своих противников. Когда церковные двери захлопнулись перед его лицом, он спокойно вернулся во дворец и обратился с письмом к папе. Он был хорошо осведомлен, что на варварском Западе, где смерть была слишком привычным событием, важные церковные деятели придерживались более прагматичных взглядов на вдовцов и повторное вступление в брак. Более того, мудро обратившись к папе, когда его собственный патриарх во всеуслышание заявил о своей позиции, Лев дал понтифику прекрасную возможность укрепить папское верховенство. Папа, справедливо полагал он, не упустит такой возможности.

Вооруженный сдержанным одобрением папы, Лев действовал быстро. Патриарха арестовали по обвинению в заговоре и вынудили подписать акт отречения от сана. На замену ему Лев выбрал мягкого человека, который в принципе возражал против женитьбы, но готов был разрешить ее в конкретном случае в обмен на соответствующие уступки. Льву предстояло сделать публичное заявление об осуждении четвертых браков и до конца жизни входить в церковь как кающемуся грешнику, униженно стоя во время всех служб, на которых он присутствовал. Император был счастлив принять эти условия. В этот раз он сдержал свое слово, и церковь неохотно согласилась с его браком. Его сын, Константин VII, теперь был законнорожденным и признавался таковым в глазах всей империи. Спустя два года маленький мальчик был коронован в качестве соимператора, и лицо его появилось на монетах отца. Лев сделал все возможное, чтобы обеспечить мирную передачу власти.

Император прожил еще четыре года и после последней попытки вернуть власть над Критом 2 мая 912 года умер в своей постели. Он никогда не был великим военачальником — по правде говоря, он вообще никогда не водил войско в бой, — но благодаря своим кодексам законов оставил империю гораздо более сильной внутренне, чем когда принял. Благодаря необыкновенной силе воли он обеспечил империю наследником — дар, значение которого было трудно переоценить, — потому неудивительно, что самым долговечным его изображением оказалась мозаика над императорскими воротами собора Святой Софии. Там, в люнете над входом, куда ему запрещалось входить при жизни, император смирено склоняется перед престолом Господа, а Богородица выступает его защитницей. Он правил мудро и справедливо почти четверть столетия и, как полагало большинство его подданных, заслужил некоторое снисхождение.