Глава вторая

Глава вторая

Дорожные размышления мои были не очень приятны.

А. С. Пушкин. Капитанская дочка

Разбойники с большой дороги. — Схватка с неизвестными. — Две картечи в висок. — Секретная миссия? — Прозаическое назначение

Итак, простившись с женой и детьми и в тревожном предчувствии самых резких перемен в своей судьбе, Николай Остолопов отправляется в путь. За несколько верст до Череповца карету прокурора остановили неизвестные.

Дорога на Петербург пролегала здесь через леса, но эти места не были какими-то особенно глухими и дикими. Народ окрестный жил законопослушно и мирно, ни о каких шайках и набегах здесь не слышали со Смутного времени. Поэтому скорее тут можно было ожидать французов, решивших внезапным маневром захватить стратегически важный путь на север, чем доморощенных робингудов. О французах, скорее всего, и подумал Остолопов в первую минуту. Заслышав же русскую речь, он мог вполне успокоиться. В сумерках нападавших легко было принять за казаков, чьи разъезды в связи с суровым военным временем регулярно встречались на пути к столице.

Подробностей того, что произошло дальше, мы не знаем. Известно лишь, что 26 августа, в самый день Бородинского сражения, тридцатилетний вологодский прокурор вступил в схватку с некими разбойниками, получив при этом касательное ранение в голову картечью. Бросив истекающего кровью человека, злоумышленники, очевидно, полагали, что он убит. Ранение было столь серьезным, что и полтора месяца спустя Остолопов не мог появиться на людях, а потом еще долго ходил с перевязанной головой.

Вряд ли Остолопов, отец большого семейства, рисковал бы жизнью, отстаивая свое скромное дорожное имущество. Его товарищ, петербургский литератор Александр Измайлов, свидетельствует: «Остолопов в самый день кровопролитного Бородинского сражения 26 августа, едучи из Вологды, ранен был в дороге близ Череповца весьма опасно разбойниками, которые ограбили его почти на семь тысяч рублей. Удивительно, как он остался жив, ибо по одному направлению попадали ему в висок две картечи, но теперь опасность миновала…»

Сомнительно, чтобы в беспокойное военное время столь опытный человек без всякой охраны перевозил с собой личные накопления в столицу, которая вот-вот могла оказаться в неприятельской осаде. Тогда, возможно, это были казенные деньги? Семь тысяч — сумма серьезная. Прекрасная кирасирская лошадь стоила 171 рубль. За семь тысяч можно было приобрести, к примеру, небольшой дом в Петербурге, не говоря уже о Вологде.

Что же это были за деньги? Вполне возможно — пожертвования от вологодских чиновников и купцов на ополчение. Как раз тогда был объявлен сбор пожертвований по всем губерниям.

Но, может, денег и вовсе не было, а были важные бумаги, вверенные Остолопову губернатором? В них могла идти речь, к примеру, о людских и продовольственных резервах, которыми располагала обширная губерния.

Понятно, что о захваченных секретных документах рассказывать никому не следовало, вот тогда, возможно, и возникла версия для публики об украденных семи тысячах.

Думается, что секретные бумаги и являлись целью нападавших, а следовательно, лихие люди представляли собой не совсем обычную разбойничью шайку.

Легко представить, в каком плачевном состоянии Остолопов прибыл в столицу. Он страдал не только от физической боли, но и был совершенно подавлен морально. Ведь ладно бы подвергнуться нападению галлов — война есть война, — но пострадать от своих, русских, да еще на территории родной губернии! Вот что было не просто обидно, а унизительно.

В мирное время дерзкое нападение на чиновника такого уровня вызвало бы немедленные действия со стороны полиции и многочисленные толки. Но в разгар войны случившееся выглядело незначительным эпизодом; сведений о нем не осталось ни в периодике, ни в письмах, ни в воспоминаниях того времени. Думается, и сам Остолопов рад был не вспоминать случившееся, ведь если грабители действительно забрали у него ценные документы или казенные деньги, то он не мог не чувствовать своей вины.

Было ли произведено в Петербурге какое-либо дознание, пытались ли искать злодеев — мы не знаем, но о многом говорит тот факт, что Николай Федорович остался в тот год без повышения по служебной лестнице. Только весной 1813 года его перевели в Министерство финансов, в департамент разных податей. В названии его новой должности — главный правитель казенных надзоров над питейными сборами по Вологодской губернии — можно почувствовать если не насмешку, то начальственный укор.

Новым же вологодским прокурором был назначен тот самый Мирон Зиновьев, назначение которого еще в апреле предрекал Павел Алексеевич Шипилов, о чем и писал в своем письме Батюшкову.