Жизнь продолжается

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Жизнь продолжается

Наши войска устремились через Карпаты. Видно, война подходит к концу, Австрия и Чехословакия вот вот отвернутся от фашистской Германии, но немцы дерутся упорно, не хотят терять сателлитов и, вполне очевидно, ждут, когда подойдут наши союзники — американцы и англичане — и раньше нас захватят Прагу и Вену. Немцы боятся их значительно меньше, чем нас. Так мы думаем, а вскоре и убедимся.

Противник остановился под Братиславой, уперся, но продержался недолго. Вскоре его опрокинули, и в прорыв вошла подвижная конно-механизи рованная группа генерала Плиева — наши подшефные войска. Работать с ними непросто. Они растянулись на сто километров (попробуй прикрыть!), а лошадь на фронте — самая уязвимая цель. Кроме того, солдаты хотят, чтобы мы висели точно над ними и гудели своими моторами, а начальство, уважая их просьбу, требует, чтобы мы именно так и делали.

Но это чисто психологическое и довольно обманчивое впечатление: видеть над собой самолеты и думать, что они тебя защитят. Мы делаем так: выходим вперед, к переднему краю, там встречаем фашистов, там заставляем сбрасывать бомбы. И отважное войско Плиева хоть и не видит нас, но зато и не видит немецкие самолеты.

Бои над землей идут непрерывно. Завязавшись еще на рассвете, утихают только под вечер. Моя особая группа частью сил летает по графику, прикрывает войска, а частью — по вызову с линии фронта, для отражения налетов вражеской авиации. А так как вызовы следуют один за другим, то полк на земле почти не бывает. Летчики делают по пять шесть вылетов в день. От неимоверной усталости спасает только одно — малый запас «горючки». Пока техники хлопочут возле машин, летчики хоть немного, но отдыхают.

В воздух уходит группа лейтенанта Егорова — вызвали с линии фронта. Егоров теперь командир эскадрильи, назначен вместо Проскурина. Совсем молодой летчик. Он окончил училище в мае прошлого года, но дерется уверенно, смело, награжден орденами Красного Знамени и Отечественной войны и вполне соответствует этой большой, ответственной должности. Помню, как Егоров легко и свободно освоил Як-3. Глубоко изучил, сдал зачеты и, выполнив два полета по кругу и в зону, стал помогать своим летчикам как консультант. А в первом бою на Як-3 уничтожил «фоккера». Тот «Фокке-Вульф» был уже не первой машиной, сбитой Егоровым, и оказался не последней. А теперь, слушая радио, я представляю, как восьмерка Егорова, встретив шестнадцать ФВ-190, с ходу вступила в бой, сбила три самолета, остальных разогнала.

Подошла еще одна группа фашистов — и бой вспыхнул опять, с новой силой. Слышу Егорова, руководившего боем. Слышу командира звена Коновалова. Но вот кому-то крикнули: «Прыгай», и командовать боем стал Сергей Коновалов. Все ясно: сбили Егорова.

Выхожу на стоянку, смотрю. Вместо восьми приближаются семь самолетов. Садятся. Машины Егорова нет.

— Товарищ командир, — доложил Коновалов, — задание выполнили, отразили четыре волны «фокке-вульфов». Бой вели до прихода группы, действующей по графику.

Досталось хлопцам. Четыре волны, четыре воздушных боя. Но противник подходил все время с новыми силами, и четыре сложнейших воздушных боя превратились в один нескончаемый…

— Что случилось с Егоровым?

— Сбили, — понурившись, отвечает Коновалов. — Очевидно, немец ударил из всех пушек. Самолет развалился в воздухе, летчик раскрыл парашют, но приземлился к фашистам. Как и куда, сказать не могу, смотреть было некогда.

Молчат летчики. Минуту, другую. Думают, и знаю о чем. Уколоть людей в такую минуту жестоко. Но надо. Для дела надо. Говорю:

— Кто-то недавно жалел, что мы опоздали, что противник уже не тот и не с кем серьезно помериться силами…

Молчат. Кто-то вздохнул. И хоть мне тяжело, но я командир, и задача моя сделать так, чтобы люди не падали духом.

— Ладно, — говорю, — не отчаивайтесь. Найдем Николая, если он жив. Возможно, он ранен, а немцам сейчас не до раненых, с собой не потащат. Да и тащить некуда, с востока мы напираем, с запада наши союзники.

Я запросил все войска нашего фронта, все госпитали. Безрезультатно… Егорова нет, но люди живут надеждой: может, еще вернется. Каких чудес не бывает во время войны. С того света и то, говорят, возвращаются. Действительно, человека считают погибшим, сообщают о нем в родные края — жене или родителям, — а он вдруг появляется.

На следующий день после того, как не вернулся Егоров, мы поменяли место базирования — сели в том районе, где его сбили. Несколько дней не летали из за плохих метеоусловий, и все это время было отдано поискам. Когда погода улучшилась, оказалось, что мы отстали от войск, и мы сели на землю Чехословакии, на полоску вблизи населенного пункта Немецкий Гроб.

Как нас встретили чехи? Свободно, приветливо, не прятались, как прятались венгры, не закрывали жалюзи, не вешали замки. Я жил в доме попа, он принимал меня, как славянин славянина. Поп говорил:

— Бог поможет восстановить мир на земле.

Я отвечал:

— Бог богом, но и сам не плошай, на пушки надейся.

Каждый из нас оставался на своих позициях, но это не мешало нашему добрососедству.

А теперь мы сидим под Веной, на поляне, рядом с деревней Кухыня. Апрель теплый, сухой. Распускаются листья, появились цветы, зазеленело летное поле. Все как у нас, в России. Все располагает к отдыху, мирной работе. Но война продолжается.

Наши войска вышли на подступы к Вене, и немцы, потеряв сразу четыре-пять аэродромов, перевели свою авиацию в Брно, на север. Воздушное напряжение спало: оттуда много не налетаешь. Вот когда наступил момент, когда можно сказать, что противник уже не тот и помериться силами не с кем.

У нас наконец появился локатор. Расчет командного пункта обнаружил (или, как теперь говорят, «засек») группу вражеских самолетов севернее Вены, и мы, вылетев по засечке, идем на перехват в составе восьмерки. Леонов в моем звене, второе звено ведет Коновалов. Высота четыре тысячи метров. Чудесная вещь локатор. Человек сидит на земле и, глядя на поле экрана, наблюдает и нас, и врага. Предупреждает:

— Внимание, противник подходит справа.

Верно, ФВ-190 появляются справа, идут с курсом на Вену. Не очень удобно бить спереди сбоку, но выхода нет, они уже рядом, и мы атакуем. Потеряв пару машин, истребители бросаются вправо. Такое впечатление, будто им дали команду: «Спасайся кто может!», но не сказали, как это сделать.

И они сделали так, как не надо: сбросили бомбы и подставили нам хвосты. Хочешь не хочешь, бей. На догоне мы сбили еще шесть самолетов. Немцы даже не оборонялись. А могли бы не только обороняться, но и дать настоящий бой — их было в два раза больше, чем нас.

— Никакого удовлетворения, — говорит на обратном пути Коля Леонов, — непоучительно.

И я так думаю. Увеличили счет, и все. Каждый запишет себе по одному самолету, а чему научились? Ничему абсолютно. Характерно, что такие бои стали обычным делом. «Бьем безоружных», — мелькнула однажды мысль. Почему безоружных? Потому что вера в правое дело, пожалуй, сильнее пушек. А вера всех сателлитов фашистской Германии давно пошатнулась, теперь же в «правое» дело не верят и немцы. Теперь они думают лишь об одном: как бы им выжить, спастись в завершающей битве. Не все, безусловно, так думают — есть и фанатики, но большинство именно так. Поэтому и бегут с поля боя.

Впрочем, бегай не бегай, конец один, наша победа не за горами. Но если хочешь остаться в живых — сдавайся, садись на наше летное поле, заученно вздергивай руку, кричи. Но не «Хайль Гитлер», как прежде, а «Гитлер капут». И мы сохраним тебе жизнь. А пока не сдаетесь, будем сбивать, и чем больше собьем, тем лучше: скорее закончим войну.

На днях был митинг, на котором кто-то из летчиков, говоря примерно в том же аспекте, сказал: «Их надо бить, бить и бить. Встретил пару — не упускай ни одного. Встретил звено — сбей всех четверых. Восьмерку — тоже. Чтобы скорее закончить войну, удовлетворить нашу месть». Вначале меня неприятно кольнул смысл этой фразы — удовлетворить чувство мести, но, подумав, я понял: ничего ужасного здесь, пожалуй, и нет, надо только представить себе, что натворили фашисты, пройдя по нашей земле туда и обратно. И самая страшная месть станет святой местью. Я думаю: может, один из фашистов, которых мы уничтожили в этом бою, сбил Николая Егорова. И чувствую, что, если бы сбили не восемь, а всех до единого, все равно было бы мало.

Где он, Коля Егоров?

* * *

Мы живем на территории Австрии, а наши машины стоят на территории Чехии. Дважды в течение дня — утром, когда идем к самолетам, и вечером, когда возвращаемся, — пересекаем границу двух сателлитов Германии.

— Странно, хожу по Европе, — говорит мне Коля Леонов, — и никакого впечатления. Будто всю жизнь ходил. Я что, таким бесчувственным стал?

— Нет, Коля, — отвечаю Леонову, — скорее наоборот, ты обрел чувство хозяина, силу свою почувствовал. Это естественно. Румыны сдались, венгры и чехи сдались, немцы бегут и скоро поднимут руки. Все законно.

Действительно, немцы бегут. Оставив Вену, они спешат навстречу нашим союзникам, и спешат так основательно, что наши бомбардировщики и штурмовики бьют не последних, а первых, делают на дорогах завалы и пробки, чтобы уменьшить скорость гонимых страхом вояк. Для чего это нужно? Для того, чтобы преступники не ушли от возмездия, чтобы они держали ответ перед нашим народом.

А как ведут себя чехи по отношению к так называемым немцам «цивильным», гражданским, тем, что осели на их земле еще в конце двадцатых и начале тридцатых годов? Повсеместно выдворяют их со своей территории. Сажают на подводы, подвозят к границе, сурово произносят какое-то слово. Мне перевели это слово на русский: «Туда». И правильно делают, выгоняя цивильных туда, откуда они пришли, притеснители чехов, словаков.

Слышу звонок телефона, но никак не проснусь. А он все звонит, звонит. Открываю глаза. Темно. Рассвет, очевидно, не скоро. Кому это там не спится? Кто меня разбудил? Беру телефонную трубку.

— Слушаю вас.

— Товарищ командир, — говорит оперативный дежурный, — позвонили из штаба дивизии, сообщили: война кончилась.

— Как это кончилась? Выдумал?

— Нет. Передали из штаба.

Удивительно странное чувство: верю и вроде не верю, будто через меня передали об этом кому-то другому. И тот, другой, воевать больше не будет. А я буду. И на память приходит позавчерашний воздушный бой шестерки из группы «Меч». Во главе был Коля Леонов. Они прикрывали наши войска и где то в районе Брно встретили восемь ФВ 190 и Ме 109. Немцы направлялись на запад. Они все уходили на запад, к нашим союзникам. Сопровождая на боевые задания штурмовиков и бомбардировщиков, мы в последнее время редко встречали немецких истребителей. Проходя над вражескими аэродромами, мы видели на них только спортивные или учебные самолеты. И эта восьмерка «мессов» и «фоккеров», вероятно, была последней восьмеркой в этом районе. Как и положено старшему, Коля возглавил атаку, по немцы так поспешно удрали, что наши успели сбить лишь один ФВ-190.

— Не дали нам показать силу русского медведя, — смеялся, потирая руки, Леонов.

Неужели тот бой, возглавленный Колей Леоновым, был самым последним боем нашей особой группы? Получается так. Выходит, что войну завершил не я, а мой заместитель. И мне становится грустно. Чувствую, как все мое существо заполняет обида, но обида какая-то странная: легкая, тихая. Что это сегодня со мной? Неужели нервы? Даже странно: у меня расшатались нервы…

Поднимаюсь, иду в соседнюю комнату, где отдыхает мой замполит Георгий Чернов. Трясу его за плечо.

— Вставай, — говорю, — проспишь мирную ЖИЗНЬ.

Тоже не верит — идет к телефону, звонит. Убедившись, что война действительно кончилась, берет пистолет, открывает окно и выпускает в небо обойму. Сразу все ожило, послышался шум, треск автоматов, зашипели, устремляясь в небо, ракеты: зеленые, белые, красные.

— Победа! — кричит Георгий. — Салют!..

Быстро нагнувшись, вырывает из под койки свой чемодан и, потрясая бутылкой, кричит:

— Командир! На слове ловлю, теперь грешно отказаться.

Месяца два назад Чернов раздобыл бутылку нашей «Московской» и хотел меня угостить. Но я отказался: бои шли ежедневно. «В день нашей победы», — сказал я тогда Чернову, и вот этот день наступил.

— Верно, Жора, грешно.

Мы поднимаем стаканы, чокаемся.

— За победу!

— За нашу победу!

Интересно, что бы сказал Подгорный?

* * *

Где же Егоров? Куда он делся? В страшном горниле войны погибли миллионы людей. Миллионы. А я все ищу одного человека. Может, напрасно? Может. Но не искать не могу. Чувствует сердце: жив Николай и ждет не дождется.

Кто-то сказал, что в городе Баден, за Веной, остался немецкий госпиталь с русскими военнопленными. Над ними делали опыты, отступая, всех умертвить не успели. Сажусь на По-2 и лечу. Может, он там? Может, он жив?

Прилетел. Спрашиваю: «Летчики есть среди раненых?» Отвечают: есть один тяжелый. Иду, куда указали. Люди лежат на полу. Люди лежат на нарах. Изможденные, страшные. Меня окружает тяжелый, тягучий смрад: запах лекарств и гниения.

— Егоров есть? Летчик?

— Есть, — отвечает сестра, — но очень тяжел. Безнадежен.

Не скажи, что это Егоров, не подведи к нему — прошел бы мимо: так он изменился, так похудел. Лицо иссиня-белое, нос заострился…

Понимаю, что сделать это не просто, — он ведь военнопленный, — спрашиваю:

— Если пришлю за ним самолет, отдадите? Завтра пришлю.

— Берите, — отвечает сестра, — только до завтра ему не дожить. Он не ест и не пьет.

Даю сестре шоколад.

— Растворите, накормите больного. Это ему поможет. Прошу, не отправляйте Егорова. Я заберу его сам, лично. Будут настаивать, скажите, что я приказал. Запишите мою фамилию.

Погоны и моя Золотая Звезда впечатляют, и сестричка, девушка лет девятнадцати, красивая, но очень уставшая, обещает сберечь мне Егорова.

— Все равно ведь умрет, — говорит она с сожалением, — у него нет ноги, он истощен, желудок не принимает пищу. Немцы вывернули ему руки. Зачем? Чтобы узнать, сможет ли сам больной ликвидировать вывих…

Утро еще, а мы уже возвращаемся. Наши По-2 скользят по верхушкам деревьев, домов, тот, что летит впереди, — санитарный. На нем везут Николая. Я держусь несколько сзади. Вот и аэродром. Выхожу вперед, строю маневр на посадку.

Летчики бережно сняли носилки, положили на землю. Николай, очевидно, привык, что рядом всегда посторонние, и лежит ко всему безучастный. Но свежий весенний ветер, солнце и тишина обласкали его лицо, коснулись сознания, веки дрогнули и приподнялись…

Медленным, но осмысленным взглядом Николай обводит лица товарищей, останавливается на каждом. Он неподвижен, беспомощен, а глаза… В них боль, надежда, исступленная радость. Он хочет что-то сказать, спросить, но не может. Слезы ползут к заросшим вискам.

— Не беспокойся, — говорю я Егорову. — Ты будешь с нами. Будешь работать, учиться. Война закончилась.

Вот тебе и закончилась! Я думал, что все зависит от нас, от меня и Вари, а судьба распорядилась иначе. Несколько дней назад мы встретились с нею в Брно. Я специально летал туда на По-2, чтобы ее разыскать и решить наконец наши семейные дела.

— Ты знаешь, — сказал я Варе, — пора решить непростую задачу. Как будем жить теперь, когда кончилась война?

Варя смеялась и, конечно, не верила, что я прилетел специально, что решение мое продуманно, выношено. Но я знал, что она меня любит, и легко ее убедил.

— Завтра за тобой прилетит самолет, — обещал я на прощание. — Жди. Вопрос о твоем переводе, можно сказать, решен.

Назавтра, с врачом на борту, в Брно ушел По-2. Он улетел еще утром, а вернулся после полудня. И все это время я волновался. Особенно после того, как часы отсчитали срок возвращения. Меня охватила тревога. Не случилось ли что с самолетом? Не случилась ли какая беда? Самолет наконец появился, и стало смешно от внезапно мелькнувшей мысли: во время войны волновался за летчиков, теперь волнуюсь за Варю. И тогда на запад смотрел, и сейчас. Но я волновался не зря, а смеялся напрасно… Варя не прилетела. Я мог предполагать что угодно: не отпустили, задержали, заболела…

— Госпиталя нет и войск нет, куда убыли, неизвестно, — сказал Колосков.

— Как же так?

Но врач не ответил, только пожал плечами: что, дескать, здесь отвечать, сам понимать должен. Я подумал и понял, куда убыли: на востоке — Япония. Последний, еще не погашенный нами очаг войны и агрессии. Все стало ясно, понятно. Вот тебе и закончилась война. Я ждал весточку от Вари целый месяц, а потом получил письмо и связь восстановилась.

Москва. Декабрь. Народ в ожидании Нового года, первого мирного года. И я в ожидании. Мы сегодня встречаемся с Варей. Она приедет с востока. «Жди, — сообщила она, — приеду в Москву. Война закончилась. Служба закончилась. Будем строить мирную жизнь».

Вспоминаю, как меня успокаивал Коля Леонов, когда Варя внезапно улетела в Монголию и мое семейное счастье из почти реального стало призрачным.

— Это даже хорошо, командир, — говорил Николай, — что Варя сейчас на востоке. Это нужно для равноправия в доме. Вы-то японцев били, а она еще нет.

— Ты это серьезно? — спросил я.

— Шучу, командир, — он улыбнулся. — Хотел успокоить немного. Вам тяжело — мне тяжело. Мы же друзья.

Хороший человек Леонов, настоящий товарищ. Да разве только он? А Саша Агданцев? Иван Шаменков? Сергей Коновалов? Юра Виргинский?.. Вся наша группа «Меч». Ребята хорошие, летчики сильные. К концу войны группа стала еще монолитнее. Сколько сбила она немецких машин! Много. Точно сказать не могу, не считал, но много. На личном счету менее десяти, пожалуй, никто не имеет, все, как правило, больше. Иванов, Зотов, Леонов и Кирия — Герои Советского Союза. Четыре человека. А будет десять. К высокому званию Героев представлены Егор Василевский, Савелий Носов, Константин Красавин, Сергей Коновалов, Иван Шаменков, Николай Егоров.

Десять Героев Советского Союза!

Война была жестоким испытанием, но летчики группы «Меч» его выдержали, больше того, к концу войны пришли еще более зрелыми, опытными, настоящими мастерами воздушного боя.

Что помогло им выстоять, выдержать, еще больше окрепнуть в ходе боев?

Более четверти века прошло с той жестокой поры. Было время подумать, оценить с вершины зрелого возраста и обстановку, и действия летчиков, и свою командирскую деятельность. Твердо скажу: многое зависит от командира, от его умения учить, сколачивать, сплачивать людей, опираясь на силу воинского коллектива, партийной организации, комсомола.

Группа «Меч» была исключительно здоровым в моральном отношении коллективом. У нас не было подхалимов, любимчиков, нерадивых. Все были равны. Все уважали друг друга. Промахнувшегося зря не наказывали, помогали ему изжить свои недостатки, но и не давали спуску, если человек заносился, задирался, переставал критически оценивать свое поведение в коллективе, в бою.

У нас не было карьеристов, не было болезненного отношения к «ущемлению» командирских прав. Командиры звеньев, пришедшие в нашу группу из других эскадрилий, полков, нередко летали как рядовые, не стеснялись ходить за крылом старшего летчика, а то и просто летчика и выслушивать его замечания после полета. Каждый из них понимал, что отношения в полете строятся не по должностным категориям, а по опыту, зрелости, умению бить врага.

У нас не было «рвущихся в начальство». Главным считалось восхождение не по служебной лестнице, а по ступеням летного мастерства, ибо это и только это определяло успех в бою. Я говорю не красивые слова, а дело. Чувилев, например, став командиром эскадрильи чуть ли не в самом начале войны, только в сорок четвертом согласился уйти с повышением. Зотов, будучи заместителем командира полка, работал как командир эскадрильи, водил только восьмерку. Я отказался поехать на курсы командиров дивизий, потому что не хотел оставлять свою группу.

Великое дело — пример командира в бою. Этот пример цементировал группу, приносил ей победу. Зотов и Чувилев умели организовать бой, умели добиться победы и дать глубокий анализ действий в бою. Когда надо было оценить обстановку, разгадать какой-то новый замысел вражеского командования в смысле применения авиации, изменения в тактике, я не перекладывал свои командирские функции на плечи Чувилева и Зотова, я сам поднимался в воздух, дрался с врагом, разгадывая его намерения, и это не раз помогало нам упреждать большие потери.

Даже в те дни, когда непогода прижимала к земле всю авиацию, мы всегда были настороже, никогда не забывали о том, что завтра возможны полеты, бои. Мы всегда были в готовности, и неожиданные просветы в погодных фронтах никогда не заставали нас врасплох.

Подготовку к воздушному бою мы считали одной из главных причин успеха. Перед заступлением на боевое дежурство мы готовили варианты боев в зависимости от обстановки, распределяли задачи подразделений и каждого летчика в отдельности. После воздушного боя мы всегда разбирали его, подвергали анализу и свои действия, и действия вражеских летчиков.

Боевому успеху группы помогал установленный в группе жесткий порядок. После ужина я укладывал летчиков спать. Большинство ложилось безропотно, кое-кто возмущался, негодовал. Это доходило до старших начальников, моих коллег — командиров полков. Кое-кто мне говорил: «Зачем? У тебя полк или ясли? Война, люди живут одним днем…» Но я был непреклонен. Был случай: летчик пришел на стоянку, не выспавшись, с хмельной головой. Я не пустил его к самолету, остальных предупредил: «Пьяниц, нарушителей распорядка дня в группе „Меч“ не потерплю». Подобное больше не повторялось.

Летчики группы «Меч» дружили как братья. Не буду говорить о боях, о взаимной выручке — об этом уже говорилось. Я скажу о Егорове. В судьбе Николая Егорова приняли участие все, и прежде всего летчики группы «Меч». Каждый шел ко мне с предложением, советом. Их было много, а суть одна: надо помочь человеку, надо устроить его жизнь.

Несколько дней Егоров пробыл в лазарете при части, окруженный заботой, вниманием. После того, как он немного окреп, его отправили в госпиталь. Перелетев в Болгарию, мы снова забрали его с собой. Среди боевых друзей, в родном коллективе он быстро стал поправляться, обрел душевный покой.

Мы представили его к званию Героя Советского Союза, решили устроить на учебу в авиационную инженерную академию имени профессора Жуковского. Это было не просто — оставить в кадрах инвалида, но нам помогли комдив, командир авиакорпуса, и сейчас Егоров в Москве, в академии. Вместе с ним уехала Соня, врач нашего лазарета, ставшая женой Николая. Когда мы их провожали, он сказал: «Спасибо, товарищ командир, я счастлив. Желаю и вам…» Николай замолчал, застеснялся — он всегда отличался внутренним тактом, — но я его понял: он хотел, чтобы и моя жизнь была устроена.

Они все хотели.

И вот я в Москве. Уже был на вокзале. Поезда прибывают с востока. После разгрома японцев и окончания Второй мировой войны один за другим на Родину возвращаются наши солдаты. Но мне не известно, с каким приедет Варя.

А может, она уже здесь, может, уже приехала? Я сообщил ей два или три адреса, по которым найдем друг друга. Может, она уже там?

— Была, — отвечает хозяйка, — заходила ваша сестричка.

Все перепутала. Я говорил, что Варя сестра медицинская, а хозяйка приняла за родную. Впрочем, не важно, какая сестра, важно, что она здесь, в Москве.

— Где же она?

Иду по адресу, оставленному Варей, вижу, она идет мне навстречу с улыбкой, радостная. Вот и состоялась долгожданная наша встреча!