Стрелять или не стрелять?

Стрелять или не стрелять?

Расследование пришло к следующему заключению: Адрианов и Севенард виновны в неисполнении служебного долга и в неспособности пресечь беспорядки на ранней стадии. Но имеющиеся обвинительные свидетельства против этих представителей власти существенно отличались от распространенных представлений о том, что высшие чиновники организовали или по крайней мере были замешаны в беспорядках^{131}. Первым выводом расследования стало то, что не только Адрианов, но и МВД в целом разработали общую директиву, запрещавшую использование огнестрельного оружия для разгона уличных толп и позволявшую лишь в крайних случаях пускать в ход нагайки или применять силу в иных формах. Эта установка была отражена в серии циркуляров и широко распространена по каналам МВД во время вспышки демонстраций протеста и беспорядков против повышения цен в апреле 1915 г.^{132} Среди основных причин народных выступлений, как предвоенных, так и продолжавшихся в течение первых девяти месяцев войны, было «чрезмерное использование силы полицией», а новая тактика МВД имела целью снижение числа подобных конфликтов^{133}.

Эта установка помогает понять малообъяснимые на первый взгляд действия Адрианова и полиции во время беспорядков. Лишенная права открывать огонь, полиция быстро потеряла контроль над ситуацией, причем толпа чувствовала это, а возможно, и знала о запрете. Однако полиция все же далеко не бездействовала. Некоторые нижние чины, используя смекалку, в известной мере добивались успеха. Самым распространенным был следующий способ: заявлялось, что управляющие и немецкие рабочие магазина или фабрики, осажденных погромщиками, уже арестованы, затем их быстро уводили в участок для обеспечения безопасности. Другие полицейские предотвращали грабежи путем разъяснения погромщикам, что владелец или управляющий того или иного магазина — русский. Полиция также не стеснялась использовать силу в наиболее отчаянных ситуациях. Адрианов позволил пускать в ход нагайки и применять любые меры, кроме использования огнестрельного оружия, и полиция нередко пыталась вмешаться, что заканчивалось яростными ответными атаками погромщиков. В результате 68 полицейских были серьезно ранены до появления приказа стрелять по толпе^{134}.

Адрианов не сомневался, что он сам, Юсупов и другие местные крупные чиновники могли бы разрядить напряженную ситуацию путем убеждения, уверяя толпы в том, что правительство само избавилось бы от вражеских подданных путем высылки и полицейских арестов. Это убеждение заставило его ездить по городу и появляться на улицах перед народом, но не в качестве предводителя мятежа, как утверждали многие очевидцы.

Почему же Адрианов с таким упорством запрещал открывать огонь? Стрельба по толпе, состоящей в большинстве своем из женщин, подростков или вдов, чьи родственники находились или уже погибли на фронте, очевидно, справедливо рассматривалась градоначальником как очень серьезный и политически рискованный шаг. Однако когда в 2 часа дня 28 мая начались крупномасштабные беспорядки, подход Адрианова начал казаться все более неприемлемым. К вечеру стало ясно, что город охвачен всеобщими беспорядками, которые описывались свидетелями как пролог гражданской войны, но даже тогда Адрианов не отдал приказа полиции стрелять и отклонил предложение Оболешева ввести в город войска. Ответ градоначальника, в передаче Оболешева, вносит некоторую ясность в мотивацию его решений. Адрианов с чувством воскликнул, что он «не новичок в таких делах» и что он успешно подавил несколько выступлений в 1905 г. Адрианов был твердо уверен, что, если полиция начнет стрелять по толпе, это только обострит конфликт и приведет к полномасштабному восстанию или даже революции^{135}. Он также знал, что московский гарнизон был укомплектован малообученными новобранцами, а многие солдаты-отпускники на тот момент уже участвовали в грабежах. Кроме того, он вовсе не был уверен в том, что войска подчинятся приказу стрелять по толпе. Письма солдат гарнизона, перехваченные военной цензурой, подтверждали, что его опасения на этот счет нельзя приписать параноидальным настроениям^{136}. Поэтому не удивительно, что официальный доклад о погроме держался в строжайшем секрете. Он выявил не силу власти, управляющей погромами, а слабеющее неэффективное государство, неспособное контролировать положение в городах, охваченное страхом того, что ситуация может выйти из-под контроля и погрузить все во всеобщий хаос или перерасти в революцию.

Хотя необходимость трудного выбора, с которым столкнулся Адрианов, действительно существовала, подавляющее большинство членов правительства высказало резко отрицательное отношение к его неспособности стрелять в толпу. Тем не менее данная дилемма никуда не исчезла. Запрет на использование полицией оружия против гражданских лиц был снят вскоре после погрома, и уже 3 июня в Костроме 12 рабочих-манифестантов были убиты и 50 ранены^{137}. Расстрел вызвал значительный скандал в прессе, и до сих пор данный факт отмечается учеными как переломный момент в возвращении в жизнь империи стачечного движения, которое практически сошло на нет с началом войны^{138}. Колебания в использовании оружия, особенно против толпы, состоящей в основном из женщин и подростков, в исторической ретроспективе оказываются не лишенными смысла. Более того, остается открытым вопрос о том, смогла бы полиция и даже армия подавить московские беспорядки в самый их пик 28 мая. Беспорядками был охвачен весь город, количество их участников оценивалось десятками тысяч. Отдельные группы погромщиков насчитывали от дюжин до нескольких сотен человек, в то время как полицейские силы были ослаблены из-за частичного призыва в действующую армию[43].

Другим важным фактором, объясняющим колебания Адрианова и быстроту, с которой его сместили с занимаемого поста, было то, что в бюрократических кругах его считали «законником», последователем П.А. Столыпина, верившего в верховенство закона и в возможность нормальных отношений с общественными организациями и умеренными политическими партиями^{139}. Тактика Адрианова по неприменению оружия была в основном продиктована этой философией, хотя многие правые политики и чиновники открыто возмущались ею, считая его слабовольным и боящимся использовать силу для разрешения социальных проблем. Все вышесказанное обнаруживает практически всеобщую уверенность в том, что власть старается скрыть свое участие в погромах. Однако власть не организовывала погромы. При попытке подавления беспорядков режим ставил себе целью скрыть паралич правительственной власти, а также свой страх и несомненное осознание того, что у него нет достаточно надежных войск, полиции и авторитета, чтобы уберечь Москву от отката к анархии и даже к революции.