ВВЕДЕНИЕ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ВВЕДЕНИЕ

Малоизвестным, однако ключевым аспектом первой для России тотально-мобилизационной войны явилась масштабная кампания, направленная против определенных меньшинств, вдруг ставших для правящего режима и всего общества опасными внутренними врагами. Эта кампания изначально была нацелена на «неприятельских подданных», определяемых международным правом как граждане вражеских государств в военное время. Эта сравнительно узкая, однако экономически и социально значимая для России категория подверглась в период войны высылкам, интернированию и конфискациям собственности[1]. Россия, естественно, не была единственной страной, принимавшей определенные меры против подданных враждебных государств{1}, но в Российской империи данная кампания быстро распространилась на многие категории, в том числе и на имевшие значительные доли в населении страны — от этнических немцев до российских подданных: евреев, мусульман и др. Результатом общественно-государственной кампании стали: вынужденное переселение приблизительно 1 млн. гражданских лиц, национализация весьма значительной части имперской экономики, а также переход обширных земельных владений и городской недвижимости из рук вражеских подданных к другим влиятельным группам населения. Временами кампания проходила при участии широких масс населения и сопровождалась массовым насилием. Это показало, как российский старый порядок, традиционно изображаемый как консервативная система, вяло реагирующая на давление снизу, фактически самостоятельно выдвинул целый набор довольно революционных мер: выявление внутренних врагов, их массовую высылку, масштабную национализацию частной собственности — и все это задолго до революций 1917 г.

До Первой мировой войны можно выявить лишь незначительное число случаев, когда правительства принимали какие-либо меры против вражеских подданных, оказавшихся на их территории во время войны, а ведущие правоведы сходятся в том, что ни одна норма международного права не соблюдалась более строго, чем защита личности и имущества иностранных граждан в военное время{2}. Однако в конце концов практически все государства интернировали хотя бы незначительное количество вражеских подданных на своей территории и ввели всесторонние, хотя и временные ограничения на пользование имуществом и свободу экономической деятельности для данных категорий населения. Даже столь отдаленные от театра военных действий государства, как Австралия, Бразилия, США, Канада и Куба, интернировали некоторое количество вражеских подданных[2].{3} Именно во время Первой мировой войны были впервые опробованы меры, гораздо более систематично и жестко применявшиеся против граждан враждебных государств и гражданского населения вообще во время и после Второй мировой войны.

Несколько общеевропейских событий, имевших долговременные последствия, могут помочь в объяснении причин подобных притеснений вражеских подданных именно в это время. Первым стал постепенный сдвиг в осмыслении современной войны, начавшийся с эпохи Французской революции и преобразивший вооруженный конфликт между правительствами и армиями в глобальное противостояние граждан воюющих стран. Одним из величайших военных нововведений Французской революции стала идея «воюющей нации» (nation-inarms), состоявшая в том, что все гражданское население страны вместе борется с внешним врагом, защищая некий набор общих идеалов. В течение XIX в. многие государства Европы — независимо от политического устройства — развили эту идею путем введения всеобщей воинской повинности и системы резервистов. Воодушевленная надеждой на создание многочисленной и более патриотически настроенной армии, Россия в 1874 г. ввела в действие свой вариант всеобщей воинской повинности{4}.[3] Связь между всеобщей воинской обязанностью, современным пониманием гражданства и интернированием граждан враждебных государств была довольно тесной. В результате повсеместного распространения системы резервистов военные стратеги озаботились тем, что если позволить вражеским подданным мужского пола в военное время возвращаться в страны их происхождения, то в конце концов они появятся в рядах армии противника{5}. Более того, некоторые военные и полицейские чиновники делали из этой теоретической угрозы незамысловатый вывод, что все проживающие здесь граждане враждебной стороны окажутся верными своей родине и могут рассматриваться как пятая колонна, т.е. как благодатная почва для вербовки шпионов и проведения шпионских операций. Вовсе не совпадением был тот факт, что именно Франция — родина как понятия современной гражданственности, так и идеи «воюющей нации» — стала сценой основных эпизодов интернирования вражеских подданных в XIX в.[4]

Не менее важным фактором стала и волна массовой интернационализации конца XIX — начала XX в. Количество людей, пересекавших государственные границы, путешествуя поездами и пароходами, за несколько десятилетий до 1914 г. значительно возросло, а межгосударственный обмен людьми и капиталами достиг беспрецедентного уровня. Это серьезно увеличило масштаб потенциальной проблемы с гражданами враждебных государств. На рубеже веков шовинистические лозунги, направленные против мигрантов, появились во многих странах и подстегнули введение законодательных актов, ограничивающих въезд в страну определенных этнических групп. Великобритания, Франция, Германия и США пришли к необходимости установления новых форм надзора за иммигрантами и ограничения иммиграции вообще{6}. Эти процессы имели определенное значение, но реальный сдвиг по направлению к новому миру, где гражданство тесно связано со строгим эмиграционным контролем и национальными квотами, произошел во время Первой мировой войны, а проблема вражеских подданных стала важнейшей частью отхода от интернационалистических тенденций предвоенной эпохи. Сказанное особенно верно для континентальных империй (впоследствии вступивших в схватку на Восточном фронте), поскольку они не столь решительно стремились к превращению гражданства в четкую разделительную линию между представителями «титульного» сообщества своих подданных и чуждыми ему лицами, пока война не заставила их двигаться в этом направлении.

Российский вариант политики по отношению к вражеским подданным довольно существенно отличался от других в двух важнейших чертах. Во-первых, если во многих странах иммигранты из других государств были экономическими и социальными маргиналами, в России подданные в будущем враждебных государств занимали непропорционально значительную долю важных позиций в экономике в качестве крупных предпринимателей, инвесторов, управляющих фирмами, землевладельцев, владельцев магазинов, высокооплачиваемых служащих, инженеров, мастеров и квалифицированных рабочих. Таким образом, с самого начала возможные последствия и доля ущерба от кампании против вражеских подданных в России имели неизмеримо большее значение, чем в таких странах, как Великобритания, Франция или Германия. Во-вторых, в отличие от большинства других стран, в России как официальные санкции, так и общественная кампания немедленно затрагивали не только иностранных граждан, но и широкие круги уже натурализовавшихся иммигрантов и российских подданных, чья лояльность подвергалась сомнению по причинам этнической и конфессиональной принадлежности или страны происхождения. Эта ситуация спровоцировала проблемы с терминологией, поскольку определения «гражданин или подданный страны, воюющей с Россией» (enemy citizen, enemy subject) технически относились лишь к не связанным с армией гражданским лицам — обладателям паспортов вражеских государств (империй Гогенцоллернов и Габсбургов, Османской империи и, с октября 1915 г., Болгарии). Учитывая некоторые особенности российской националистической кампании, власти добавили к предыдущему еще одно определение: «российские подданные, выходцы из стран, воюющих с Россией». Более того, на практике армия и правительство нередко не стеснялись расширительно толковать действующее законодательство и распространять его действие на все новые и новые «подозрительные» и «ненадежные» категории населения. Обозначая все эти довольно разные категории единым английским термином «enemy alien», не имеющим точного русского эквивалента[5], эта книга рассматривает всех индивидов и все группы лиц в Российской империи, подпадавшие под ограничения, первоначально введенные исключительно для подданных враждебных государств{7}.[6]

Распространение националистической кампании не только на вражеских подданных, но и более широкие враждебные категории строилось на давних российских представлениях о внутренних врагах и «инородческом» населении. Причины складывания подобных представлений может прояснить имеющий целый ряд значений термин «инородец». Юридически это была сословная категория, относящаяся к иностранцам, евреям, кавказским горцам и кочевым народам. В повседневном употреблении в начале XX в. данный термин приобрел гораздо более широкий смысл и стал обозначать людей неправославного вероисповедания, туземные народы и вообще любую категорию населения, считавшуюся нерусской. Эти тенденции в общепринятом использовании данного термина совпадают с четко выраженной направленностью кампании военного времени против вражеских подданных, постепенно распространявшейся на все более широкие категории населения. Не концентрируя внимание на применении ограничений к вражеским подданным в узком смысле, данное исследование сосредоточено на широкой мобилизации российского общества и государства против ряда чужеродных элементов. Особое внимание уделяется таким мерам, как высылка, «зачистка» определенных территорий, конфискация земельной собственности и ликвидация частных компаний и предприятий. Данная работа в большей степени исследует административные процедуры, чем конкретные национальные меньшинства, и стремится доказать, что сам процесс практического применения всевозможных ограничений и репрессий фактически укреплял национальные различия, делая их все значительнее.

ОТ ИМПЕРИИ К НАЦИОНАЛИЗИРУЮЩЕМУСЯ ГОСУДАРСТВУ

Кампания военного периода против враждебных меньшинств явилась важным событием в долгой истории построения и реконструкции Российской империи. Одной из важнейших предпосылок расширения и сохранения империи начиная с XV-ro и до XIX в. включительно было встраивание нерусских элит в общеимперскую элиту. Династическое имперское государство объединяло татар, поляков, литовцев, прибалтийских немцев и других среди своих наиболее значительных подданных — дворянства, чиновничества и офицерства — в период роста империи в течение XVI—XVIII столетий{8}.

Наряду с этой весьма успешной практикой имперского расширения появился и другой важнейший аспект конструирования империи — миграция, колонизация и расселение. Частично это происходило по причине значительного роста населения и миграции восточных славян на подконтрольные империи территории, а также вследствие государственной политики колонизации пограничных районов при помощи строительства стратегических поселений казаков и крестьян. Важной частью этой политики с середины XVIII по середину XIX в. стало систематическое поощрение иммиграции из Европы с целью колонизации огромных пространств невозделанных земель юга Украины, Поволжья, Северного Кавказа и других областей, причем как для введения в хозяйственный оборот максимального количества земель, так и для усиления имперского контроля над малонаселенными районами. Самой многочисленной группой из многих иммигрантских этнических меньшинств, решившихся на заселение новых неосвоенных территорий, стали немецкие фермеры-колонисты, в значительном количестве заселившие Украину, Бессарабию и Среднее Поволжье и по переписи населения 1897 г. насчитывавшие уже более двух миллионов человек{9}.[7]

Таблица 1.

Баланс иммиграции из отдельных государств в Российскую империю (с учетом эмиграции из Российской империи) в 1828—1915 гг. (в тыс. чел.){10}

Нехватка свободных участков земли для колонизации постепенно заставила правительство перейти к ограничению иммиграции в сельские районы, однако в конце XIX в. бюрократический режим постарался привлечь очередную волну мигрантов в городские и промышленные районы. Новая волна иммигрантов была меньшей количественно, но имела важнейшее значение для модернизационной стратегии империи. В нее входили: административный персонал, белые воротнички, квалифицированные и неквалифицированные рабочие, мастера, торговцы, техники, мелкие и средние предприниматели. Эти трансграничные миграции совпали с крупномасштабными внутренними переселениями в самой империи, внося вклад в длительный и глубинный процесс перемешивания народов, что было характерно практически для всех империй периода «долгого мира» (от окончания Наполеоновских войн до Первой мировой войны, т.е. в 1815—1914 гг.) и составляло важную, но редко замечаемую особенность позднеимперской истории России{11}. Долгая мирная эпоха способствовала межгосударственной миграции и смешению не только народов, но и имперских экономик, особенно в процессе значительной интернационализации экономической деятельности в последние десятилетия перед Первой мировой войной, в который Россия оказалась активно вовлечена{12}.

Старый династический порядок обеспечивал и поощрял смешивание местного и интернационального народонаселения и экономических укладов в значительных пропорциях, однако в конце XIX в. появился целый ряд определенных проблем и нужд, порожденных этими процессами. В связи с распространением грамотности и некоторыми социальными изменениями, связанными с индустриализацией, национальные движения становились все популярнее среди различных этнических групп Российской империи. Частичная демократизация политической сферы и ослабление цензуры в 1905 г. вызвали взрыв активности местных националистов — широкое распространение печати и соответствующих общественных организаций среди различных национальностей империи. Однако в отличие от империи Габсбургов Российская империя так и не решилась на децентрализацию власти по национальному принципу и, в отличие от Советского Союза, не создала институтов для распространения культурной идентичности этнических меньшинств{13}. Фактически старый режим последовательно препятствовал всем проявлениям нерусского национализма вплоть до 1914 г.{14}

Вместо этого власти империи предпочли воспользоваться идеями «официального национализма» различной степени восторженности, что ярче всего отразилось в политике русификации в годы правления двух последних царей. До конца XIX в. русификация проводилась прежде всего с целью создания более эффективной местной администрации, но в 1880-е гг. намерения центральной власти четко отразили стремление к культурной ассимиляции этнических меньшинств с целью преобразования империи в более однородное, более национальное государство. Однако в недавних серьезных исследованиях, посвященных русификации и русскому национализму, авторами приложено немало усилий для того, чтобы подчеркнуть, сколь ограничены и противоречивы были практические проявления каждой из указанных тенденций{15}. Власти слишком часто шли на компромисс в сфере образования, найма служащих, использования языков и в других мерах. Более того, различного рода общественно-политические свободы, появившиеся после революции 1905 г., серьезно подорвали политику русификации среди всех этнических групп империи. Русификация стала одним из важнейших способов, при помощи которого старый режим начинал вести себя как национализирующееся государство (nationalizing state) до 1914 г., но ограничения в применении этого способа указывали скорее на государственную «дилемму» русского национализма. Дилемма основывалась на глубоко укорененном консервативном недоверии российской правящей элиты к любым автономным формам национализма, включая русский национализм, поскольку любая радикальная программа национализации[8] могла серьезно подорвать имперское государство и легитимность его элит{16}.

Многие российские гражданские чиновники сохраняли это противоречивое отношение к национализму даже на начальном этапе Первой мировой войны. Однако вскоре они оказались под серьезным давлением сразу с двух сторон: общественного мнения и армии. В первой главе данного исследования рассматриваются различные лозунги и идеи, окружавшие нарождавшееся русское национальное движение, набиравшее силу в течение войны в противовес имперской, «вненациональной» природе государства и требующее его перестройки на более националистических принципах. В центре программы этого движения стояла идея «засилья» немцев, иностранцев, иммигрантов и евреев среди элиты и в экономике империи, для чего была взята на вооружение одна из идей классического национализма — освобождение «коренной» нации от якобы зависимых отношений с мировой экономической системой{17}. Программа ставила целью освободить русских (и другие достойные доверия «коренные» национальности) от этих форм зависимости и пропагандировала строгие меры военного времени для воссоздания империи на более национальных, русских началах, даже путем физического устранения «влиятельных» меньшинств или хотя бы окончательного уничтожения их экономического и социального господства над «коренными» национальными группами.

Война обострила межэтнические противоречия, оборвала интернациональные экономические связи, подкрепила общий переход к усиленной автаркии во всех вовлеченных в войну государствах, но в особенно изменчивых формах эти тенденции проявились в сравнительно отсталых многонациональных империях. Это более чем справедливо для Османской и Российской империй, где коренная нация болезненно переживала недостаточность собственного контроля над имперским государством, а иностранцы и представители различных меньшинств занимали важнейшие места в составе экономической и других элит. Хотя Россия сохраняла гораздо больший политический и законодательный контроль над положением иностранцев, чем Османская империя, вынужденная подписывать неравноправные соглашения с европейскими державами, или Китай, поделенный на сферы влияния, однако в социально-экономическом смысле ситуация была сопоставимой. Фактически кампания против вражеских подданных в России во время войны во многом схожа с проводившимися тогда же кампаниями в Османской империи (против игравших значительные роли армян, греков и других иностранных торговых диаспор) или с «движением за отечественные товары» (против импорта и подавляющей роли иностранцев) в экономике Китая{18}.[9] Хотя большинство исследователей роли иностранцев и этнических меньшинств в российской экономике отрицает, что они были эксплуататорами, уверенность в последнем многих русских современников событий придала немало динамизма общеимперской кампании против вражеских и местных враждебных подданных{19}.

Новая военная программа порвала с русификацией в том смысле, что никто больше не пытался «национализировать» отдельных индивидов путем их ассимиляции. Скорее она принимала идентичность как данность, а национализировать пыталась некие крупные «абстракции», такие как демографическая структура населения, земельная собственность или отрасли хозяйства, при помощи радикальных средств: конфискации и выселения. Существуют два подхода к анализу этой важнейшей эволюции. Первый из них, выработанный Питером Холквистом, основан на идее М. Фуко о «правительственности»/«управленческой ментальности» (governmentality)[10] и ставит своей целью соотнести появление современного набора практик, включающих надзор и научные приемы статистического описания населения, с применением подобных процедур в течение Первой мировой войны в качестве новоявленной прикладной науки управления народонаселением. По мнению Холквиста, подобные меры (многие из которых впервые были разработаны европейскими державами для применения в колониальных войнах и при управлении обширными территориями за пределами Европы) обозначали резкий переход к консолидации «современного» государства со всеми его патологиями относительно демографической структуры населения и маниакальным стремлением постоянно надзирать за своими гражданами и контролировать их{20}. Я позаимствовал именно эту модель с целью показать переход к «демографизации» (demographicization) национального вопроса, которая началась до Первой мировой войны и оказалась значимым индикатором нового подхода к населению, прочно утвердившемуся, как только война дала возможность опробовать его на практике. Однако как ни важны эти глубокие сдвиги сами по себе, данное исследование в большей степени концентрирует внимание на мерах по национализации, предпринятых царским режимом, и на мобилизации общества, чем на дисциплинарных основаниях властных правоотношений.

Все исследователи, изучавшие последние этапы существования Османской, Габсбургской, Советской и Германской континентальных империй, вынуждены были уделить серьезное внимание межнациональным проблемам, с которыми столкнулись эти многонациональные общества. Достаточно хорошо обосновано, что подъем националистических идей и практик среди основных этнических групп в каждом из этих государств оказался одним из самых серьезных вызовов жизнеспособности имперской политики. Так, мы знаем, сколь важную роль турецкий национализм сыграл в развале Османской империи, в какой мере немецкий и венгерский национализм содействовал гибели империи Габсбургов и как именно русский национализм приблизил распад Советского Союза{21}. Данное исследование показывает, что некий тип русского национализма имел более важное значение в последние годы существования Российской империи, чем принято считать в историографии[11].

Несмотря на то что кампания против вражеских подданных в значительной мере вобрала в себя русскую националистическую программу, мы увидим, что результатом этого стало не создание русской нации или чувства национальной идентичности, но — совсем наоборот — обострение межэтнических конфликтов по всей империи. Как только государство избрало националистический вариант данной кампании, оно неожиданно обнаружило себя в роли поощрителя процесса, который Марк фон Хаген назвал «мобилизацией этничности»{22}.

Итак, с одной стороны, воспользовавшись кампанией против вражеских и враждебных подданных, имперское государство вооружилось националистической программой и попыталось более радикально, чем когда-либо, «натянуть небольшую шкуру нации на гигантское тело империи»{23}. Однако основной для данного исследования является другая, в определенной степени отличная от предыдущей концепция национализации. Она связана с идеями Роджерса Брубейкера, который подчеркивает роль «испытательных полигонов» в межнациональных конфликтах и предполагает, что национализм должен рассматриваться скорее не как результат длительного развития различных тенденций, а как «событие», вызывающее «уничтожение смешанных идентичное -тей ужасной категорической упрощенностью приписываемой им национальности»{24}. Хотя «события», используемые им для подтверждения своей аргументации, это как минимум — развал империй и появление новых государств, стремившихся стать национальными, все же вполне возможно рассматривать и опыт Первой мировой войны в том же ключе. Данное исследование отвечает на призыв Брубейкера к эмпирическому исследованию «событий», приводящих к «внезапной и всепроникающей национализации общественной и даже частной жизни», когда сама национальность становится «чем-то внезапно сформировавшимся, а не развивающимся постепенно, т.е. выступает как случайная, постоянно колеблющаяся, непрочная структуралистская концепция и основа для индивидуальных и коллективных действий, а вовсе не как сравнительно прочный продукт глубинных тенденций экономического развития, политики или культуры»{25}. По сути, данное исследование концентрирует внимание на тех аспектах истории государств, которые Джошуа Санборн назвал «мобилизационными событиями» мировой войны: на беспрецедентной мобилизации экономики, а также этнических и политических общностях, составляющих воюющую нацию[12].

В той мере, в какой эти установки применимы к военному времени, проблема различных враждебных меньшинств затрагивалась и в исследовательской литературе, пребывавшей в основном в парадигме нация—государство и занимавшейся историей каждой из затронутых национальностей в отдельности{26}. Однако при подобном подходе сама природа категорий «враждебный иностранец» или «вражеский подданный» вызывает серьезные вопросы. Невозможно написать историю «неприятельского подданного» в России. Как и «беженец», эта категория внезапно появилась лишь в начале войны{27}. Хотя наиболее влиятельную и многочисленную группу в данной категории составляли немцы, написание истории лишь немецкого меньшинства во время войны не соответствовало бы всей глубине и разнообразию национальных вопросов, возникших вместе с проблемой враждебных подданных. С моей точки зрения, вопрос в целом был гораздо в большей степени проблемой государства, его жизнедеятельности и восприятия войны как «национального события», чем проблемой особого событийного характера в истории немцев, евреев, иностранцев и других этнических меньшинств в России. Именно поэтому композиционное и смысловое ядро данной книги составляет серия исследований конкретных государственных мер по национализации: конфискации земельных владений и городского имущества, ликвидации предприятий вражеских и враждебных подданных и массовых насильственных переселений. Сосредотачиваясь на предпосылках и осуществлении подобных мер, книга исследует способы, при помощи которых государство оценивало и классифицировало собственное население, деля подданных на сторонников и противников, а также рассматривает попытки государства национализировать имперское общество в целом, манипулируя составлявшими его народами и экономическими факторами.