Глава 4. РЕФОРМЫ ИВАНА IV. ПОКОРЕНИЕ КАЗАНИ И АСТРАХАНИ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 4.

РЕФОРМЫ ИВАНА IV.

ПОКОРЕНИЕ КАЗАНИ И АСТРАХАНИ

В 1548 году Сигизмунда I Старого сменил на польском и литовском престоле его сын Сигизмунд II Август. Королевские послы Станислав Кошка и Ян Камаевский знали о казанской неудаче и ждали от Ивана IV возвращения Смоленска. Московские дьяки выдвигали встречные требования: они настаивали, чтобы Литва отдала России не только недавно захваченный Гомель, но и Полоцк с Витебском. На такие огромные уступки царь, конечно же, не рассчитывал. «За королем наша вотчина извечная, — объяснял он свою позицию боярам. — Киев, Волынская земля, Полоцк, Витебск и многие другие города русские, а Гомель отец его взял у нас во время нашего малолетства: так пригоже ли с королем теперь вечный мир заключать? Если теперь заключить мир вечный, то вперед уже через крестное целование своих вотчин искать нельзя, потому что крестного целования никак нигде нарушать не хочу»{13}.

В конце концов стороны договорились продлить действующее перемирие. Но тут возникло затруднение с титулом Ивана IV, который в составленной дьяками грамоте был указан царем. Сигизмундовы послы отказались брать подписанную российской стороной бумагу, заявив, что «прежде такого не бывало»… Московские бояре ответили: да, не бывало, но лишь потому, что государь тогда еще не короновался. Теперь же Иван Васильевич «царем и венчался по примеру прародителя своего Мономаха и то имя он не чужое взял»{14}.

Но королевских послов эти слова не убедили. Они наотрез отказались подписывать договор в таком виде и пригрозили покинуть Москву. Царю Ивану новую грамоту, без царского титула, составлять не хотелось. Бояре убеждали его, что при угрозе с востока и юга[9] про новый титул можно на время забыть. После долгих совещаний русская сторона приняла соломоново решение: «Написать полный титул в своей грамоте, потому что эта грамота будет у короля за его печатью. А в другой грамоте, которая будет писаться от имени короля и останется у государя в Москве, написать титул по старине, без царского имени. Надобно так сделать потому, что теперь крымский царь в большой недружбе и казанский также: если с королем разорвать из-за одного слова в титуле, то против троих недругов стоять будет истомно, и если кровь христианская прольется за одно имя, а не за землю, то не было бы греха перед богом. А начнет бог миловать, с крымским дело поделается и с Казанью государь переведется, то вперед за царский титул крепко стоять и без него с королем дела никакого не делать»{15}.

От литовских послов это решение держали в секрете до последнего. Те уже распрощались с московскими переговорщиками, собрались в дорогу, сели в сани… И лишь тогда русские бояре их вернули и позволили написать королевскую грамоту без царского титула. 13 февраля 1549 года все бумаги были составлены и подписаны. Но Иван на этом не успокоился. Выехавший с послами в Литву боярин Михаил Морозов попытался добиться признания за Иваном IV царского титула непосредственно от Сигизмунда II. Король ответить, что «…прежде ни Иван, ни отец его, ни дед этого титула не употребляли, а что касается Владимира Мономаха, то, во-первых, это дела давние, а во-вторых, киевский престол сейчас находится в руках короля, и тогда уж король, а не великий князь московский имеет право называться царем киевским. Но так как титул этот ни славы, ни выгоды королю не обещает, то он его и не употребляет, тем более что все христианские государи называют царем только римско-германского императора. Если же король и великий князь московский называют царями крымского хана и других татарских и поганых господарей, то это ведется из старины, давно их на славянских языках стали так называть, а сами они себя так не величают»{16}.

Первые неудачи не обескуражили Ивана IV. Энергия в нем продолжала бить через край. А поскольку с наступлением на Казань нужно было ждать до следующей зимы, восемнадцатилетний царь с головой окунулся в реформаторскую деятельность. 27 февраля 1549 года Иван Васильевич выступил с «программной» речью на первом в истории страны Земском соборе. Впрочем, Земским собором его тогда еще не называли, в ходу были другие обозначения этого представительного сословного совещания: «великая земская дума» и «собор примирения». На мероприятии присутствовали члены Боярской думы в полном составе, весь Освященный собор во главе с митрополитом Макарием, высшее военное и административное руководство страны: дворецкие, казначеи и воеводы, а также выборные представители от детей боярских, дворян и жителей посада.

Все они на Лобном месте слушали речь царя «о примирении», в которой тот подвел итоги боярского правления времен своего малолетства. Иван IV резко осудил в ней бояр-кормленщиков, притеснявших детей боярских и «христиан», обижавших посадских и служивых людей. О нестроениях и бунтах предшествующего периода царь сказал так: «… нельзя исправить минувшего зла; могу только спасти вас от подобных притеснений и грабительств. Забудьте, чего уже нет и не будет! Оставьте ненависть, вражду; соединимся все любовию христианскою. Отныне я судья ваш и защитник»{17}.

Эти слова не были пустой риторикой. Собор принял важные решения по расширению прав дворянства и ограничению полномочий наместников. В их ведении остался суд над детьми боярскими только по таким важнейшим уголовным преступлениям, как убийство, кража и разбой с поличным. Все остальные судебные дела в отношении служилых людей перешли в ведение царской администрации. А для того чтобы государевы чиновники не злоупотребляли несовершенством законов, Собор принял решение в кратчайшие сроки исправить действующий Судебник. Приказы тут же приступили к работе, и уже к июлю следующего года она была закончена. Судебник 1550 года упорядочил принятие новых законов, ограничил действие устаревших средневековых норм, урезал власть и полномочия бояр. В наместническом суде теперь предусматривалось непременное участие представителей выборной власти — земских старост из местного служилого люда, а также «целовальников»[10] из числа крестьян и жителей посада.

Очень важными пунктами нового Судебника были: отмена торговых привилегии феодалов и передача права на сбор тамги[11] от наместников в руки царской администрации. Это облегчало и упорядочивало нагрузку на купцов и ремесленников, одновременно увеличивая доходы государства. Той же фискальной цели служила и отмена податных льгот монастырям. Положение крестьян практически не изменилось: норма о Юрьевом дне осталась в том же виде, что и в Судебнике 1497 года.

«Собор примирения» стал первым в истории современной России сословно-представительным учреждением, чем-то наподобие французских Генеральных штатов. Разница лишь в том, что Земские соборы не ограничивали власть монарха, их деятельность носила, как правило, совещательный характер. Однако со своей основной функцией — помогать верховной власти лавировать между интересами боярской аристократии, церковных иерархов, верхушки городского посада и служилого дворянства — Соборы справлялись ничуть не хуже западноевропейских аналогов.

В 1550 году началась военная реформа, призванная укрепить вооруженные силы страны. Ее проводили сразу по нескольким направлениям. Во-первых, на время военных действий сильно ограничивалось местничество (споры при назначениях руководителей воинских соединений и подразделений). Во-вторых, для создания в непосредственной близости от столицы постоянного кадрового резерва было решено «испоместить» в Московском уезде «избранную тысячу», т.е. из лучших представителей дворянства создать ядро мобильной армии, способное по первому зову царя исполнить любые срочные распоряжения. В-третьих, для служилого люда устанавливались две формы, два порядка прохождения воинской службы: «по отечеству» и «по прибору».

Службу «по отечеству» проходили дворяне и дети боярские. Начиналась она с 15 лет, когда из «недоросля» юноша становился «новиком», продолжалась до самой смерти и переходила по наследству. Эта категория служилых людей составляла основную ударную часть вооруженных сил — конное ополчение. Воинских слуг «по отечеству» обеспечивали жалованьем (от 4 до 7 рублей в год) и землей — «поместными дачами» (от 150 до 450 десятин земли в трех полях). Зачастую эти оклады значились только на бумаге: фактически у государства не хватало то денег, то земель, а то и обоих видов обеспечения сразу…

Службу «по прибору» в основном проходили стрельцы. Созданные в 1550 году стрелецкие войска имели на вооружении огнестрельное (пищали) и холодное (бердыши за спиной и сабли на боку) оружие. Организационно они были сведены в «приказы» по 500 человек. Первоначально все три тысячи стрельцов составляли личную охрану царя. Но к концу XVI века в стрелецких войсках было уже более 25 тысяч человек, и служили они не только в Москве, но и во всех крупных городах страны.

На службу «по прибору» мог поступить любой свободный человек. Казаки, пушкари, воротники, казенные кузнецы и другие государственные ремесленники «военных специальностей» также приравнивались к «приборным людям». Неся службу по разным городам и на границах государства, «приборные люди» селились особыми слободами. Государство обеспечивало их (по возможности) коллективными земельными «дачами». Из этих общих «дач» затем нарезались участки для личного пользования. Безземельные «приборные люди» получали хлебное и денежное жалованье. Но поступало оно нерегулярно, а потому им разрешалось подрабатывать ремеслом и торговлей. Естественно, это отвлекало «приборных людей» от службы и снижало боеспособность войск.

В военное время служилые землевладельцы приводили в войско «сборных и посошных людей», которые выставлялись с тяглых дворов города и деревни. Вливались в войско также вольные казаки, жившие на Дону. Благодаря проведенной реформе, общая численность российской армии во второй половине XVI века превысила 100 тысяч человек.

В декабре 1549 года возобновилась война с Казанью. И здесь погода снова подвела царя Ивана: ранняя распутица не позволила русским войскам продвинуться дальше устья Свияги. Опять, как и в случае со Смоленском, Россия уперлась в «сезонную» проблему: для гарантированного успеха предприятия нужно было перенести военные действия на лето, но тогда требовалось решить сложную проблему с доставкой под стены Казани тяжелой артиллерии. А еще нужно было как-то нейтрализовать на это время южную угрозу…

Задачу с концентрацией артиллерийского кулака решили просто и оригинально: весной 1551 года царские плотники срубили под Угличем, а потом разобрали и сплавили вниз по Волге полноразмерную деревянную крепость. Второй раз ее собрали на правом берегу Волги, в 20 верстах от Казани. Так Россия получила опорный пункт для организации военных действий против неприятельской столицы. Артиллерию и припасы можно было теперь заранее подвезти водным путем и хранить в непосредственной близости от театра военных действий. А вскоре был окончательно решен и вопрос с коммуникациями — все перевозы по Волге, Каме и Вятке оказались под контролем царских войск, так как «горные черемисы»[12] добровольно перешли в российское подданство.

Активные подготовительные действия вблизи Казани вызвали ожидаемую реакцию Крымского ханства. Даулат-Гирей нанес удар с юга. 22 июня его армия подошла к Туле и начала штурм города. Однако русские воеводы предвидели такое развитие событий. Основные силы они расположили в районе Каширы и Коломны. Уже через два дня эти войска подошли к месту сражения. Ввязываться в бой с «большими полками» не входило в планы крымского хана. Сняв осаду крепости, он ушел восвояси.

Да и какой смысл был Даулат-Гирею упорствовать? Ведь до этого борьба за Казань между Москвой и Крымом велась только в «династической» плоскости: победитель усаживал на престол «своего» хана и на этом успокаивался. Вот и сейчас казанские мурзы привычно согласились впустить в город российского ставленника Шигалея. В августе 1551 года новый хан въехал в Казанский кремль в сопровождении боярина Ивана Хабарова и дьяка Ивана Выродкова. С ними прибыла русская охрана из 200 стрельцов. Вот только на этот раз московское правительство не собиралось ограничиваться призрачным контролем…

Получая престол из рук царя, Шигалей обязался «лихих людей побити, а иных казанцев вывести, а пушки и пищали перепортити, и зелие не оставити»{18}. Иными словами, подручный казанский хан призван был исполнить незавидную роль «троянского коня»: подготовить все для будущего захвата своей столицы русскими войсками. Естественно, он нуждался в контроле и наставлениях опытных мастеров «тайной войны». Основным «московским куратором» Шигалея был Алексей Адашев, дважды посещавший Казань с важными и тайными миссиями. В короткий срок эти двое перетянули на сторону Москвы большинство татарских вельмож.

Осечка произошла в тот момент, когда Шигалей уже передавал власть московскому воеводе князю Семену Микулинскому, которого Иван IV назначил наместником Казани. Жители татарской столицы, выпустив из кремля хана Шигалея со стрелецкой охраной, перебили оставшихся в крепости детей боярских, а воеводу с его людьми в город не впустили.

Судя по тому, как быстро после этого под стенами Казани появилась более чем 100-тысячная русская армия со 150 осадными орудиями и всеми необходимыми для штурма припасами, такое развитие событий не застало врасплох Ивана IV. Но и казанцы, даже в этой трудной ситуации, вовсе не выглядели «мальчиками для битья». Возглавивший восстание Ядигер-Мухаммад действовал быстро и решительно: за считаные дни гарнизон столицы был доведен до 30 тысяч татарских ратников и трех тысяч союзных ногаев. Фактически в строй встал каждый горожанин, способный носить оружие. Еще не меньше 30 тысяч опытных воинов составляла полевая армия ханства — орда. В любой момент к ней на помощь могли подойти из степей союзные сибирские, ногайские или крымские отряды.

Однако согласовать свои действия гарнизон и орда не смогли. К тому времени, как городские ратники пошли на вылазку, полевая армия уже ничем не могла им помочь. Несколькими днями ранее князь Александр Горбатый разгромил ее в битве на Арском поле. Возведя осадные укрепления, русские войска 29 августа 1552 года начали планомерный обстрел Казани. Особенно убийственным был огонь орудий с 13-метровой трехъярусной башни, установленной прямо напротив главных, Царевых, ворот города. С ее высоты вся Казань была у русских пушкарей, как на ладони.

Царские розмыслы[13] успешно вели минные подкопы. Сначала они прорыли подземный ход к тайному источнику, из которого осажденные брали питьевую воду, и взорвали в нем 11 бочек пороха. Казанцам остался только небольшой смрадный проток. Вода в нем была гнилая, многие жители города от нее болели и умирали.

Осадные работы затянулись больше чем на месяц. Только 30 сентября большой полк начал штурм внешней стены. Захватив Арскую башню, передовые отряды ворвались на городские улицы. Воевода Михаил Воротынский посылал гонцов в ставку царя, прося подкреплений и настаивая на общем штурме. Однако остальные полки оказались не готовы к тому, чтобы развить успех. Казанцы быстро перебросили подкрепления с неатакованных участков, и ратникам Воротынского пришлось отступить из города. Но Арскую башню они удержали за собой.

Следующий штурм должен был стать последним и решающим. Наступать собирались сразу со всех сторон, чтобы гарнизон не мог, как 30 сентября, маневрировать силами. Под крепостные стены заранее подвели несколько тайных ходов. Правда, не все их удалось закончить. В ночь с 1 на 2 октября 1552 года разведчики доложили Воротынскому, что казанцы узнали о подкопах. Воевода понял: это грозит провалом всего плана. Он потребовал начать атаку немедленно. За два часа до рассвета русские полки со всех сторон двинулись к крепости.

Оглушительные взрывы раскололи рассветную тишину. Это в нескольких подкопах сразу взорвались 48 бочек пороху. Обрушился участок стены недалеко от Арской башни. Одновременно с этим огненный смерч разметал в щепу Ногайские ворота. Русские войска через проломы прорвались в город. Начался решительный штурм. Гарнизон сражался до последнего, каждый дом давался с боем. Особенно упорно оборонялись отряды в ханском дворце и соборной мечети. Но удержать город было невозможно. После ожесточенного уличного сражения Казань пала. Хана Ядигера-Мухаммада взяли в плен. Примерно шесть тысяч человек, пытаясь вырваться из окружения, спустились с городской стены к речке Казанке, но русские ратники встретили их пушечным огнем с противоположного берега. Уцелевших татар вскоре окружили и обезоружили.

Так закончилась история Казанского ханства, но борьба с остатками орды продолжалась еще пять лет. Налеты отдельных отрядов, нашедших приют у астраханских ханов и ногайцев, тревожили русские гарнизоны. Эти быстрые рейды часто сопровождались восстаниями горожан и жителей сельских округов. Зато крестьяне и посадский люд восточных и северо-восточных областей России могли вздохнуть свободно. Набеги на эти земли прекратились. А когда в 1556 году московские воеводы взяли Астрахань, ситуация на востоке окончательно прояснилась. Почти сразу после этого в состав России добровольно вошли Удмуртия и Башкирия. В 1557 году русскому государю присягнул на верность правитель Большой Ногайской Орды мурза Исмаил. Таким образом, река Волга оказалось в полном распоряжении русских купцов. Международный торговый путь «из варяг в персы» превратился во внутрироссийский. «Каспийские ворота»[14] оказались закрыты для крымско-турецкой экспансии. Это резко изменило расстановку сил не только в Восточной Европе, но и на всем Евразийском континенте.

И в первую очередь превратило крымского хана Даулат-Гирея, до того времени лавировавшего между Польско-литовским союзом и Москвой, в непримиримого врага России. Если во времена Ивана III Москва с Крымом выступали единым фронтом против союза хана Ахмата (и его наследников) с Литвой и Польшей, то после падения Казани в Восточной Европе остались лишь два претендента на «Батыево наследство»: Россия и Крым.

А что же происходило в это время на западной русской границе? Несколько лет после заключения перемирия в 1549 году Иван IV и Сигизмунд II продолжали препираться по поводу титулов. Польский и литовский правитель не признавал Ивана царем, а тот в свою очередь перестал именовать Сигизмунда королем, мотивируя это изменение тем, что общается лишь с великим князем Литовским, а с Польским королевством у России никаких дел нет.

Затем, вдоволь наигравшись во взаимное непризнание, 12 сентября 1552 года стороны продлили на два года действующее между ними перемирие (со вступлением нового договора в силу с 25 марта 1554 года). После этого 7 февраля 1556 года правители России и Литвы подписали очередное соглашение, по которому перемирие устанавливалось еще на семь лет (до 25 марта 1563 года). При этом вопрос о царском титуле Ивана IV они так и не решили. Русским дипломатам не помогли ни ссылки на (естественно, липового) «прародителя» русского царя — римского императора Августа, ни доводы Ивана Васильевича о том, что «Казанского и Астраханского государства титулы царские бог на нас положил»{19}.

Что интересно, именно в 1556 году у русской стороны появилась возможность в вопросах о землях и титуле очень многого добиться от Сигизмунда. Дело в том, что к этому времени власть короля ослабела настолько, что во многих вопросах превратилась в призрак. Южные районы страны, постоянно страдающие от крымских набегов, с надеждой и симпатией смотрели в сторону усиливающейся России.

В марте 1556 года Иван IV, не дожидаясь очередного вторжения крымских татар, послал отряд дьяка Ржевского в дальний рейд на юг. Русские ратники на чайках[15] спустились по реке Псел и вышли в Днепр. Здесь к ним присоединились 300 черкасских[16] казаков под командованием атаманов Млынского и Есковича. Черкас в помощь «московитам» прислал каневский староста[17] Дмитрий Вишневецкий. Отряд доплыл до турецкой крепости Очаков в устье Днепра и штурмом овладел ею. На обратном пути Ржевскому пришлось выдержать шестидневный бой с нагнавшими его у порогов конными отрядами татар. С боем пройдя пороги, русские ратники вернулись в Москву.

Летом 1556 года Вишневецкий построил мощную крепость на острове Хортица, там, где позже будет располагаться Запорожская Сечь. А в сентябре отправил в Москву атамана Михаила Есковича с грамотой, в которой «бьет челом» и просит, чтобы «его Государь пожаловал и велел себе служить»{20}. Нужно заметить, что к этому времени под контролем у Вишневецкого, потомка участвовавшего в битве на Куликовом поле северского князя Дмитрия Корнбута, была вся польская «украйна» от Киева до Дикой степи. Под его знаменами в походы против Крыма поднимались тысячи казаков.

К тому же Вишневецкий был потомком великого князя Литовского Ольгерда, а следовательно, по представлениям польских и литовских панов, имел право «отъехать» к другому государю вместе со своими землями. Чем выгодно отличался от безродного шляхтича Хмельницкого. Да и территорию предлагал присоединить большую, чем Переяславская рада в 1654 году. Конечно, согласие с предложением Вишневецкого означало для Ивана IV войну с Польшей. А вполне возможно, что и с Крымом. Но это столкновение проходило бы в несколько иных условиях, чем печально знаменитая Ливонская война. На юге русские полки, даже сражаясь на два фронта, имели бы преимущество коротких внутренних коммуникаций. В глазах Европы они бы предстали в роли основного противника Турции и Крыма, лишив этого имиджа польско-литовский альянс.

Однако Иван IV не оценил всех выгод предложения князя Дмитрия. Договарившись о мире с Крымом, Иван Васильевич приказал Вишневецкому сдать Канев, Черкассы и все прочие контролируемые им города и территории польскому королю, а самому ехать в Москву. Там Вишневецкий получил 10 тысяч рублей «на подъем», а также город Белев и несколько сел под Москвой «в кормление».

Логика русского царя проста и понятна. Назревает кризис в Прибалтике, скоро там начнется Ливонская война. Крымское ханство, с которым Иван планировал замириться на то время, пока его войска будут заняты на севере, жило не за счет сельского хозяйства, промышленности и торговли, как большинство прочих стран. Львиную долю доходов татарские мурзы получали от ежегодных набегов на земли соседей. На этом строилась вся экономика Крыма. Степные феодалы просто физически не могли обходиться без грабежа.

Переманив на свою сторону Вишневецкого и его ратных людей, русский царь не только серьезно усилил оборону собственных рубежей, но и сделал более привлекательными для крымчаков польские «украйны», лишившиеся главного защитника. Иван IV считал, что этими действиями обеспечил себе лояльность крымского хана. Однако будущее показало, что царь заблуждался. Даулат-Гирей не простил Москве захвата Казани и не собирался мириться с тем, что Волга стала «русской рекой» до самого Каспия. Крымский хан мечтал о реванше и ждал только благоприятной возможности для сокрушительного удара…

* * *

Чтобы закончить с периодом, предшествующим Ливонской войне, нужно отметить, что начатые перед Казанскими походами прогрессивные преобразования успешно продолжались и в последующие годы. Так, к 1556 году в рамках военной реформы было подготовлено Уложение о службе. В нем определялись все тонкости прохождения дворянами и детьми боярским службы «по отечеству», регламентировалось количество боевых холопов, которое каждый из них должен вести с собой в поход, в зависимости от количества четвертей поместной земли. Вотчинники теперь получали право на поместья наряду с прочими служилыми людьми, вследствие чего принцип обязательности службы был распространен на все категории землевладельцев. Таким образом, поместная система нового Уложения уровняла все феодальное сословие России в отношении службы.

Особого внимания удостоились в этом документе лица, сравнительно недавно появившиеся в военной системе государства, — боевые холопы. Еще со времен Древней Руси удельные князья и богатые бояре содержали собственные дружины. К началу XVI века эти вооруженные отряды стали комплектоваться уже не только из вольных бойцов (отроков), но и из несвободных людей — боевых холопов. В отличие от страдников (пашенных холопов), которые работали в поле, боевые холопы несли вместе с землевладельцем военную службу. От господина своего они получали перед походом все необходимое на войне: боевого коня, вооружение и запас продовольствия. При этом слуга, поступавший на службу впервые, давал долговую расписку (кабалу) на сумму, в которую оценивалось стоимость предоставленного ему имущества. Такие холопы назывались «кабальными». В случае же, если снаряжаемый хозяином воин еще и до этого был несвободен, он считался «старинным», или «полным», холопом.

К середине XVI века ускорился процесс разорения мелкопоместного дворянства. И богатые землевладельцы были не прочь включить этих опытных воинов в свою вооруженную свиту. Правительство оказалось перед выбором между интересами служилой мелкоты и крупных собственников. Причем второй вариант явно выглядел привлекательнее. Ведь чтобы вернуть оскудевшего дворянина на цареву службу, казне надо было затратить большие средства: обеспечить его поместьем, вооружить, экипировать в поход. Во втором же случае, когда обедневшего ратника ссужал всем необходимым богатый сосед-землевладелец, государство получало то же количество воинов, но без дополнительных затрат.

Поддержание боеспособности дворянского ополчения было в глазах правительства первоочередной задачей, а потому интересами служилой мелкоты решили пренебречь. Завершивший реформу указ 1558 года подтвердил законность всех служилых кабал на дворян (детей боярских) старше 15 лет, не находящихся на царской службе. Таким образом, военная реформа, проводимая при активном участии Адашева, в краткосрочной перспективе существенно упрочила русскую армию. Однако узаконенный ею процесс «охолопливания» мелкого дворянства постепенно подготавливал почву для гражданской войны (называемой обычно Смутным временем), которая захлестнула Россию в начале XVII века.