7.10. Демографический взрыв
7.10. Демографический взрыв
Надел привязывал крестьянина к деревне и затруднял переселение в город или на многоземельные окраины. Между тем численность населения после освобождения стала быстро расти. В 1858–1878 годах крестьянское население Черноземья увеличилось на 23,8 %, среднегодовой прирост составил 1,1 % в год против 0,43 % в 1851–1857 годах. Среднегодовой прирост численности государственного крестьянства и прежде был большим (0,95 %), теперь он увеличился до 1,11 %. Огромные перемены произошли в демографическом поведении бывшего крепостного крестьянства: если раньше крепостное население убывало (со скоростью 0,1 % в год), то после освобождения эта часть крестьянского населения возрастала со скоростью 1,09 %.[1654] Этот демографический подъем был вызван улучшением положения крестьян в первое десятилетие после освобождения, проявлявшемся не только в сокращении ренты, но и в исчезновении прежней тяжкой подневольной барщины.
Важным фактором, определявшим высокий уровень естественного прироста, была роль общины. На Западе существование крестьянской частной собственности способствовало ограничению рождаемости,[1655] в России же, как отмечал П. Маслов, наделяя землей молодые семьи, община выплачивала «премию за рождаемость», и это стимулировало ранние браки.[1656] В последнее время получены убедительные доказательства справедливости такого вывода. С. О. Морозов, исследовав связь между рождаемостью и долей хозяйств, состоявших в общинах в 23 губерниях Центральной России, показал, что в 1897–1905 годах коэффициент корреляции между этими величинами составлял 0,97 – то есть высокая рождаемость объяснялась ролью общины.[1657]
Региональные данные (таблица 7.7) свидетельствуют о том, что в 1863–1884 годах население сравнительно медленно растет в Центральном районе, значительно быстрее – на Черноземье, и очень быстро – в колонизируемом Степном Причерноморье.
Табл. 7.7. Среднегодовые темпы роста населения по районам (в процентах).[1658]
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/373354_74_pic_57.png)
В 1885–1897 годах темпы роста населения на Черноземье резко падают – это свидетельство нарастающего кризиса перенаселения, но в 1898–1914 годах население вновь начинает расти. В этот период ускоряется рост населения Центрального района, и продолжается быстрый рост на Юге.
Неомальтузианская теория утверждает, что падение потребления в ходе демографического цикла должно вызвать увеличение смертности и замедление роста населения. Но в России середины XIX – начала XX века смертность не возрастала, а уменьшалась, и рост населения не только не замедлялся – он ускорялся. На это противоречие указывали многие авторы – в том числе С. Хок, который подчеркивал, что быстрый рост населения должен рассматриваться как свидетельство роста потребления.[1659]
Для крестьян уровень потребления ассоциировался прежде всего с величиной земельного надела. На связь между величиной надела и темпами естественного прироста в свое время обратил внимание известный статистик П. П. Семенов, изучавший движение населения в 1858–1878 годах; в его материалах эта связь была вполне очевидной.[1660] Данные Ф. А. Щербины, полученные по результатам проведенной в 1887–1896 годах в Воронежской губернии сплошной подворной переписи,[1661] также указывают, что с ростом надела увеличивалось душевое потребление хлеба и мяса, уменьшалась смертность и заболеваемость. Эта зависимость не вызывала сомнения у большинства специалистов, изучавших материалы дореволюционной России: таким образом, все они явно или неявно придерживались мальтузианских позиций. Но в то же время отсутствовали реальные данные, которые позволили бы сравнить уровень потребления и смертности по большому числу губерний. Лишь сравнительно недавно нами были произведены расчеты потребления хлебов и картофеля в различных губерниях с учетом вывоза и ввоза (см. ниже, таблица 8.3). Таким образом, мы можем посчитать коэффициент корреляции между потреблением в 1909–1913 годах и смертностью в 1911–1913 годах. Он оказывается равным -0,15, то есть, как это ни странно, потребление в этот период не оказывало почти никакого влияния на смертность. Столь же малы (и к тому же, как это ни странно, отрицательны) коэффициенты корреляции между потреблением и рождаемостью (-0,23), и между потреблением и естественным приростом (-0,24). Общий вывод кажется парадоксальным: получается, что потребление в этот период почти не влияло на демографические процессы. Как же быть с выводами П. П. Семенова и Ф. А. Шербины?
Известно, что одним из главных достижений европейской модернизации XIX века были новые технологии борьбы с инфекциями путем проведения масштабных санитарных мероприятий с применением эффективных обеззараживающих средств (в том числе знаменитой карболки). Эти (и некоторые другие) медицинские меры позволили остановить господствовавшие до тех пор эпидемии и намного снизить вызываемую ими экзогенную смертность – в Европе произошел так называемый эпидемиологический переход.[1662] В итоге смертность в Англии снизилась с 29,2‰ в 1761–1790 годах до 18,2‰ в 1891–1900 годах. При этом продолжительность жизни в Англии увеличилась до 46 лет, а младенческая смертность уменьшилась до 151 на 1000 рождений.[1663] В итоге мальтузианская корреляция между потреблением и естественным приростом, господствовавшая в Англии в допромышленную эпоху, была оттеснена влиянием нового могущественного фактора – медицинской технологии.[1664]
Но в России в XIX веке сохранялось традиционное общество: средняя ожидаемая продолжительность жизни в Европейской России в 1896–1897 годах составляла 32,3 года, смертность сохранялась на уровне 34,2‰ (1891–1900 годы),[1665] младенческая смертность составляла 275 на 1000 родившихся (1892–1896 годы).[1666] «Русская смертность, в общем, типична для земледельческих и отсталых в санитарном, культурном и экономическом отношении стран», – писал С. А. Новосельский.[1667] Однако, продолжал он, в начале XX века положение стало меняться: смертность от инфекционных заболеваний в 1911–1914 годах снизилась в полтора раза по сравнению с 1891–1895 годами.[1668] Общий коэффициент смертности по 50 губерниям Европейской России снизился с 32,1‰ в 1896–1900 годах до 28,5‰ в 1909–1913 годах. Современные авторы считают, что в начале XX века «создались определенные предпосылки для ограничения – пусть вначале и небольшого – действия экзогенной смертности», и связывают этот процесс с ростом грамотности населения.[1669] В действительности процесс принял уже такой размах, что эпидемиологический переход полностью нарушил корреляцию между потреблением и естественным приростом. И как ни странно, этот процесс был лишь в небольшой степени связан с ростом общей грамотности: корреляция между процентом грамотных и смертностью по 48 губерниям в 1896–1900 годах составляла -0,55, то есть рост грамотности объясняет лишь 30 % динамики смертности.[1670] Еще меньшее значение имело распространение земского здравоохранения: корреляция между смертностью и количеством врачей (на 1000 населения) в губерниях составляет лишь 0,44 и объясняет разве что 18 % смертности.[1671]
Но существует еще одна корреляция, которая не оставляет сомнений в мощи распространявшегося с запада процесса демографической модернизации. Если мы проанализируем зависимость между смертностью в губернии и ее географическим расположением (долготой губернского центра), то обнаружим корреляцию в 0,83.[1672] Таким образом, почти 70 % изменений в смертности объяснялось неким, распространявшимся с запада, процессом. Нет сомнения, что это был процесс распространения в массах санитарно-гигиенических навыков. Результаты его были столь разительны, что, например, в Минской губернии смертность была в 2,3 раза ниже, чем в Пермской губернии, при том, что по уровню грамотности, числу врачей и в особенности по потреблению Пермская губерния превосходила Минскую.[1673]
Основным фактором, препятствовавшим распространению гигиенических навыков, была не столько неграмотность, сколько традиционное православное отношение к жизни и смерти. «Традиционному российскому обществу было свойственно пассивное смирение перед смертью, неверие в возможность ей противостоять… – отмечает А. Г. Вишневский. – Пассивность перед лицом смерти – неотъемлемая черта всех холистских аграрных обществ, а избавление от нее наносит удар всему традиционному мирозданию. Неслучайно поэтому активность в борьбе со смертью, кажущаяся столь естественной сегодня, еще сто лет назад встречалась в России с неодобрением… „Бог дал, Бог взял, от Бога не уйдешь“».[1674] Опиравшееся на традицию императорское правительство придерживалось пассивной позиции в вопросах распространения санитарии – борьба за гигиену была делом прозападных земских либералов, по выражению С. А. Томилина, «самоотверженных санитарных партизан».[1675]
Таким образом, снижение смертности объяснялось начавшейся демографической модернизацией и само по себе не может служить свидетельством увеличения потребления. Об этом пишет и С. Уиткрофт: «В отличие от ситуации в Западной Европе, в России нет никакой корреляции между увеличением потребления пищи и ростом продолжительности жизни».[1676] В истории разных стран известны случаи, когда эффект демографической модернизации приводил к тому, что смертность уменьшалась, несмотря на уменьшение потребления. По данным ФАО, такая ситуация наблюдалась в 1952–1972 годах в 34 развивающихся странах.[1677]
При всем этом можно утверждать, что процесс демографической модернизации в России начался раньше, чем обычно предполагается: корреляция между долготой и смертностью отмечается уже в 1861–1865 годах (0,63). В 1881–1885 годах эта корреляция была равна 0,67, в 1896–1900 годах – 0,71, а в 1906–1910 годах возросла до 0,82, оттеснив на второй план все прочие зависимости.[1678] Демографическая модернизация была особенно заметна в западных губерниях: в Минской губернии с 1861–1865 по 1911–1913 годы смертность уменьшилась с 29,5 до 18,2‰. В начале XX века этот процесс распространился и на Черноземье: в 1911–1913 годах смертность упала до 28,7‰ по сравнению с 36,4‰ в 1895–1900 годах. Соответственно увеличился естественный прирост, уже в 1901–1905 годах он составил 21‰, перейдя ту грань, за которой говорят о «демографическом взрыве». Однако до востока страны демографическая модернизация еще не дошла, в Пермской губернии смертность оставалась прежней – на уровне свыше 40‰.[1679]
В целом по Европейской России демографическая модернизация вызвала постепенное уменьшение смертности (см. рисунок 7.7). В частности, сократилась смертность в годы неурожаев, когда голод в отдельных районах сопровождался эпидемиями. Неурожай 1901 года привел к тому что смертность в 1901–1902 годах на 300 тыс. превысила уровень 1900 года. Неурожаи 1905–1906 годов дали 350-тысячное повышение смертности – это был тот голод, который спровоцировал крестьянские восстания времен первой русской революции, но число погибших тогда было намного меньше, чем в 1889–1892 годах.[1680]
Еще одним фактором уменьшения голодной смертности было создание более эффективной, чем прежде, системы государственной помощи на случай голода. В 1900 году были утверждены «Временные правила по обеспечению продовольственных потребностей сельских обывателей»,[1681] предусматривавшие создание разветвленной системы продовольственных складов. Принятые меры, в частности, помогли избежать страшного голода в Пермской губернии в 1911 году, когда урожай был вдвое меньше обычного.[1682]
рис. 7.7. Рождаемость, смертность и естественный прирост в Европейской России в 1861–1913 годах (в промилле).[1683]
Что касается рождаемости, то, как полагают современные демографы, уровень рождаемости в целом определялся уровнем смертности. «Традиционные нормы демографического поведения складывались в условиях очень высокой смертности и ориентировались на поддержание такого уровня рождаемости, который мог бы противостоять этой смертности и не допускать вымирания…»[1684] Позже, в процессе демографической модернизации «становление нового типа рождаемости тесно связано с утверждением нового типа смертности и ее очень сильным снижением, благодаря которому перестает быть объективно необходимой высокая рождаемость».[1685] Рождаемость и смертность в 1911–1913 годах имели (по 48 губерниям) корреляцию 0,86 – то есть действительно были тесно связаны. Но уменьшение рождаемости, естественно, следовало за уменьшением смертности с некоторым запаздыванием. Если мы рассмотрим связь между рождаемостью в 1911–1913 и смертностью в 1906–1910 годах (в тех же 48 губерниях), то обнаружим, что коэффициент корреляции равен 0,92, то есть динамика смертности с запаздыванием объясняет 85 % динамики рождаемости.[1686] Это запаздывание приводило к тому, что уменьшившаяся смертность некоторое время сочеталась с высокой рождаемостью, что значительно усиливало естественный прирост – происходил «демографический взрыв», явление, подробно описанное на материале развивающихся стран. Также как в современных развивающихся странах, взрывоподобный рост населения до крайности усугублял и без того тяжелую продовольственную ситуацию и был чреват социальным взрывом.
Демографическая модернизация и сокращение эпидемической заболеваемости имели еще одно следствие – увеличение роста призываемых в армию молодых мужчин. Это увеличение трактуется известным историком Б. Н. Мироновым как свидетельство увеличения потребления.[1687] Для традиционного общества (когда не сказывается влияние факторов модернизации) правомерность такого вывода не вызовет сомнений. Однако распространение здравоохранения и санитарии вызвали резкое снижение эпидемической заболеваемости, что должно было привести к некоторому увеличению роста населения даже в отсутствие роста потребления. Дж. Комлос пишет, что «однозначное определение соотношения между потреблением продуктов питания и ростом затруднено тем обстоятельством, что для преодоления болезней организм использует определенную часть потребляемых питательных средств, вследствие чего рост в детстве и юности определяется эпидемиологической обстановкой» [1688]. На наш взгляд, наиболее существенный аргумент против наличия прямой связи между ростом новобранцев и уровнем потребления – это расчеты самого Б. Н. Миронова, показывающие, что в 1860–1890 годах потребление уменьшалось [1689], а рост новобранцев, родившихся в эти годы, как это ни странно, увеличивался [1690]. Таким образом, и в последующий период увеличение роста новобранцев не может служить свидетельством увеличения потребления.
Как полагает С. Уиткрофт,[1691] на динамику среднего роста и на динамику смертности влияли одни и те же механизмы, поэтому естественно предположить наличие корреляции между ростом новобранцев и смертностью. Действительно, корреляция между ростом рекрутов призывов 1881–1911 годов и средней смертностью за время их жизни до призыва оказывается равной -0,86.[1692] Если же мы исключим из данных Б. Н. Миронова странный скачок роста рекрутов в 1889–1891 годах,[1693] и посчитаем корреляцию за 1893–1911 годы, то она окажется равной – 0,91, то есть увеличение роста рекрутов практически точно следовало за уменьшением смертности. Как было показано выше, уменьшение смертности было вызвано распространением здравоохранения и санитарии, очевидно, и увеличение роста рекрутов было в первую очередь результатом успехов здравоохранения и уменьшения эпидемической заболеваемости.
Впрочем, увеличение роста новобранцев было относительно небольшим: за 1893–1912 годы оно составило 10 мм, то есть 0,5 мм в год. Увеличение роста отнюдь не свидетельствовало об улучшении здоровья новобранцев: количество призывников, забракованных по состоянию здоровья за 1874–1901 годы возросло почти вдвое.[1694] Более того, имелась положительная и довольно существенная корреляция между процентом забракованных и ростом призывников (0,78) – как будто увеличение роста призывников свидетельствовало не об их здоровье, а, скорее, наоборот (подсчитано по таблице 7.8).
Табл. 7.8. Результаты врачебного осмотра призывников.[1695]
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/373354_74_pic_59.png)
Ухудшение состояния здоровья призывников признавали как военные, так и врачи, экономисты и политики: «Понижение достатка в земледельческом населении коренных русских губерний, дававших основу нашей армии, – писал военный министр генерал А. Н. Куропаткин, – отразилось понижением физических качеств населения, уменьшением роста, замедлением физического развития, большей восприимчивостью к заболеванию. Когда земля стала плохо кормить население, увеличилось хождение на заработки, в том числе и в города. В деревнях развился сифилис, занесенный из городов и фабрик, число сифилитиков, поступающих в войска, стало увеличиваться. Увеличились также заболевания, связанные с алкоголизмом. Очень возросло и заболевание глазами».[1696] Известный исследователь Д. Н. Жбанков писал в 1904 году: «Здоровье и физическое развитие призываемых непрерывно и в очень значительной степени ухудшается по всей России… Очевидно, хронические неурожаи и голодовки и постоянно ухудшающееся благосостояние сельского населения сильно отражаются на здоровье народа».[1697] «С каждым годом армия русская становится все более хворой и физически неспособной, – писал в 1909 году один из лидеров черносотенного движения М. О. Меньшиков. – До трех миллионов рублей ежегодно казна тратит только на то, чтобы очиститься от негодных новобранцев, „опротестовать“ их. Из трех парней трудно выбрать одного, вполне годного для службы. И несмотря на это, срок солдатской службы всё сокращается. Хилая молодежь угрожает завалить собою военные лазареты. Плохое питание в деревне, бродячая жизнь на заработках, ранние браки, требующие усиленного труда в почти юношеский возраст, – вот причины физического истощения… Сказать страшно, какие лишения до службы претерпевает иногда новобранец. Около 40 процентов новобранцев почти в первый раз ели мясо по поступлении на военную службу. На службе солдат ест кроме хорошего хлеба отличные мясные щи и кашу, т. е. то, о чем многие не имеют уже понятия в деревне…»[1698] «Плохое питание, сменяющееся полным голоданием… имеет своим следствием ухудшение народного здравия, – писал видный экономист и один из кадетских лидеров А. А. Кауфман, – мало того – прямое физическое вырождение народных масс. Это ясно видно из данных о числе забракованных при приеме на военную службу…»[1699]
Данный текст является ознакомительным фрагментом.