ГЛАВА XIII. Демократия

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА XIII. Демократия

Поколение, выросшее под впечатлением Персидских войн, всю жизнь лелеяло в душе идеал свободы. Заменивши в области мысли прежнюю веру в авторитет свободным ис­следованием, стараясь всюду провести разумное право вме­сто так называемого исторического права, оно и в области политики стремилось уничтожить существовавшие прегра­ды. Люди, шедшие во главе нации на поприще науки и лите­ратуры в течение большей части V века, почти все без ис­ключения отличались демократическим образом мыслей. Эмпедокл занимал одно из первых мест между основателями демократии в своем родном городе Акраганте; Горгий за свои демократические убеждения должен был удалиться в изгнание; Еврипид был решительным противником как мо­нархии, так и олигархии; Демокрит предпочитал жить бед­няком в демократической стране, чем в „так называемом благополучии" при дворе царя; старый Геродот восторгался свободой и равенством еще в то время, когда образованное юношество в громадном большинстве держалось совершен­но иных взглядов. Протагор первый сделал попытку теоре­тически оправдать демократию. Для того, чтобы вообще могло существовать человеческое общество, — говорит он,

— необходимо, чтобы каждый из нас уважал права другого; кто этого не делает, должен быть удален из государства, как больной член. А обладание общественными добродетелями

— справедливостью и добросовестностью — делает челове­ка вполне способным участвовать в обсуждении обществен­ных дел. Следовательно, для осуществления политических прав не нужно никакого другого ценза, кроме этих нравст­венных качеств, и совершенно нелепо требовать для этого особой технической подготовки.

VI век значительно подготовил почву для практического осуществления этих требований. В большей части греческо­го мира преимущества по происхождению были уничтоже­ны, и их место заняли привилегии по имущественному по­

ложению. Теперь, ввиду нового направления общественной мысли, и эти последние не могли удержаться или, по край­ней мере, должны были быть значительно ограничены. Обыкновенно реформа достигалась законодательным путем, с помощью всеобщей подачи голосов, которая сохранилась от периода царей и снова приобрела реальное значение по­сле падения господства знати. Благодаря этому движение почти повсюду ограничилось политической областью и не вызвало никаких переворотов в экономическом строе. Прав­да, не было недостатка и в подобных стремлениях. Так, Фалеас Калхедонский требовал, чтобы все граждане владели равным имуществом и получали одинаковое воспитание, а комедия Аристофана „Женщины в народном собрании" по­казывает, что в период, следовавший за Пелопоннесской войной, нередко обсуждались даже коммунистические уче­ния. Впрочем, дальше теории дело не шло. Но где существо­вавший раньше порядок вещей был изменен путем насиль­ственной революции, как в Сицилии по смерти Гиерона, там нельзя было, разумеется, избежать коренных перемен и в экономических отношениях. Когда затем неимущая масса сделалась руководящим фактором в государстве, она не преминула, конечно, извлечь из этого положения и матери­альные выгоды, и вытекавшее отсюда притеснение состоя­тельных классов немало способствовало падению демокра­тии. Впрочем, эти злоупотребления начали резко обнаружи­ваться лишь под конец века.

В политической области греческая демократия этого времени также еще далеко не достигла абсолютного равно­правия всех граждан государства. Даже в Афинах граждане третьего имущественного класса, зевгиты, лишь в 457 г. до­бились доступа к архонтату, формально все еще высшей го­сударственной должности, а граждане низшего класса, феты, и теперь не были допущены к нему. В стратеги могли быть избираемы только землевладельцы, а доступ к высшим фи­нансовым должностям по-прежнему был открыт только пентакосиомедимнам. Нетрудно было понять, что только иму­щественный достаток представлял необходимое обеспечение за добросовестность в отправлении столь ответственных должностей. Притом, пассивное избирательное право по от­ношению к таким должностям не имело бы для неимущих классов никакого практического значения. Стремления де­мократов были направлены преимущественно к тому, чтобы по возможности ограничить полномочия чиновников. Все сколько-нибудь важные правительственные дела должны были поступать на разрешение Народного собрания или, по крайней мере, его постоянной комиссии, Совета; в области суда должностным лицам предоставлялось только руковод­ство процессом, а приговор произносился присяжными, из­бранными по жребию из народа, если, как это бывало в важ­ных государственных процессах, не являлось судьею само Народное собрание. Против возможных превышений власти гарантировала обязанность отдавать отчет по истечении служебного года; кроме того, Народное собрание имело пра­во во всякое время лишить должности провинившегося чи­новника.

Во время Персидских войн мы встречаем в Греции де­мократическую форму правления почти только в Аттике и в некоторых соседних областях; в Малой Азии и Сицилии господствовала тирания, на значительно большей части гре­ческого полуострова — олигархия или аристократия. Но чрезвычайно важные последствия имело то обстоятельство, что во главе союза, который образовали освобожденные от персидского ига морские государства для своей взаимной защиты, стали демократические Афины. Само собой разуме­ется, что пример руководящей державы должен был сильно влиять на союзников. Когда во время изгнания персов была свергнута тирания в азиатских городах, многие из них изме­нили свою конституцию по образцу афинской, и Милет, на­пример, пошел в этом отношении так далеко, что перенял даже названия клисфеновых фил. Часто также подобные ре­формы предписывались из Афин, особенно при вторичном подчинении отпавших союзников; в самом деле, было оче­видно, что общее демократическое устройство государств является наилучшею связью между членами союза. Впро­чем, Афины умели соблюдать меру в демократической про­паганде. Так, в важнейшем союзном городе, в Самосе, оли­гархия землевладельцев (геоморов) удержалась до восстания 440 г., а в Митилене еще в 428 г. господствовала умеренно олигархическая форма правления. Однако с течением време­ни афинская гегемония неизбежно должна была привести к господству демократии на островах и побережьях Эгейского моря.

В западной части греческого мира распространению де­мократического движения мешали прежде всего обе великие военные монархии, Сиракузы и Акрагант. Чтобы упрочить свое могущество, еще Гелон даровал право сиракузского гражданства тысячам отставных наемников; его преемник Гиерон пошел дальше по этому пути. В 476 г. жители Ката­ны были переселены в Леонтины, а покинутый город пре­вращен в военную колонию под именем Этна. Кроме того, всегда стоял наготове сильный отряд наемников и в арсенале находился многочисленный военный флот. Таким образом, Сиракузы были похожи на большую казарму. Все это терпе­ли, пока карфагеняне угрожали национальной независимо­сти; победитель при Гимере пользовался громадной попу­лярностью, и еще долго после его смерти народ сохранял о нем благодарное воспоминание. Но уже при Гиероне отно­шения между правителем и народом начали расстраиваться; характерно, что тиран принужден был учредить тайную по­лицию и не пренебрегал даже услугами агентов-провока­торов. Само по себе это начинающееся недовольство, прав­да, не имело бы большого значения ввиду военных сил, ко­торыми располагало правительство, и его успехов во внеш­ней политике. Гораздо опаснее было то, что после смерти Гелона стало обнаруживаться разногласие между членами самого царствующего дома. Дело в том, что форма правле­ния, господствовавшая в Сиракузах при Дейноменидах, была не монархией в настоящем значении этого слова, а скорее главенством одного рода над всеми остальными, причем верховная власть всегда находилась в руках старейшего чле­на, а остальные делили между собой прочие отрасли управ­ления, — совершенно так, как это было в Афинах в правле­ние Писистратидов и вообще во многих тираниях того вре­мени, когда солидарность родов еще не была поколеблена.

Поэтому по смерти Гелона ему наследовал не сын, а брат — Гиерон; третий брат, Полизел, получил начальство над на­емными войсками. Но вскоре между братьями произошло столкновение; Полизел должен был бежать из Сиракуз и ис­кать защиты у своего тестя, Ферона Акрагантского. Эта ссо­ра едва не привела к войне между обеими великими воен­ными державами Сицилии; но Гиерон не решился довести дело до крайности и согласился, наконец, вернуть брата в Сиракузы. Однако, когда Ферон через несколько лет умер и престол перешел к его сыну, Фрасидею, война все-таки вспыхнула. Хотя Фрасидей имел в своем распоряжении очень значительную армию, по преданию, 20 тыс. человек, но в решительном и очень кровопролитном сражении победу одержал Гиерон. После этого народ в Акраганте и Гимере восстал против ненавистного тирана; Фрасидей принужден был удалиться в изгнание, и в обоих городах было восста­новлено республиканское устройство. Они признали себя зависимыми союзниками Гиерона (около 473 г.).

Падение монархии в Акраганте неминуемо должно бы­ло повлиять на Сиракузы. Правда, пока жил Гиерон, все бы­ло спокойно; но как только старый тиран закрыл глаза (467 г.), вспыхнула революция. Раздоры в царской семье благоприятствовали ей. Так как Полизела уже не было в жи­вых, то верховная власть перешла теперь к Фрасибулу, по­следнему из четырех сыновей Дейномена; но при дворе су­ществовала сильная партия, желавшая доставить престол вместо него молодому сыну Гелона. Это вызвало восстание народа в Сиракузах, из других городов государства пришли подкрепления, и спустя короткое время тиран со своими на­емниками оказался запертым во внутренней части города Сиракуз — в кварталах Ортигия и Ахрадина, между тем как повстанцы расположились в предместьях. Разбитый на море и на суше, Фрасибул принужден был, в конце концов, капи­тулировать под условием свободного отступления, на один­надцатом месяце своего царствования (466 г.). Но междо­усобная война в Сиракузах продолжалась. Коренные граж­дане вступили в борьбу с наемниками, поселенными в горо­де Гелоном; Ортигия и Ахрадина снова подверглись осаде, и лишь после продолжительного сопротивления ветераны бы­ли побеждены. Теперь победоносная демократия обратила свое оружие против Этны, военной колонии Гиерона, прави­телем которой последний сделал своего сына Дейномена; после продолжительной борьбы наемники принуждены бы­ли уйти и отсюда, и прежние обитатели вернулись в свой родной город (около 461 г.), опять получивший теперь имя Катана, которое он сохраняет до настоящего времени. По­всеместно на острове введено было демократическое уст­ройство, изгнанники водворены на своих старых местах; Камарина, население которой Гелон переселил в Сиракузы, вновь была отстроена. Однако за свою свободу Сиракузам пришлось заплатить потерей своего господствующего поло­жения на острове; отдельные города государства вернули себе независимость, какой они пользовались до Гелона.

Прошло еще, разумеется, много времени, прежде чем новое положение дел упрочилось. В Сиракузах один влия­тельный гражданин, Тиндарид, опираясь на неимущую чернь, сделал попытку провозгласить себя тираном; когда правительство хотело его арестовать, произошла уличная свалка, в которой претендент и многие из его приверженцев были убиты (около 454 г.). Чтобы предупредить повторение подобных событий на будущее время, сиракузская демокра­тия ввела у себя учреждение, подобное аттическому остра­кизму, — петализм, названный так потому, что голосование производилось при помощи оливковых листьев. Действи­тельно, впоследствии попытки восстановить тиранию, ка­жется, не повторялись; но как сильна была еще и теперь пар­тийная борьба, об этом свидетельствуют многочисленные процессы военачальников, разбиравшиеся в Сиракузах в те­чение ближайших лет.

Демократическое движение захватило и соседнюю Ита­лию. В Регии и Мессене вскоре после падения Дейноменидов было свергнуто владычество сыновей Анаксилая. В Таренте тяжелое поражение в войне с япигами (около 473 г.) послужило поводом к замене старого монархически-аристократического строя демократией. В ахейских городах нынешней Калабрии, где тайному союзу пифагорейцев уда­лось захватить в свои руки управление государством (выше, с.212), — этому полуаристократическому, полутеократиче­скому режиму был положен теперь кровавый конец; после­дователи секты были умерщвлены или изгнаны. В Кумах, как нам известно, тирания Аристодема была свергнута уже несколько лет назад (выше, с.320). Таким образом, и в ита­лийских колониях почти повсюду установилась демократия; старая аристократическая форма правления удержалась только в Локрах.

Одновременно с этим движением и, хотя не им вызван­ная, но под сильным его влиянием, стала обнаруживаться среди туземцев Италии национальная реакция против элли­низма, притом — в одинаковой степени у племен полуостро­ва и Сицилии. Началом ее является упомянутое кровавое поражение, нанесенное япигами тарентийцам. Скоро затем луканцы в нынешней Базиликате, — народ, лишь впервые теперь упоминаемый, — начинают беспокоить города при Тарентском заливе. Около того же времени самниты спус­каются в так называемую с тех пор Кампанскую равнину, завоевывают этрусскую Капую и приходят благодаря этому в непосредственное соприкосновение с Кумами, которым вскоре суждено было подпасть под их владычество.

Менее успешна была национальная реакция в Сицилии, где туземцы со всех сторон были окружены греческими ко­лониями и отрезаны морем от своих единоплеменников на материке. Здесь во главе движения стал Дукетий, царь Мен (Минсо у Калтаджироне). В качестве союзника сиракузской демократии он принял участие в походе против сына Гиерона, Дейномена из Этны, и значительно способствовал успеху экспедиции. Вскоре после этого ему удалось покорить важ­ный город Моргантию, и результатом этого успеха было сплочение всей сицилийской нации в одно государство под главенством Дукетия. У священного озера Палики, недалеко от Мен, в том месте, где Герейское плоскогорье спускается к плодородной Катанской равнине, была основана столица нового государства, названная в честь упомянутых нацио­нальных божеств Паликой.

Теперь Дукетий обратил свое оружие против остатка тех ветеранов, которых Гиерон поселил в Катане и которые удалились в Инессу и заложили здесь новую Этну; это укре­пленное место было взято, и вместе с тем окончательно уничтожено владычество Дейноменидов. Теперь сицилий­ский царь чувствовал себя достаточно сильным, чтобы на­чать освободительную войну против греков. Ему действи­тельно удалось разбить в открытом сражении акрагантийцев и их союзников, сиракузцев, и взять акрагантийскую погра­ничную крепость Мотион; но продолжительная борьба с греческими городами оказалась ему не по силам. Следую­щей весной Дукетий потерпел от сиракузян тяжелое пора­жение. Мотион был снова взят акрагантийцами, и царь, по­кинутый своими приверженцами, принужден был, наконец, сдаться сиракузянам на капитуляцию (около 450 г.). Его цар­ство распалось; южная часть, плодородная Катанская равни­на с Моргантией, Менами и Инессой, отошла к Сиракузам, северные области, долина Верхнего Симефа и Небродские горы, сохранили свою независимость, так что каждый город снова, как прежде, представлял собой небольшое самостоя­тельное государство. Дукетий был сослан в Коринф; отсюда он через несколько лет вернулся на родину и основал на се­верном берегу острова город Калакту (Каронию). Он все еще надеялся поднять национальное восстание против греков, но скоро смерть разрушила эти планы. Участь сицилийской на­ции была решена. Тщетно восстал против Сиракуз Пиак, один из крупнейших сикелийских городов; это движение осталось изолированным, и после храброго сопротивления город был покорен (около 440 г.).

Около того же времени, когда пала монархия в Сици­лии, была свергнута в Кирене династия Баттиадов, которая правила городом со времени его основания. Вследствие раз­доров в царской семье здесь уже в середине VI столетия, при Батте III Хромом, была произведена реформа в демократиче­ском духе; мантинеец Демонакс, призванный в законодатели по указанию Дельфийского оракула, дал государству новую организацию, при которой царю были предоставлены лишь немногие почетные права. Когда позже сын Батта, Аркесилай, сделал попытку восстановить прежний порядок вещей, его лишили царского звания, и он принужден был уйти в из­гнание на остров Самос; здесь он обещанием нового раздела земли привлек к себе многочисленных приверженцев и, вер­нувшись на родину, при. их помощи снова овладел престо­лом. Наконец, он был убит в Барке киренскими изгнанника­ми, и Баттиады снова были изгнаны из Кирены. На этот раз они обратились в Египет, который с недавнего времени вхо­дил в состав персидской монархии; верховную власть Пер­сии признавала, как мы видели, и Кирена (см. выше, с.256). Действительно, персидское войско вернуло сыну Аркесилая, Батту Красивому, престол его предков, на котором он и удержался до самой смерти; после него власть перешла к его сыну Аркесилаю. Но когда, после смерти Ксеркса, персид­ское владычество на Ниле пало и страна была занята афиня­нами, Кирена снова восстала против ненавистной династии. Аркесилай был убит, и вместе с тем окончательно прекрати­лось господство Баттиадов, продолжавшееся почти два века. Кирена обратилась в демократическую республику.

Более значительные препятствия встретило демократи­ческое движение на самом греческом полуострове. Эконо­мическое и умственное развитие еще не достигло здесь той высоты, как в Ионии или Сицилии; еще важнее было то, что здесь консервативные элементы находили твердую опору в Спарте, которая всей силой своего военного могущества и нравственного авторитета вступалась за существующий по­рядок вещей. Однако демократические идеи и здесь одержа­ли ряд побед. События 479 г. сокрушили в Фивах господство аристократии, антинациональная политика которой привела государство на край гибели. Павший строй сменила демо­кратия, и отчасти этот пример, отчасти влияние соседних Афин способствовали торжеству демократии и в остальных городах Беотии. Около того же времени в Аргосе были уничтожены последние остатки монархического строя и ус­тановлен демократический образ правления. За Аргосом по­следовала соседняя Мантинея; с помощью аргивян обитате­лей соседних деревень принудили переселиться в город, и, таким образом, был создан сильный центр для аркадской демократии. Отсюда движение распространилось по всей стране; Аркадия отпала от Спарты и примкнула к Аргосу. С помощью своих новых тегейских союзников аргивяне поко­рили небольшие соседние города, Микены и Тиринф, про­славленные эпосом центры древнейшей греческой культуры; эти города были разрушены, и их жители изгнаны. Около этого же времени установилась демократия и в Элиде, кото­рая после Коринфа была самым значительным государством Пелопоннесского союза. Старый родовой строй был унич­тожен, и государство разделено на 10 фил, очевидно, по об­разцу клисфеновой реформы в Афинах. Здесь, как и в Мантинее, с преобразованием был соединен синойкизм; на бере­гу Пенея, у подножия древнего кремля Оксила, была зало­жена новая столица, которая, впрочем, в первое время оста­валась неукрепленной (471 г.). Вскоре после этого элейцы предприняли поход на юг и завоевали все города Трифилии вплоть до мессенской границы.

Спарта принуждена была оставаться безучастной зри­тельницей всех этих событий, потому что у нее было доста­точно дела дома, где ей самой грозило революционное дви­жение. В самом деле, нигде не накопилось столько горючего материала, как здесь, где над большею частью населения тяготело крепостное право без всякой гарантии хотя бы только личной безопасности; где другая значительная часть населения, обитатели областных городов, если и пользова­лась личной свободой и известной долей самоуправления, то в политическом отношении всецело зависела от Спарты; где, наконец, между гражданами самой столицы господствовало величайшее неравенство имуществ и всеми правами граж­данства пользовались только состоятельные, да и это мень­шинство распадалось на множество партий. Царская власть была с течением времени значительно ограничена, но ореол, которым все еще был окружен престол, огромные богатства царских домов, их родственные связи с знатнейшими фами­лиями города и главным образом право верховного началь­ства на войне, которого не могла отнять у царей никакая ре­форма, — все это составляло такую силу, которая в руках способного человека легко могла сделаться гибельной для свободы государства. Таким образом, между двумя высши­ми властями в государстве — между престолом и эфоратом — беспрестанно шла тайная борьба, и нужен был лишь ни­чтожный повод, чтобы она прорвалась наружу. Мы видели (с.ЗОЗ), что Спарта перенесла такой кризис непосредственно перед началом Персидских войн; в течение короткого вре­мени царь из одного дома был лишен власти, а царь из дру­гого дома — брошен в темницу и там убит. Если эти собы­тия нанесли тяжелый удар авторитету царской власти, то успехи 479 г. должны были, в свою очередь, снова упрочить ее. Удачная война всегда доставляет полководцу политиче­ское влияние; естественно, что победители при Платее и Микале, Павсаний и Леотихид, приобрели в государстве та­кое значение, какого не имел ни один царь со времени паде­ния Клеомена. Можно ли удивляться тому, что они постара­лись воспользоваться удобной минутой? Начальство над греческим союзным флотом, вверенное Павсанию в 478 г., дало ему в руки те средства, в которых он нуждался для осуществления своих целей. В эту минуту отпадение Ионии (с.313) свергло Павсания с его высоты. Он был отозван в Спарту, и его враги воспользовались случаем, чтобы обви­нить его в изменнических сношениях с персидским царем. Однако Павсаний вышел из процесса победителем, и хотя правительство не имело в виду продолжать войну, тем не менее оно не решилось воспрепятствовать регенту, когда он на собственный риск снова отправился к Геллеспонту. Но прежнего положения ему уже не удалось занять; изгнанный афинянами из Византии, он удалился в Колоны в Троаде. Отсюда он будто бы вступил в сношения с персами, хотя мы не можем понять, какой помощи он мог ожидать от держа­вы, которая не в состоянии была защитить от афинян даже свои собственные владения. Вскоре он снова был отозван эфорами в Спарту. Он задумал добиться своей цели револю­ционным путем и начал подстрекать илотов к мятежу обе­щанием свободы и гражданских прав. Только теперь эфоры решили открыто напасть на регента; мнимые сношения с Персией представляли для этого удобный предлог. Павсаний знал, что предстоит ему на этот раз, и уклонился от ареста, бежав в храм Афины Халкиойкос; но эфоры велели замуро­вать вход, и победитель при Платее умер от голода (около 470 г.). Приблизительно в одно время с Павсанием пал и его товарищ по власти, Леотихид II (469 г.)· Он был послан с пелопоннесским войском в Фессалию, чтобы наказать за со­чувственную персам политику знатную фамилию Алевадов, которая господствовала над Ларисой и другими городами. Но несмотря на то, что он достиг значительных военных ус­пехов, он ограничился заключением договора, который, в общем, оставлял за Алевадами их прежние права. За это он был привлечен к суду, признан виновным в лихоимстве и лишен царского достоинства; он умер изгнанником в Тегее.

Таким образом, эфорат одержал победу в борьбе с цар­ской властью; герои Персидских войн были устранены. Пре­стол занимали теперь двое юношей — внук Леотихида, Архидам, и сын Леонида, Плистарх; значит, с этой стороны существующему строю не грозило никакой опасности. Про­шло еще два столетия, прежде чем спартанский царь решил­ся восстать против могущества эфоров.

Только теперь Спарта могла снова подумать о том, что­бы упрочить свою колеблющуюся гегемонию в Пелопонне­се. Лакедемонское войско вступило в Аркадию и при Тегее наголову разбило соединенных аргосцев и тегейцев. Под впечатлением этой победы Мантинея снова примкнула к Спарте, за что последняя согласилась признать синойкизм и демократическую конституцию Мантинеи. После второй большой победы спартанцев при Дипее у южного склона Мэнала подчинились и все остальные аркадские города. Ге­гемония Спарты в Пелопоннесе была восстановлена в том же объеме, какого она достигла в эпоху Персидских войн; в продолжение поколения с лишним, вплоть до великой войны с Афинами, пелопоннесские союзники не сделали уже ни одной попытки свергнуть с себя эту зависимость.

Между тем волнение среди илотов не прекращалось, не­смотря на энергичные меры правительства, которое не стес­нялось извлекать виновных и подозрительных даже из хра­мов, пренебрегая правом убежища. В это время в Спарте произошло сильное землетрясение, которое разрушило поч­ти все общественные и частные здания и похоронило под

развалинами значительную часть населения (около 464 г.). Илоты воспользовались катастрофой, чтобы начать давно подготовлявшееся восстание. В самой Лаконии мятеж не мог широко распространиться, так как периэкские города оста­лись верны Спарте; тем больший успех имел он по ту сторо­ну Тайгета: старая Мессения, вся как один человек, подня­лась против спартанского владычества. Но если в первые минуты смятения илоты и одержали здесь несколько побед, то продолжительное сопротивление спартанцам, ввиду их превосходной военной дисциплины, было немыслимо. Мя­тежники принуждены были покинуть долины и удалиться на гору Итому, которая, подобно крепости, возвышается в цен­тре Мессении и уже однажды, более двух веков назад, по­служила убежищем их предкам в войне со Спартой. Здесь, где все выгоды позиции были на их стороне, они с успехом отбивали приступы спартанцев. Война затягивалась, и при исконном неумении спартанцев вести осады невозможно было предсказать, сколько времени еще пройдет, прежде чем восстание будет подавлено. Между тем мешкать было опас­но, потому что пока мессенцы держались на Итоме, спар­танцы ничего не могли предпринять вне государства. По­этому они решили не только пустить в ход против мессенцев все силы Пелопоннесского союза, но и просить помощи у союзных Афин.

Здесь в первые годы после Саламинской битвы самым влиятельным из государственных людей был Фемистокл. Он руководил восстановлением города после удаления персов, и он же закончил укрепление Пирея, которое начал когда-то в звании архонта; нет сомнения, что и организация морского союза была в значительной степени делом его рук. Но имен­но это положение во главе государства не позволяло ему на­долго покинуть Афины и взять на себя руководство военны­ми действиями против персов, с тех пор как театр войны был перенесен в Азию и Фракию. Таким образом, слава саламинского победителя постепенно меркла перед свежими лавра­ми Кимона. Сюда присоединялось еще то обстоятельство, что добрые отношения со Спартой, установившиеся во вре­мя персидского нашествия, естественно, начали колебаться, с тех пор как Афины, благодаря основанию морского союза, заняли место рядом со Спартой, как равная ей держава. По­нятно, что в Спарте причину этой перемены искали не в но­вом положении Афин, а в политике государственного чело­века, руководившего Афинами; и действительно, такой про­ницательный политик, как Фемистокл, должен был раньше всякого другого прийти к убеждению, что мир между Афи­нами и Спартой не может долго продолжаться. Вследствие этого спартанцы употребили все свое влияние в Афинах на то, чтобы свергнуть Фемистокла, а это влияние все еще было могущественно. Участь Фемистокла была решена, когда к его противникам примкнул молодой, увенчанный военной славой Кимон. Он считал себя вправе занять первое место в государстве и видел единственный исход для Эллады в тес­ной связи Афин со Спартой. Эта коалиция все сильнее и сильнее оттесняла Фемистокла. Наконец, по-видимому, в 471 г. дело дошло до остракизма, и осужденным оказался Фемистокл. Основатель афинского могущества принужден был удалиться в изгнание в Аргос.

Но он и здесь не нашел убежища. Лакедемоняне обви­нили его перед афинянами в том, что он принимал участие в измене Павсания; и действительно, очень вероятно, что он был не совсем чужд планам, направленным к ниспроверже­нию господствующего порядка в Пелопоннесе. Партия, ко­торая в это время стояла в Афинах у кормила власти, с радо­стью ухватилась за этот предлог, чтобы окончательно погу­бить своего врага. В Аргосе потребовали выдачи Фемисток­ла и затем гнались за ним по всей Греции, пока он не сделал­ся наконец тем, чем хотели его сделать противники, и не об­ратился к единственному средству спасения, какое еще оста­лось ему на свете, — к защите персидского царя (465— 464 гг.). Артаксеркс I, только что унаследовавший от своего отца Ксеркса престол Ахеменидов, ласково принял Феми­стокла и пожаловал ему княжество Магнесию на Меандре.

После изгнания Фемистокла Кимон был, бесспорно, первым человеком в Афинах, тем более что Аристид и Ксан­типп около этого времени умерли или, по крайней мере, по­кинули политическое поприще. Настоящий „юнкер" с голо­вы до ног, с рыцарским характером, но несколько ограни­ченным умом, преданный вину и любви, может быть, более, чем следовало бы, он был обязан своею популярностью столько же своей приветливости в обращении с людьми, хо­тя бы стоящими неизмеримо ниже него по общественному положению, и почти безграничной щедрости, какую дозво­ляло ему его княжеское богатство, сколько своим военным подвигам. Заслуживает ли он имени выдающегося полко­водца, — невозможно решить, потому что ему никогда не случалось выступать против других врагов, кроме персов и отпавших союзников; как бы то ни было, все его предпри­ятия были увенчаны успехом. Именно теперь его влияние должно было еще более усилиться благодаря блестящей по­беде при Эвримедонте (выше, с.316). Но для государства эта победа имела тот результат, что дружественные отношения между Афинами и их союзниками начали теперь расстраи­ваться: опасность со стороны персов казалась надолго от­сроченной, поэтому подчинение Афинам уже не являлось теперь такой настойчивой необходимостью, тогда как Афи­ны, с другой стороны, начали сильнее затягивать поводья. И вот в 465 г. восстал Фасос, самый могущественный из союз­ных городов в северной части Эгейского моря. Но восстание осталось изолированным; Спарта, на поддержку которой рассчитывали фасосцы, не прислала помощи, потому что все силы государства были заняты борьбой с восставшими в это время илотами. Кимон без труда разбил фасосский флот, за­тем осадил город и на третьем году после отложения прину­дил его к сдаче. Фасос должен был отказаться от своих кон­тинентальных владений с их богатыми золотыми рудниками, срыть свои укрепления, уплатить военные издержки и обя­заться платить постоянную дань. Владычество Афин на фра­кийском берегу было снова упрочено, но попытка основать колонию на нижнем Стримоне, где позже возник Амфиполь, потерпела неудачу: окрестные фракийские племена взялись за оружие и уничтожили большую часть афинского войска. Сам Кимон был по возвращении с Фасоса привлечен к суду, обвиненный в том, что дал подкупить себя македон­скому царю Александру I, который, очевидно, заступался за фасосцев; в качестве обвинителя выступил молодой Перикл, но процесс окончился, как и следовало ожидать, полным оп­равданием Кимона.

Таково было положение дел в Афинах, когда Спарта об­ратилась к афинянам с просьбой о помощи против илотов, занявших Итому. Если с формальной стороны Афины едва ли были обязаны оказать ей эту поддержку, то не могло быть сомнений, что отказ с их стороны повлечет за собой разрыв со Спартой, которого Афины во что бы то ни стало должны были избегать, пока еще продолжалась борьба с персами. Так же несомненно было и то, что Спарта и собственными силами рано или поздно справится с мессенцами. Но и по­мимо всех этих соображений, личные симпатии Кимона к Спарте должны были побуждать его пустить в ход все свое влияние, чтобы склонить афинян к исполнению просьбы спартанцев. Тщетно противился этому Эфиальт, вождь де­мократической партии; решено было послать вспомогатель­ный отряд, и сам Кимон двинулся в Мессению во главе 4 тыс. гоплитов (около 462 г.).

Но результаты не соответствовали ожиданиям спартан­цев. Перед итомскими скалами оказалось бессильным и про­славленное осадное искусство афинян. Далее, в афинском войске было немало людей, которые разделяли убеждение Эфиальта, что для Афин ничего не может быть выгоднее по­беды мессенцев. Как бы то ни было, в Спарте возникло по­дозрение против афинских союзников, и так как для просто­го оцепления неприятельской позиции было достаточно и пелопоннесской армии, то спартанцы дали знать Кимону, что более не нуждаются в его услугах.

Это оскорбление вызвало полный переворот в полити­ческой жизни Афин. Негодование, охватившее общество, естественно обратилось против виновника итомской экспе­диции и против партии, вождем которой он был. Кимон по­терял свое руководящее положение, которое он занимал со времени изгнания Фемистокла. Союз со Спартой был рас­торгнут, и во главе государства стал Эфиальт.

С тех пор, как — четверть века назад — было введено замещение должности архонтов посредством жребия, демо­кратическое движение в Афинах приостановилось. Народ был пока доволен достигнутым; притом все его внимание было поглощено Персидской войной. Но существующий строй не мог долго держаться. Обширные полномочия, ко­торые Солон предоставил Ареопагу и которых не решился отнять у последнего и Клисфен, оправдывались тем сообра­жением, что эта коллегия состоит из лучших людей государ­ства, — из тех, кто безукоризненно исполнил высшую госу­дарственную должность; но они сделались нелепостью, с тех пор как жребий открыл всем без исключения доступ к зва­нию архонта и сама эта должность потеряла вследствие это­го последние остатки своего прежнего значения. И помимо этого предоставление столь широких полномочий учрежде­нию, члены которого оставались в своем звании всю жизнь и, следовательно, фактически были свободны от всякой от­ветственности, противоречило самому духу конституции. И вот Эфиальт предложил ограничить компетенцию Ареопага уголовной юрисдикцией, которой у него невозможно было отнять из сакральных соображений; все же политические функции Ареопага должны были быть переданы Совету, На­родному собранию и, особенно, суду присяжных (гелиэе), которые, как мы знаем, избирались по жребию из всех афин­ских граждан, достигших 30-летнего возраста. Большое чис­ло судей — в важных случаях до 1500 — и перемена их со­става для каждого нового дела ручались за то, что решение гелиэи будет соответствовать общественному мнению.

Понятно, что Кимон и его приверженцы должны были оказать этим планам сильнейшее противодействие. Их влия­ние все еще было так велико, что дело пришлось решить остракизмом. Народ высказался против Кимона; победитель при Эвримедонте принужден был уйти в изгнание, и пред­ложения Эфиальта получили силу закона (461 г.). Напрасно консерваторы прибегли к последнему средству — к убийст­ву. Правда, Эфиальт пал, запечатлев смертью идею, которой посвятил свою жизнь; но его дело пережило его, и народные суды оставались с тех пор палладиумом афинской свободы.

Руководство партией и вместе с тем управление госу­дарством перешли теперь к Периклу, сыну Ксантиппа из Холарга, победителя при Микале. Он был еще сравнительно молод, лет тридцати или несколько старше, и еще ни разу не имел случая отличиться на войне, да и вообще не обладал выдающимся военным талантом. Можно даже сомневаться в том, был ли он великим государственным человеком; по крайней мере, мы напрасно стали бы искать в его деятельно­сти каких-нибудь действительно творческих идей. Ему не удалось также удержать Афинскую державу на той высоте, на которую возвели ее Фемистокл и Кимон, и, сходя с поли­тической сцены, он оставил в наследство Афинам войну, ко­торая в конце концов привела их к гибели. Но он был, как мы сказали бы теперь, великим парламентским деятелем. Как никто из его современников, он умел силою своей речи руководить массами и увлекать их за собой, и очень тонко чувствовал, чего требует общественное мнение. Фамильные связи открыли ему путь к власти, и они же определили его положение в борьбе партий. Его мать Агариста была пле­мянницей великого Клисфена, основателя афинской народ­ной свободы; таким образом, Перикл был воспитан в тради­циях партии Алкмеонидов и во вражде к Кимону, и это должно было заставить его примкнуть к демократической партии, даже если бы он не понял, что ей принадлежит бу­дущее.

Итак, Перикл продолжал дело, начатое Эфиальтом. Что­бы демократизация народных судов не осталась мертвой бу­квой, надо было дать беднейшим классам населения матери­альную возможность принимать участие в заседаниях гелиэи. По предложению Перикла было решено выдавать при­сяжным жалованье в размере двух оболов за каждое заседа­ние — вознаграждение, приблизительно равное низшему дневному заработку афинянина в V столетии. Эта мера была тем более необходима, что иначе было бы невозможно со­брать нужное число судей, которое сильно возросло с тех пор, как в афинских судах стали разбираться и важнейшие процессы союзников. Результатом было то, что значительная часть афинского населения скоро отвыкла от всякого произ­водительного труда и начала смотреть на судейское жалова­нье как на свой главный источник пропитания.

Отсюда было уже недалеко до мысли, что государство вообще должно заботиться о пропитании своих граждан. Громадные общественные постройки, возведенные в Аттике в правление Перикла (см. выше, с.346), были предприняты отчасти именно с целью дать заработок беднейшему классу. Нередко также гражданам раздавали хлеб. Но что важнее всего, — политическое положение Афин давало возмож­ность наделять землею за пределами Аттики тысячи афин­ских граждан. Если некоторые из этих так называемых клерухий были основаны главным образом с целью обеспечить надежными гарнизонами важные стратегические пункты, то большею частью при устройстве колоний на первом плане стояли социально-политические интересы, как, например, при нарезке земельных участков афинским гражданам в Халкиде и Эретрии после усмирения Эвбеи в 446 г., или на Лесбосе в 427 г., потому что большинство граждан, полу­чивших эти наделы, оставались жить в Афинах, отдавая свои участки в аренду туземцам. Далее, неспособные к работе граждане получали из казны пенсию, правда, очень скудную, — всего по оболу в день, т.е. ровно столько, сколько было необходимо для покрытия самых насущных потребностей[93]Дети павших на войне граждан также до совершеннолетия содержались на счет государства.

Но этого мало. Уже тираны считали своим долгом уве­селять народ роскошными зрелищами, и в этом отношении демократия не отставала от них. Празднества, которые уст­раивались в Афинах во время правления Перикла, по коли­честву и великолепию обстановки оставляли за собой все, что до тех пор видели греки.

Насколько остальные современные демократы следова­ли в этом отношении примеру Афин, мы не знаем, как не знаем и того, не подражал ли сам Перикл в своей политике другим городам. Во всяком случае можно думать, что ос­тальные государства, ввиду ограниченности своих финансо­вых средств, тратили гораздо меньше на помощь „обездо­ленному" классу. Не следует также забывать, что и в самих Афинах правительство заботилось только о гражданах, т.е. о сравнительно небольшой части населения Аттики, причем средства для этих расходов доставлялись союзниками. Сле­довательно, и эта радикальная демократия фактически сво­дилась к эксплуатации большинства меньшинством.

Но все-таки демократическая идея была достаточно сильна, чтобы отразиться и на положении неполноправной и даже юридически бесправной части населения. Мы видели, что в общем чужеземцы пользовались в Афинах той же за­щитой законов и такой же свободой, как и граждане, и что они даже без большого труда могли приобретать право гра­жданства, пока, около середины века, величина материаль­ных выгод, связанных с правом аттического гражданства, не заставила положить конец расширению привилегированного класса. Даже рабы пользовались в Афинах свободой, кото­рой могли позавидовать небогатые граждане многих олигар­хических государств. Никто не имел права обидеть чужого раба, раб не должен был избегать гражданина на улице, и в одежде не было никакой разницы между свободным рабо­чим и рабом. Раб, с которым его господин дурно обращался, находил убежище в Тесейоне и других храмах и мог требо­вать, чтобы его продали другому господину. Что могли по­зволять себе рабы в доме, показывает комедия. Затем, рабы, знавшие какое-нибудь ремесло, обыкновенно получали пра­во работать самостоятельно под условием уплаты господину умеренной подати; такие рабы фактически пользовались свободой и при некоторой бережливости легко могли до­биться полного освобождения. Тем не менее, положение ра­бов в Афинах было, разумеется, очень печально; их участь все-таки была в руках господина, а перед судом можно было вынуждать у них показания пыткою.

И в Греции находились люди, которые требовали унич­тожения всего института. „Бог всех нас создал свободными; природа никого не сделала рабом", — говорит оратор Алкидам, ученик Горгия, у которого он, несомненно, заимствовал этот взгляд, представляющий логический вывод из учения софистов о превосходстве естественного права над человече­скими законами. Правда, это радикальное требование не мог­ло рассчитывать на успех в такую эпоху, когда промышлен­ность основывалась почти исключительно на рабском труде, — тем более что большая часть рабов в греческих государст­вах состояла из варваров, которых считали низшими сущест­вами, самой природою обреченными на рабство. Но в одном отношении агитация в пользу человеческих прав не осталась безуспешной. То жестокое военное право, которое обращало врага в раба победителя, начало терять почву в общественном мнении, по крайней мере поскольку дело шло о греках. Когда в 427 г. отложившийся союзный город Митилена снова поко­рился Афинам, то в первую минуту ожесточения народ по­становил казнить взрослых граждан города, а женщин и детей продать в рабство, но на другой же день отменил это решение и оставил митиленцам жизнь и свободу. Спартанский адмирал Калликратид после взятия Метимны в 406 г. не лишил свобо­ды ни одного из граждан города. Так же поступил в следую­щем году Лисандр, взяв Лампсак. Правда, эти начала далеко еще не достигли всеобщего признания, но первый шаг к вы­работке более гуманного военного права был сделан.

Демократическое движение должно было отразиться и на положении женщин. Совершенно неправильно думать, что положение греческой женщины в классическую эпоху было унизительно или даже ухудшилось со времени Гомера. На­против, мы уже видели, что в VII веке покупка невесты вы­шла из употребления и что, наоборот, невесту стали снабжать приданым. Но до V столетия обращали внимание только на законное происхождение невесты и не придавали никакой цены тому, пользовалась ли семья ее матери правом граждан­ства в государстве. Как у Гомера микенец Агамемнон предла­гает свою дочь в жены фтиотийцу Ахиллу, как Гектор женит­ся на девушке из мисийских Фив, так еще мать Клисфена бы­ла родом из Сикиона, а мать Кимона — дочерью фракийского князя, и, однако, никому не приходило в голову оспаривать принадлежность того или другого к числу полноправных афинских граждан. Теперь дело изменилось. В 451—450 гг. по предложению Перикла было постановлено, что правом афинского гражданства должен пользоваться только тот, чьи отец и мать были полноправными гражданами; такие же зако­ны были изданы и в остальных греческих государствах, так что с этих пор нужны были особые договоры, чтобы браки между гражданами различных государств могли считаться законными.