11. Об особенностях штурманской практики Фила Бартлоу и о битве с королевским военным судном

11. Об особенностях штурманской практики Фила Бартлоу и о битве с королевским военным судном

Прошло немного времени, прежде чем передо мной раскрылась истинная сущность галеры и ее команды — да еще при таких обстоятельствах, что кровь у меня закипела и в душе все перевернулось от негодования и отвращения.

На следующий день погода испортилась, и мы качались на ленивой волне, не двигаясь ни взад ни вперед. Моросил мелкий холодный дождик, и безвольно повисший треугольный парус на кливер-штаге весь промок и потемнел от сырости. Ночью, однако, дождь прекратился, но когда я утром поднялся на бак, то буквально остолбенел от неожиданности: я не мог понять, что случилось с галерой в течение ночи. Реи ее, обычно аккуратно выровненные и закрепленные на топенантах, торчали теперь в разные стороны, и на них болтались жалкие обрывки изодранных в клочья парусов; судно казалось заброшенным, наполовину затонувшим и едва держалось на пологой волне, словно только что перенесло жестокую бурю.

На палубе было не более полудюжины человек команды, но я заметил у каждой мачты деревянные стеллажи с огнестрельным оружием, а возле пушек картузы с порохом и плетеные корзины с ядрами.

У наветренного борта стоял матрос, отчаянно размахивая сигнальными флагами; подойдя к нему, я заметил примерно в миле от нас неказистую двухмачтовую шхуну-барк с измызганными парусами и тупыми обводами, неуклюже переваливавшуюся на волне, направляясь в нашу сторону.

— Что с нами приключилось? — спросил я капитана, следившего в длинную подзорную трубу за приближавшейся шхуной.

— Мы попали в беду, парень, — ответил капитан, — и нуждаемся в помощи. Вон то норвежское судно, надеюсь, нам ее окажет, потому что там, кажется, заметили наши сигналы.

— Значит, мы можем пойти ко дну? — встревожился я.

— Не думаю, друг мой, не думаю, — сказал капитан. — Однако все в руках Божьих! — И он отвернулся, отдавая приказ направить людей к помпам. Когда я увидел мощные струи воды, вырвавшиеся из трюма галеры, я понял, что дела наши плохи, так как в трюме, по всей вероятности, открылась сильная течь. То же самое, очевидно, подумали и норвежцы: они столпились у борта, размахивая руками и указывая в нашу сторону по мере того, как шхуна приближалась к галере.

Пока я стоял в оцепенении, не зная, что предпринять, мимо меня пробежал Саймон, и я спросил его, не грозит ли нам гибель в морской пучине.

— Нам-то — нет, — прошептал он, глядя прямо перед собой, — а вон тем несчастным — несомненно! Все это сплошная уловка, обман! Если хочешь послушать моего совета, спускайся вниз и не высовывай носа на палубу!

Я весь похолодел, услышав его слова, однако не собирался уходить с палубы, поскольку не знал, на чьей стороне истина, и боялся оказаться взаперти, если галера пойдет ко дну. Тем не менее я начинал подозревать, что Саймон говорит правду, и почувствовал сосущую пустоту под ложечкой при мысли о норвежцах.

— Гей-го! — донесся окрик с чужого судна, после чего послышались слова на иностранном языке.

— У нас пробоина ниже ватерлинии! — заорал в ответ чернобородый Хью Дизарт, приложив рупором ладони ко рту. — Не могли бы вы прислать помощь? У нас своих рук не хватает!

Норвежец, окликнувший нас, помахал нам рукой, и вскоре небольшую лодчонку, болтавшуюся на буксире за кормой шхуны, подтянули к ее борту; трое моряков из команды норвежского судна спрыгнули в нее и на веслах направились к нам, в то время как шхуна, сманеврировав топселем, легла в дрейф, плавно покачиваясь на волне. Ее черный силуэт четко вырисовывался на фоне раннего утреннего солнца, высвечивавшего каждую ее деталь — от квадратной кормы до приземистых мачт, и теперь она больше не казалась мне такой уродливой и неуклюжей.

Когда я обернулся, оторвавшись от разглядывания шхуны, я сразу понял, что Саймон действительно говорил правду, ибо половина команды галеры лежала, укрывшись за скамьями на шкафуте, а оружие и мушкеты возле мачт исчезли со стеллажей. Заметив это, я готов был уже окликнуть людей в лодке, пытаясь предупредить их, но тут к моему виску прижался холодный предмет, и я, покосившись, увидел рядом с собой толстого Фила Бартлоу, державшего в руке пистолет, направленный мне в голову.

— Спокойно, мой юный петушок, — насмешливо пропищал он. — Это не займет много времени, зато укрепит твой желудок так же, как и у меня. Полюбуйся лучше, какую плавную параболу описывает вон та лодка на волне!

Я ничего не ответил и молча продолжал наблюдать за приближавшимися норвежцами.

Когда лодка подошла к борту, матрос, размахивавший сигнальными флажками, бросил вниз короткий канат с навязанными по всей его длине узлами, и двое норвежцев один за другим принялись карабкаться по нему и перелезли через бульварк. Не успел первый спрыгнуть на палубу, как жесткая ладонь закрыла ему рот и он был сбит с ног так ловко и бесшумно, что второй даже не понял, в чем дело, пока сам не растянулся рядом с первым. Третий оставался в лодке, придерживаясь багром за обшивку галеры, пока шесть или семь «веселых ребят» из нашей команды не набросились на него и не подняли на борт, после чего новый экипаж лодки, не мешкая, приналег на весла и направился к шхуне, команда которой слишком поздно начала понимать, в какую ловушку они угодили.

Прежде чем норвежцы успели что-либо предпринять, на палубу шхуны полетели трехконцовые «кошки» и грапнели с привязанными к ним прочными шкертами, и злодеи, не обращая внимания на сыпавшиеся на них удары, полезли на борт. Галера, направляемая искусной рукой, подошла вплотную и встала рядом с обреченным судном, на палубе которого разыгралась настоящая бойня. Безоружные моряки сражались с мужеством отчаяния, используя в качестве оружия все, что под руки попадало, но, конечно, не могли противостоять вооруженным до зубов бандитам, хоть на моих глазах один из них и свалился под могучим ударом высокого светловолосого норвежца, оставшись лежать неподвижно.

Вскоре, однако, все было кончено. Из команды шхуны в живых остались лишь трое: тот самый светловолосый мужчина, который одним ударом сразил наповал бандита, — высокий моряк с загорелым, открытым, честным и мужественным лицом, обрамленным белокурой бородкой; приземистый толстяк с пухлыми щеками, отличавшийся от остальных норвежцев и действительно оказавшийся немцем, единственным пассажиром шлюпа, направлявшегося в бухту Святого Давида в Ферте; и мальчик-юнга лет четырнадцати. Всех троих со связанными за спиной руками переправили на борт галеры, где они присоединились к пленным матросам со шлюпки. Выглядели они крайне удрученно и подавленно, что, впрочем, было вполне объяснимо, а немец — так тот просто плакал как ребенок. Остальные молча стояли и смотрели, как команда галеры перегружала все мало-мальски ценное со шхуны на борт «Блуждающего огонька»; добыча, впрочем, оказалась довольно скромной, поскольку груз норвежцев состоял в основном из кож и лесоматериалов. Лишь у одного из них, высокого белокурого моряка, который, по всей видимости, был шкипером шхуны, вырвалось из груди короткое сдавленное рыдание, когда он увидел, как один из бандитов отправился на захваченное судно с ящиком плотницких инструментов в руках. Я недоумевал, что он там собирается делать, но вскоре мое недоумение рассеялось: после того, как он вернулся на галеру, мы отчалили от шхуны и отплыли немного в сторону, и тут я понял, что злодей затопил судно, открыв в его днище кингстоны. Шхуна погружалась у нас на глазах, стоя на ровном киле; затем она качнулась, словно отдавая нам последний прощальный поклон, мачты ее прочертили по светлому небу широкую дугу, нос погрузился в воду, корма задралась высоко вверх, и судно медленно пошло ко дну, не оставив на поверхности ни малейшего следа.

При виде гибнущего судна мальчик-юнга громко заплакал, но грубый удар по затылку заставил его замолчать; по взгляду, брошенному шкипером на негодяя, совершившего это, я понял, что белокурый моряк был отцом мальчика.

Однако, сколь ни трагично было начало, худшее оказалось еще впереди, и я заметил, как норвежцы переглянулись с искаженными от ужаса лицами, когда по приказу Бартлоу несколько человек из команды «Огонька» перекинули через бульварк длинную доску и принялись закреплять ее конец на палубе. Что касается немца, то он, увидев это, завопил и запричитал, точно помешанный, и начал рвать на себе волосы, пока сильный удар по лицу его не утихомирил.

— Спокойно, ребята, не волнуйтесь! — пискливым голосом приговаривал Бартлоу с отвратительной ухмылкой на своей жирной физиономии. — Соблюдайте порядок и очередность! Как ты думаешь, Антонио, доска достаточно прямая? Ибо прямая линия, согласно Евклиду, есть кратчайший путь между двумя точками, и нам не следует утомлять наших гостей долгой прогулкой. Смотрите, какая толпа собралась поплясать на ней! Надеюсь, наш толстопузый приятель окажется не слишком тяжелым; впрочем, доска выглядит довольно прочной — не правда ли, капитан?

— При случае она выдержит даже тебя, — ответил Дизарт.

— Тогда, — сказал Бартлоу, — пригласите номер первый продемонстрировать свое искусство и, если потребуется стимул, Антонио, не откажи ему в этой услуге, как ты умеешь!

Антонио, смуглый кривоногий бандит с дьявольским лицом и желтым зубом, нависавшим над нижней губой, ухмыльнулся и похлопал ладонью по рукоятке ножа, торчавшего у него за поясом.

— Но вы же не собираетесь утопить этих людей! — в ужасе воскликнул я, обращаясь к капитану.

В ответ он усмехнулся и кивнул в сторону Бартлоу.

— Я не имею ничего общего с этим, — сказал он, пожав плечами. — Всеми делами на судне ведает наш досточтимый штурман.

От жестокой циничности чернобородого предводителя бандитской шайки мне стало дурно, и я почувствовал легкую тошноту и головокружение; однако я был не в силах ничего предпринять и просто стоял точно приклеенный, наблюдая за происходящим, сжав кулаки так, что ногти чуть не до крови впились в ладонь. События на палубе тем временем развивались с невообразимой быстротой.

— Мертвые не болтают, — сказал Бартлоу. — Готов ли номер первый, Антонио? Приятная прогулка, сэр, хоть и немного короткая: недель через шесть вы выплывете опять! — И я увидел, как одного из норвежцев подтолкнули к доске. Я зажмурил глаза и больше ничего не видел и не слышал, пока не раздались легкий всплеск и хриплый хохот команды. Так, оцепенев и зажмурясь, я насчитал три подобных всплеска, а затем послышались шум драки, вопли и проклятия. Я раскрыл глаза и увидел, что норвежский шкипер, которому удалось освободить одну руку, наносит направо и налево яростные удары по толпе негодяев, обступивших его сына. Антонио лежал навзничь на шкафуте; рот его превратился в кровавое месиво из размозженных губ, выбитых зубов и розовых пузырей слюны; поперек его тела неподвижно лежал ничком еще один бандит. При виде драки кровь взыграла во мне, и я с криком выхватил шпагу и бросился бы на помощь белокурому великану, если бы Саймон Гризейл не схватил меня сзади. В следующий миг мужественный норвежец обнял своего сына и прыгнул вместе с ним за борт, оставив команду «Огонька» сыпать проклятиями, негодовать и изливать свою досаду на немце, единственном, оставшемся в живых. Я бы попытался спасти его, если бы мог, ибо невыносимо было слушать вопли и стенания бедняги, но Саймон держал меня крепко и настойчиво шептал мне на ухо, отговаривая от столь явного и бесполезного способа самоубийства, и я, признав его правоту, смирился. Немец, который до сих пор на коленях умолял о пощаде, внезапно смолк и поднялся на ноги; затем, неожиданно разбежавшись, он нанес Бартлоу сильный удар головой в живот, так, что злодей перегнулся пополам, а сам, вцепившись мертвой хваткой в одного из растерявшихся бандитов, подтащил его к бульварку и вместе с ним исчез за бортом.

Тут я уже не выдержал: едва отдавая себе отчет в своих действиях, я вырвался из цепких объятий Саймона и, крича и ругаясь словно помешанный, в ярости бросился на капитана. Однако тот, сделав шаг в сторону, ловко подставил мне ногу; я споткнулся об нее и упал, и, прежде чем успел подняться, четверо здоровенных молодчиков навалились на меня, не дав мне и пальцем пошевелить.

— Ай-ай-ай, дружок, как нехорошо! — с коротким смешком сказал Дизарт. — Мы ведь должны дать и Филу возможность немного позабавиться, не так ли? Хотя, клянусь святым Христофором, он на сей раз получил свою дозу сполна! Вон как визжит, точно недорезанная свинья! — Затем, обращаясь к людям, державшим меня, он добавил: — Отведите его на бак! И приставьте к нему охрану.

После того как я очутился под замком в своей крохотной каютке, у меня было время привести в порядок невообразимый сумбур мыслей и чувств, творившийся у меня в душе и в мозгу. Я постепенно, одну за одной, восстановил в памяти все жуткие картины, свидетелем которых мне довелось быть, и даже почувствовал некоторое утешение при воспоминании о том, как немец боднул Бартлоу, главного инициатора и зачинщика, насколько я мог судить, всей этой страшной экзекуции, поскольку Дизарт, подобно Пилату Понтийскому, «умыл руки», переложив ответственность за нее на своего толстого штурмана.

Я сидел на узкой койке и размышлял о собственной незавидной судьбе: кто я — пленник, узник, ожидающий решения своей участи, или просто проштрафившийся член команды, подвергнутый дисциплинарному наказанию? Во всяком случае, у меня не отняли ни шпаги, ни кинжала, ни пистолета, и я ломал себе голову над тем, что бы это значило; но никто не приходил ко мне, и вскоре по движению судна я понял, что мы снова плывем. Потом я задремал, но был разбужен матросом, который принес мне полбуханки хлеба и кружку эля, что меня немного воодушевило. Пока я ел, одна из досок переборки неожиданно сдвинулась в сторону, и в образовавшемся отверстии, к моему несказанному удивлению, появилась сначала голова, а за ней и остальное туловище Саймона Гризейла. Проскользнув в каюту, он предостерегающим жестом прижал палец к губам, призывая меня к молчанию, и едва слышно прошептал:

— Ну что, парень, правду ли я говорил?

— Правду-то правду, — так же шепотом ответил я. — Но ведь это не люди, а какие-то исчадия ада!

— А ты недалек от истины, приятель, — согласился он, — хотя одни из них получше, а другие похуже; но ты должен был вести себя так, как я тебе сказал, и не брыкаться, точно необъезженный жеребец!

— Видит Бог, — сказал я, — это было выше моих сил.

— И ничего удивительного, — вздохнул Саймон. — Однако слушай меня внимательно: это секретный проход в провизионную кладовую, известный только капитану и Бартлоу и, как видишь, еще одной живой душе, хоть они об этом и не подозревают. С противоположной стороны он открывается при помощи подвижной доски, как и здесь, и, когда придет время, ты сможешь воспользоваться им вот таким способом, — и он показал мне, как действует секретная пружина. — На другом конце То же самое, — сказал он, — так что ты не ошибешься.

— Но, — возразил я, — когда же придет для меня время?

— Слушай и не перебивай, — сказал он. — Я — «подсадная утка» на борту этой пиратской посудины, шпион, проникший сюда с английского военного корабля, который под видом купеческого судна должен ожидать нас неподалеку от Хамбера, в двух днях пути отсюда. Я убедил здешних головорезов в том, что это — богатый купец с ценным грузом и взять его будет нетрудно; бандиты клюнули на мою приманку, как те несчастные норвежцы, что попались на их удочку, и сейчас мы держим курс на побережье Йоркшира. Мне может понадобиться твоя помощь, так что жди и ничего не предпринимай, пока я не скажу. А когда галера окажется в западне, моего слова будет достаточно, чтобы освободить тебя и отправить на виселицу каждого из этих мерзавцев!

— Отлично задумано, — сказал я, — лишь бы только все сработало, как надо!

— Предоставь это старому Саймону, — усмехнулся Гризейл, — ему приходилось устраивать дела и посложнее. Дизарта и Бартлоу, по моим указаниям, должны были захватить в той таверне в Лейте, где ты с ними познакомился, но им удалось улизнуть; а ты и поверил, будто это была погоня за тобой! Однако мне пора, потому что пробраться в трюм не так-то просто и я могу свободно передвигаться, только когда на вахте стоит Богстоун, боцман, а капитан и Бартлоу находятся внизу. Удачи тебе, приятель, и не вешай нос!

С этими словами, подкрепленными дружеским рукопожатием, он скользнул в щель, и доска в переборке снова встала на свое место.

В течение последующих двух суток я не видел никого, кроме моего угрюмого тюремщика и Дизарта, который приходил ко мне словно просто поболтать и посмеяться, но с явной целью склонить меня к решению примкнуть к его банде головорезов. Он не принуждал меня и не угрожал, но красочно расписывал прелести и преимущества вольной жизни пиратского «братства»; я же, делая вид, будто молча слушаю его, с трудом подавлял в себе желание собственноручно задушить подлеца, понимая, что тем самым я не только подпишу себе смертный приговор, но поставлю под угрозу срыва тщательно разработанный план Саймона Гризейла.

На третий день Саймон опять появился в моей каюте.

— Можешь ругать меня, — сказал он, — но я никак не мог пробраться к тебе раньше. И сейчас меня чуть было не обнаружили, когда я нырял в потайной ход, но пришлось рискнуть: сегодня утром на горизонте показались топсели большого судна, и я думаю, что это мой корабль «Королевская гончая». Так что я пришел тебя предупредить: если услышишь орудийную пальбу, можешь спокойно выбираться отсюда, ибо — видит Бог! — им некогда будет следить за тобой!

С этими словами он, не мешкая, исчез так же внезапно, как и возник.

Я с большим нетерпением ожидал, когда тишину нарушит наконец гром корабельных пушек, но, кроме топота ног на палубе над моей головой, скрипа корабельной обшивки и плеска воды за бортом, никакие другие звуки не долетали до меня. Время, казалось, замерло на месте, и минуты тянулись бесконечно, тем более что над морем опустился густой туман и я ничего не мог разглядеть сквозь маленькое зарешеченное окошко в наружной стенке моей тюрьмы. Но вот неожиданно надо мной все затихло, и по характерному поскрипыванию и тяжелым шлепкам широких лопастей о волну я понял, что мы идем на веслах. Туман к этому времени немного поредел, и я различил неподалеку от нас силуэт большого трехмачтового корабля, чьи такелаж и надстройки по-прежнему скрывала тусклая сероватая мгла.

Мы втихомолку, как хищник к намеченной жертве, подкрадывались к судну, которое, казалось, вовсе нас не замечало и медленно двигалось своим курсом, поскольку ветра почти не было. До меня донесся окрик, раздавшийся на палубе над моей головой, и кто-то нам с большого судна ответил; но что он сказал, я не расслышал, и мы продолжали сближаться.

И тут я увидел, как в борту судна внезапно, словно по волшебству, открылись люки орудийных портов и жерла восьми пушек зловеще оскалились на нас; сверкнуло ослепительное пламя, раздался оглушительный грохот, и галеру встряхнуло от клотиков до киля. На палубе послышались дикие вопли, крики, ругань, беготня и суматоха. Не теряя ни минуты, я нацепил пояс со шпагой, сунул за пазуху кинжал и пистолет и выскользнул из каюты тем способом, какой указал мне Саймон. Потайной ход вывел меня в темное обширное помещение, заставленное мешками, ящиками и бочками; пробравшись вслепую между ними, я ощупью нашарил дверь в переборке и очутился на трапе, ведущем наверх.

На палубе творилось нечто неописуемое. Я никогда еще не бывал в подобных переделках, и мне сразу повезло, ибо не успел я высунуть голову за край трюмного люка, как над ней со свистом пронеслось крупное ядро и на моих глазах срезало фок-мачту, которая рухнула, точно подрубленная топором на высоте шести футов. На палубе не было видно никого, кроме мертвых и умирающих, и было их немало, потому что почти половина команды сидела на веслах, когда первый бортовой залп огненным вихрем, пронесся по галере, сметая все на своем пути. Раненые лежали в лужах темной крови, корчась от боли, крича и умоляя о глотке воды, но в это время грохнули пушки галеры, и стоны несчастных потонули в оживленных и одобрительных воплях бандитов. И вновь случай дал мне повод возблагодарить Господа за то, что Он не дал мне высокого роста: короткий обрывок цепи, которыми в то время заряжали орудия вместо шрапнели, пронесся, гудя, буквально на расстоянии одного волоска над моей головой, когда я вскарабкался на скамью гребцов и выпрямился, чтобы получше осмотреться вокруг.

И тут галера задрожала от тяжелого удара в бок, качнулась, и послышался такой невообразимый грохот, словно наступил конец света. Ослепительная завеса пламени взметнулась перед моими глазами от шкафута до фордека, и воздух наполнился удушающим запахом сернистых газов. Меня швырнуло куда-то в пространство, и я полетел, кувыркаясь, пытаясь найти в пустоте точку опоры, стремительно падая сначала вниз головой, затем вперед ногами, пока с шумом и плеском не рухнул в воду, после чего камнем пошел ко дну. Однако инстинкт и привычка к водной среде помогли мне правильно сориентироваться, и я, отчаянно заработав руками и ногами, снова выплыл на поверхность. Задыхаясь, отфыркиваясь и жадно хватая ртом воздух, я высунул голову над водой и неожиданно получил сильный удар по затылку. Я взмахнул руками и схватился за солидный обломок доски, которой и был обязан предательской затрещиной; но тут огоньки заплясали у меня перед глазами, вода запела в ушах, и все погрузилось во мрак.