7.13. «Изобретение» империи как единого пространства рационализации и модернизации

Параллельно борьбе с «иноземцами» и «инородцами» в 1740-х годах развивался и другой подход к «освоению империи». Первоначально стихийный и, вероятно, неосознанный, постепенно он кристаллизовался в сознательную и успешную политику. Речь идет об «изобретении» империи как нового единого пространства — в отличие от попыток втиснуть империю в рамки той или иной местной архаической традиции. Причем в данном случае речь буквально шла об изобретении: изобретении нового общего языка, новой общей культуры и истории. В сочетании с формированием единого экономического пространства, унификацией системы управления и законодательства, этот процесс привел к тому, что структурная ситуация империи как системы «поиска общего знаменателя» (пугающая своей неопределенностью и чуждостью) обрела наглядные признаки единой «страны». Это не значит, что империя перестала быть внешней и даже враждебной силой для многих ее жителей, утратила свою функцию проявлять и подчеркивать неравенство. (Строго говоря, именно современное государство претворяет имперскую структуру неравенства в конкретную политику господства и дискриминации.) Просто в создании нового имперского пространства принимали участие разные группы, представлявшие различные местные традиции, и изначально никто не мог претендовать на монопольное «обладание империей».

Так, при Петре I официальное название Московского царства — «Российское государство» — трансформируется в самоназвание страны. Предикат (прилагательное «российское») становится самодостаточным субъектом (существительным «Россия»). Люди начинают называть страну Россией, что подразумевает всю территорию под властью императора, а не только московские земли. Это связано, прежде всего, с новым пониманием слова «государство», которое, как уже говорилось, прежде означало «владение». Камералистская революция Петра I привела к распространению современного понимания государства как самостоятельного феномена, не сводящегося к власти монарха или границам исторической «земли». Написанные в 1666?1667 гг. записки бежавшего в Швецию дипломата Григория Котошихина (наиболее известный из немногочисленных политических текстов XVII в. на русском языке) еще упоминают исключительно «Московское государство» и «Московское царство» (подчас оба варианта в одном предложении). Язык не позволял назвать свою страну «Московией», а жителей «московитами» — так могли говорить только иностранцы, к тому же, с враждебным политическим подтекстом, поскольку Великое княжество Московское было лишь частью владений (государства) царя. Но спустя несколько десятилетий Петр I уже свободно называет страну Россией — без указания на правителя или историческую землю, подчинившую себе соседние территории («Московское царство»). Например, в июле 1711 г. он рассуждает в письме о «пользе России». В трактате 1722 г. «О правде воли монаршей» главный идеолог Российской империи, киевлянин Феофан Прокопович легко роняет: «у нас в России…» — и тут же добавляет «в царствующем Санктпитербурхе» (буквальная калька прежнего «Московского царства»), чтобы уточнить для читателя новаторское употребление нового названия страны. Что еще важнее, одновременно появляется совершенное новшество — выражение «россиянин». Например, в стихотворении на смерть Петра в 1725 г. Антиох Кантемир не только пишет о «России цветущей», но упоминает и ее жителей-«россиян». В официальных документах этот неологизм появляется еще раньше: текст ратификации мирного договора с Османской державой 1712 г. уделяет особое внимание «российскому государству и россиянам». Причем речь идет именно об универсальной категории принадлежности империи, одинаково свойственной «как руским, так и казакам, которые пребывают в подданстве у его царского величества». Допускается, что казаки могут быть как среди «россиян», так и «в стороне блистательной Порты».

Концепция «россиян» уже сама по себе была революционной, поскольку определяла население исключительно по названию нового — имперского и камералистского — государства, абстрагируясь от традиционных ключевых характеристик «племени», «земли» и религии. Распространение представлений о реальности существования единого общеимперского населения поставило в 1730-х годах вопрос о «российском языке» — новом и едином языке «россиян», отличном как от «руського» языка ВКЛ и украинских земель, так и от «руского» языка северо-восточных княжеств Р?ськой земли и ВКМ. В 1735 г. Василий Тредиаковский (1703?1769) опубликовал «Новый и краткий способ к сложению стихов Российских». В 1739 г. многие положения филологического трактата Тредиаковского оспорил Михаил Ломоносов (1711?1765) в «Письме о правилах российского стихотворства». Не вдаваясь в суть их полемики, которая имела колоссальное значение для выработки современных норм стихосложения, необходимо отметить, что оба они рассуждали о «российском» языке — создавая его фактически заново. В 1755 г. этот процесс формирования нового панимперского языка увенчался изданием «Российской грамматики» Ломоносова. Новый литературный «российский» язык был в равной степени далек от существовавших местных восточнославянских языков (или одинаково близок им). Ломоносов создавал грамматику российского языка именно как языка имперского, не отменяющего местное своеобразие, но служащего посредником и инструментом «приведения к общему знаменателю» этих местных традиций. Определяя критерии новой грамматики, он писал:

В правописании наблюдать надлежит, 1) чтобы оно служило к удобному чтению каждому знающему российской грамоте, 2) чтобы не отходило далече от главных российских диалектов, которые суть три: московский, северный, украинский, 3) чтобы не удалялось много от чистого выговору…

Отдавая предпочтение выученному им в юности «московскому диалекту» (родным для Ломоносова был северный поморский «говор», который отличался от московского даже сильнее, чем руський (украинский) язык), Ломоносов подчеркивал, что российский письменный язык не может основываться на этом диалекте, иначе «должно большую часть России говорить и читать снова переучить насильно». В то же время, он обосновывал необходимость сохранения в алфавите буквы ? (избыточной в московском диалекте) тем, что ее исключение

Малороссиянам, которые в просторечии Е от ? явственно различают, будет против свойства природного их наречия.

Фигура Ломоносова вообще воплощает собой создание нового универсального имперского (российского) субъекта из представителя одной из местных культурных традиций. Он родился в поморской деревне в Архангельской губернии и в возрасте 19 лет в декабре 1730 г. — спустя полгода после коронации Анны Иоанновны — отправился в Москву учиться. К этому времени основой его культурного кругозора («вратами учености» по его определению) являлись три главные книги: грамматика церковнославянского языка руського церковного деятеля и просветителя Мелетия Смотрицкого, впервые опубликованная в 1618?1619 гг. в ВКЛ; «Стихотворная Псалтырь» (перевод библейских псалмов) Симеона Полоцкого — выпускника Киево-Могилянской коллегии и Виленской иезуитской академии, первая поэтическая книга, напечатанная в Москве в 1680 г.; а также «Арифметика» (учебник по математике 1703 г.) Леонтия Магницкого, крестьянина из-под Твери, самостоятельно освоившего математику. После обучения в Москве и немецких университетах Ломоносов закладывает основы нового «российского» канона просвещения: новую теорию стиха и новую грамматику, основы современного естествознания на «российском» языке, а также новую «российскую» историю.

Главный исторический труд Ломоносова «Древняя российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава первого или до 1054 года» вышел уже после его смерти. Однако при жизни у него было много поводов публично высказать свое мнение о «российской» истории, главным образом в полемике с официальным историографом Российской империи, академиком Герхардом Миллером (1705?1783). В 1749 г. Миллер произнес речь на торжественном заседании Императорской Академии Наук и художеств в Санкт-Петербурге «Происхождение народа и имени российского». В этой речи Миллер, в полном соответствии с летописными сведениями, изложил версию о варяжском происхождении политической организации, «народа и имени российского». При этом варягов он идентифицировал со шведами, главным стратегическим противником Российской империи в первой половине XVIII века (последняя война со Швецией завершилась лишь несколькими годами ранее, в 1743 г.). Ломоносов обрушился на Миллера с исторической критикой и политическими обвинениями, что стало началом спора «норманистов и антинорманистов» (сторонников и противников признания роли «норманнов») в историографии. Традиционно считается, что Ломоносов защищал «русское национальное сознание», уязвленное предположением о неспособности древних славян к самостоятельной государственности. Однако важно помнить, что писал он не «русскую», а «российскую» историю, то есть историю имперскую, а не «национальную». Образцом для Ломоносова служила история Древнего Рима, о чем он объявил в первых же строках своего труда:

Сие уравнение [России и Рима] предлагаю по причине некоторого общего подобия в порядке деяний российских с римскими, где нахожу владение первых королей, соответствующее числом лет и государей самодержавству первых самовластных великих князей российских; гражданское в Риме правление подобно разделению нашему на разные княжения и на вольные городы, некоторым образом гражданскую власть составляющему; потом единоначальство кесарей представляю согласным самодержавству государей московских.

В трактовке Миллера Ломоносова возмущало не само предположение о неславянском происхождении первых князей в Новгороде и Киеве, а тезис о заимствовании «государственности». Его собственная версия полностью отвергала всякую идею о русской «чистоте крови»: он считал основой «российского народа» соединение славянских и чудских (финно-угорских) племен, издревле проживавших на этой территории. Предками финнов Ломоносов считал скифов, предками славян — сарматов, заимствуя «сарматизм» польских историков (теорию еще XV века, согласно которой вольнолюбивые ираноязычные кочевники древности являлись предками сословия шляхты). Племенное («этническое» или «национальное») единство совершенно не интересовало Ломоносова, но историческому народу, способному на создание империи, полагалось самому быть творцом своей политической организации. Следуя римским образцам, Ломоносов не смог удержаться от соблазна вывести первых «русских» князей от римских императоров:

Из вышеписанных видно, что многие римляне преселились к россам на варяжские береги. Из них, по великой вероятности, были сродники коего-нибудь римского кесаря, которые все общим именем Августы, сиречь величественные или самодержцы, назывались. Таким образом, Рурик мог быть коего-нибудь Августа, сиречь римского императора, сродник. Вероятности отрещись не могу; достоверности не вижу.

Однако главным в его системе российской истории была не мифологическая генеалогия первой правящей династии, а сам взгляд на прошлое России как имперскую историю местного многоплеменного населения, которое смогло совместными усилиями создать великую общую державу.

С некоторым отставанием происходило институциональное оформление нового имперского проекта. Окончательный отказ от попыток возродить архаический идеал «православного царства» и сворачивание антимусульманского «крестового похода» к середине 1750-х гг. ознаменовали резкий поворот в «политике империи» императрицы Елизаветы. Создается целая сеть учреждений, призванных сформировать содержание нового российского проекта: в 1755 г. в Москве открыта первая гимназия и университет, в 1757 г. — Академия художеств, в 1758 г. открывается гимназия в Казани, призванная обслуживать обширный регион бывшего Казанского дворца (Поволжья и Сибири). В 1754 г. была создана комиссия для составления нового свода законов, призванного заложить юридические основы новой Российской империи. В этом же году были отменены внутренние таможни и пошлины в пределах империи, в том числе и на границе с Малороссией. Империя становилась «своей» не через навязывание привычной версии чьей-то старины, но через творческое изобретение и развитие совершенно нового «российского проекта», открытого для участия более многочисленных категорий населения, чем предполагали существовавшие прежде режимы.

Процесс консолидации Российской империи предоставлял новые возможности тем, кто был готов к взаимодействию в рамках имперского пространства, и таил угрозу для тех, кто был заинтересован в сохранении обособленности и самобытности. Изначальная «ничейность» и «экстерриториальность» верховной имперской власти не означала политику толерантности или невмешательства в дела местных сообществ и культур. То, что посредством государства навязывалась более универсалистская имперская, а не, скажем, более узкая русско-православная («московитская») политическая культура, не отменяло сам факт вмешательства и навязывания определенных норм. В 1750-х гг., когда контуры нового понимания империи только начинали обретать отчетливость, трудно было сказать, насколько настойчиво будут навязываться имперские нормы и будет ли империя как система «нахождения общего знаменателя» одинаково благожелательной (или чуждой) ко всем, кто оказался в сфере ее влияния.

Как бы то ни было, фундаментальной особенностью возобладавшего курса стал принципиальный модернизм проекта Российской империи (которую после французской революции 1789 г. станет принято причислять к «старому режиму»). Какие бы жестокие, несправедливые, реакционные меры ни принимались правителями Российской империи, само осознанное стремление воплотить в политическом режиме механизм «общего знаменателя» для разнородного подвластного пространства превращало империю в футуристический проект реализации лучшего будущего. Открытое или тайное признание неудовлетворенности существующим положением вещей и постоянный реформизм властей с самого начала стали неотъемлемой частью имперского проекта как поиска сохранения неустойчивого равновесия в меняющемся мире. Последовательный реформизм и принципиальная нацеленность на рациональное решение проблем сами по себе не могут являться историческим оправданием имперской экспансии и господства, однако они позволяют понять природу увлеченности российской имперской элиты модерным знанием, которое к середине XVIII в. начинает называться в разных европейских языках «Просвещением». На индивидуальном уровне это увлечение могло быть данью моде, слепым или поверхностным подражанием, но в целом только на языке Просвещения можно было сформулировать стихийно складывающийся со времен Петра I проект Российской империи как режима, принципиально отличающегося от «пороховых империй» Московского царства, Речи Посполитой или Османской державы. Необходимы были общие и достаточно сложные теоретические понятия, чтобы описать политический режим, который был направлен не на сохранение status quo — власти династии, господства религии, эксплуатации провинций — но стремился установить некие новые, небывалые еще принципы (пусть даже имея конечной целью поддержание того самого status quo).