Идейный лидер в безыдейной деревне

Лидерами большинства крестьянских и практически всех зеленых восстаний и выступлений на территории Тверской губернии в 1918–1919 годах становились бывшие младшие офицеры. Как правило, источники не позволяют сформировать сколько-нибудь полное представление об идеологии восставших и их отношении к советской власти в целом, а не ее отдельным мероприятиям типа призыва в армию, сбора продразверстки и т. д. Насколько можно судить, они практически не отличались от повседневных взглядов крестьянства на политику большевиков в отношении деревни. Кроме того, поскольку в подавляющем большинстве случаев после подавления восстаний и выступлений задержать их лидеров не удавалось, крайне мало известно и о личностях предводителей повстанцев. Тем не менее можно с уверенностью утверждать, что практически никто из них идейным противником советской власти не был, что повстанческая идеология формировалась за короткий период (от нескольких дней до двух-трех месяцев) и отличалась крайней ограниченностью, лозунговостью («Долой войну», «Бей коммунистов» и т. д.).

Тем любопытнее фигура Василия Даниловича Калявина-Вещего, организатора антисоветской группы в Мартыновской волости Краснохолмского уезда, которая в период зеленых восстаний в Тверской губернии (середина июня – середина июля 1919 года) по своей активности и формам протеста занимала промежуточное положение между собственно зеленым движением, крестьянским повстанчеством 1918 года и будущим политическим бандитизмом, который развернется в губернии в 1921–1922 годах. В архиве управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Тверской области сохранилось следственное дело, в составе которого имеются уникальные источники – дневники В. Д. Калявина-Вещего, черновики его воззваний к крестьянам и письма в органы власти, а также типичные для таких дел протоколы допросов обвиняемых и свидетелей, обвинительные заключения, информация агентов ЧК и т. д.[340] Сведения других источников о событиях, связанных с этой группой, крайне скудны, но в некоторых случаях дают важную дополнительную информацию.

Состав дела позволяет проследить формирование антисоветской идеологии у человека, задолго до революции воспринявшего социалистические взгляды и даже какое-то время поддерживавшего большевиков. С учетом того, что в некоторых восстаниях в Тверской губернии их лидерами становились люди с аналогичной биографией, а иногда даже бывшие члены РКП(б), представляется крайне важным проследить эволюцию таких взглядов даже на единичном примере. Кроме того, исследование позволяет понять отношение деревни к таким «идейным» людям, выяснить, насколько важна была антисоветская идеологическая составляющая как для крестьянства в целом, так и для участников повстанческого движения.

Во всех документах следствия и в сообщениях уездной и губернской печати Калявин-Вещий фигурирует как организатор зеленых банд, и даже восстания зеленых в Весьегонском уезде, к которому он не имел никакого отношения.

Выходец из семьи крестьян-середняков, Василий Данилович Калявин (в 1919 году ему было 37 лет), как и многие его земляки, был отходником, работал на заводах Петрограда. Образование – земская школа. К моменту событий 1918–1920 годов у него была изба, двор, две коровы, и при этом жена и четверо детей (старшей дочери было всего 10 лет) – даже середняком его считать трудно.

В 1905 году Калявин принимал участие в революционных событиях в столице. Между революциями он начал писать в петербургских газетах «Русь», «Молния», «Обрыв». В 1911 году появился псевдоним Вещий.

В его биографии есть эпизод, который позволил большевикам записать Василия Даниловича в ярые враги советской власти: в 1907–1908 годах он служил в полиции урядником в Антоновской волости Весьегонского уезда, всего чуть менее 14 месяцев. После этого был писарем у волостного старшины в родной Мартыновской волости (до 1918 года Весьегонский, после – Краснохолмский уезд). В начале 1917 года снова жил в Петрограде[341].

В дни Февральской революции он в гуще событий – распространял прокламации, искал полицейских, стрелявших в народ с чердаков, был арестован за агитационные выступления перед казаками. В период между революциями некоторое время симпатизировал большевикам, участвовал в сборе денег для взятия арестованных членов партии на поруки. Насколько можно судить, он пробовал служить новой власти, но очень быстро в ней разочаровался и уехал домой, прихватив с собой револьвер, четыре винтовки и несколько сот патронов[342]. Причина разочарования, по его признанию, – то, что к власти пришли не идейные люди, а ищущие собственную выгоду.

Но и в родном селе он столкнулся с тем же, что в столице, – деревенские большевики проводили повальные обыски и изъятия без описей, разворовывали конфискованное. После того как Калявин стал возражать против этих бесчинств новой власти, он был объявлен ее врагом, и его дом тоже подвергся обыску-разграблению[343].

В июне 1918 года в Мартыновской волости проходило собрание по продовольственному вопросу, руководили которым братья Калявины. Благодаря их агитации крестьяне высказались за свободу торговли и за отмену продовольственного налога. Мотивация была типичной для лета 1918 года: уезд для волости ничего не делает, никакой помощи мы не получаем, а куда идет налог – неизвестно[344].

12—13 июня в соседней Чамеровской волости Весьегонского уезда произошло одно из самых крупных и известных крестьянских восстаний в Тверской губернии. Его участники во время наступления чекистских отрядов попросили помощи от Мартыновской волости, и группа жителей вышла к ним, но к тому времени восстание уже было подавлено. Очевидно, что брат Калявина, Александр Данилович, был одним из предводителей этой группы. Его задержал отряд Весьегонской УЧК. Дважды он пытался бежать из арестного дома и после второй попытки был расстрелян[345].

Очевидно, каким-то образом принимал участие в событиях и Василий Данилович, поскольку вскоре после чамеровского восстания, 2 июля 1918 года, его пришли арестовывать. Он бежал из волости в Петроград и больше в свой дом никогда не возвращался. В октябре 1918 года из-за голода он приезжает в Мартыново, рассчитывая, что про него тут забыли, живет у знакомых. Тогда же, во время повальных обысков осенью 1918 года, у его семьи отобрали немало вещей, в том числе ткань для одежды детям, о чем он неоднократно упоминал в обращениях в органы власти. Именно эти события окончательно убедили его в «несправедливости» коммунистов[346].

В итоге в январе 1919 года он опять уезжает в Петроград, но в местный совет поступило обращение из Мартынова о нем как о контрреволюционере, и Калявину пришлось уже в марте вернуться на родину. В этот период началась его антисоветская деятельность – возмущенный обысками, он изготавливал и развешивал прокламации с протестами против действий большевиков. Впрочем, и ранее он раздавал знакомым оппозиционные газеты, писал из Петрограда письма с критикой большевиков. Но когда вокруг него начинает собираться группа, выяснилось, что никаких политических мотивов выступать против власти, кроме как у Калявина, ни у кого нет. Более того, в конце июня, испытывая нужду, ее участники решили достать деньги и оружие в Судковском волисполкоме в Ярославской губернии, банально его ограбив.

7 июля там были захвачены шапирограф и бумага, револьвер, деньги в размере 97 тысяч рублей, из которых Калявин по 10 тысяч раздал сообщникам, остальное оставил себе[347].

8 период между захватами Судковского и Мартыновского волисполкомов Калявин печатал и распространял антисоветские прокламации. Тогда же от членов группы неоднократно звучали угрозы в адрес советских служащих, а по волостному милиционеру даже стреляли. Также они распространяли слухи о том, что белые армии находятся уже под Москвой и Бологом и конец большевиков близок.

Вечером 16 июля 1919 года группа захватила Мартыновский волисполком, где был вывешен плакат «Долой советы, да здравствует Учредительное собрание!». Но уже 16-го и 17-го числа в волость вошли отряды Весьегонского военкомата и губернской милиции, были убиты участники группы Н. Митюшов и И. Павлов, некий Николаев (упоминается только в одном источнике), Калявин ранен в ногу, причем пуля задела кость[348]. Десять дней он отлеживался в лесу, ему делали перевязки и носили еду сестра Мария, жена Полина и любовница Любовь Бурилова. Через некоторое время, в августе, он уехал в Петроград, где несколько месяцев лежал в больнице, даже была угроза ампутации ноги[349].

По данным следствия, всего в налетах на исполкомы участвовало семь человек: В. Калявин-Вещий, П. Ступкин, П. Кундышев, Н. Митюшов, И. Павлов (Бородавка), А. Педенкин, И. Бурилов[350]. Только трое из них были дезертирами, но никакой организации зеленых в Мартыновской волости, в отличие от десятков других в Тверской губернии, не было, и даже в нападениях на исполкомы участвовало четыре-пять человек. Нет никаких подтверждений тому, что захваченный шапирограф использовался после событий июля 1919 года для изготовления антисоветских воззваний. Сам Калявин заявлял в обращениях в органы власти и на следствии, что после июля 1919 года агитацией не занимался.

Осенью 1919 года он жил в Петрограде, получал известия из Мартынова, в частности знал, что его родственники арестованы как заложники.

9 февраля 1920 года ГубЧК получает донос, что Калявин находится в Мартыновской волости, и сюда направляются агенты. Выйти на его след они долго не могли, ссылаясь на то, что у него много сообщников, а жители запуганы – хотя до апреля его здесь просто не было. Чекисты даже подозревали, что информацию об их действиях сообщают Калявину прямо из волостного исполкома, но предположения эти безосновательны. Агенты считали Калявина причастным к ряду поджогов, в частности народного дома, а также попытке организации дезертиров, которых зимой 1920 года было достаточно. Сам он отрицал свое участие в этих событиях[351].

После возвращения из Петрограда (не ранее середины апреля 1920 года) Калявин скрывался в лесах Мартыновской волости, но даже здесь его не могли найти – землянка была хорошо замаскирована, на люке посажена ель. Главным образом он прятался в доме семьи Крыловых, где даже сделал тайный ход, благодаря которому однажды спасся от облавы.

В целом о его возвращении знали многие, он даже появлялся на вечеринках, ходил на исповедь в монастырь «Камень» в Весьегонском уезде. Жил за счет того, что просил в деревнях еду, обычно крестьяне давали ему хлеб и молоко, иногда яйца, денег с него не брали.

6 мая 1920 года на гулянье арестовали П. Кундышева, он был отправлен в Красный Холм. 17 июня 1920 года задержали П. Ступкина[352]. Оба они использовали в качестве укрытия, как и Калявин, помещения кирпичного завода неподалеку от села, изредка встречались там. Со Ступкиным Калявин даже обсуждал возможность пробраться к белогвардейцам. Но после ареста оба ближайших сподвижника Калявина заявляли, что стали врагами советской власти по его вине и что инициатором захвата исполкомов был только он.

С 9 мая было установлено наблюдение за домом Калявина, хотя он не появлялся там около двух лет, началась подготовка к новым повальным обыскам и арестам заложников[353].

17 мая у чекистов был реальный шанс задержать Калявина – на крыльцо клуба в Мартыново подбросили записку о том, что он скрывается у Крыловых в деревне Дулово. Ее написала сестра Любови Буриловой, которая решила выдать любовника властям. Но для задержания, которое пытались провести в час ночи, собралось всего пять человек. Несмотря на открытый огонь, Калявину удалось скрыться в лесу[354]. Сам он утверждал, что семь раз уходил от погони.

В доме обнаружили потайной ход и вещи Калявина, в том числе дневник, из-за чего были задержаны многие из тех, кто оказывал ему помощь. Интересно, что все Крыловы отрицали, что знали о пребывании Калявина в их доме, хотя на самом деле он даже встречался у них с женой и любовницей.

После этого события у него усиливается депрессия, появляются мысли о самоубийстве. К тому же из-за арестов и нахождения в волости агентов ЧК, повальных обысков по всем деревням многие крестьяне, даже знакомые, перестали давать ему продукты, советовали уезжать[355].

В начале июня начались массовые обыски и аресты – задержали одиннадцать человек, родственников и близких знакомых Калявина (все они были освобождены после того, как он сдался властям)[356]. Уже 1 июня он отправил заявление в Краснохолмскую следственную комиссию со словами о том, что раскаивается в содеянном, просит простить его, обязуется в дальнейшем поступать по указаниям власти и готов сдаться под честное слово о том, что ему будут сохранены жизнь и свобода[357].

В волость выехали судья Краснохолмского суда Талызин и член коллегии правозащитников Мартынов, за их подписями были расклеены объявления о том, что власть гарантирует Калявину жизнь и свободу в случае добровольной сдачи.

16 июня он явился в Мартыновский волисполком, причем сначала не хотел сдавать оружие, но потом согласился. После нескольких дней пребывания в Краснохолмском арестном доме губревтрибунал затребовал перевести его в Тверь[358].

Но 21 июня 1920 года, при выезде на место, где, по словам Калявина, хранилось оружие, он попытался бежать и был убит – в него попало четыре пули. Тело увезли в Красный Холм, где, вероятно, и захоронили. Понимая, что его не отпустят, он решил таким образом свести счеты с жизнью[359].

18 декабря 1920 года были осуждены к различным срокам заключения П. Ступкин, П. Кундышев, родственники и знакомые Калявина, помогавшие ему. Все они вышли на свободу в начале 20-х, даже П. Ступкин, осужденный к расстрелу с заменой на 10 лет заключения, был освобожден в 1923 году[360].

Идеологию, приверженцем которой был Калявин, можно охарактеризовать как примитивный книжный, отчасти христианский социализм. Насколько позволяют судить источники, первоначальные представления о социалистических идеях он получил из популярных подпольных брошюр и прессы еще в период первой русской революции, а затем постоянно подпитывался ими во время работы в столице. Активно читал газеты и после революции – в дневнике есть упоминания работ Ленина и Троцкого. Отсюда и представления об идеальной «справедливой» власти, о том, что она должна помогать бедным и вести ко всеобщему равенству.

Основными претензиями к местным советам было то, что они ничего не делают для населения (впервые такое заявление упоминается в источниках в июне 1918 года – выступление на волостном собрании), а также грабеж обеспеченных крестьян, якобы в пользу бедных, которые ничего не получают, а коммунисты присваивают реквизированное.

Калявин осуждает советскую власть за грабеж крестьян, но под влиянием жизненных обстоятельств решается на ограбление волисполкомов – нужно было «добыть денег». Таким образом, можно предполагать, что в его представлении лозунг «грабь награбленное» уживался с уверенностью в том, что власть так поступать не должна. Он неоднократно подчеркивал, что выступает не против власти, а против тирании, насилия, грабежей и произвола. Он считал себя идейным борцом: «Я борюсь идейно, и со смертью моей не умрет моя идея», заявлял, что готов пострадать за убеждения, в письмах любовнице писал о том, что славно, что она сидела в тюрьме за политику, позора в этом нет[361].

Во взглядах Калявина большое место занимали вопросы нравственности, «правильной» власти. «Всякая власть, которая желает, чтобы под управлением ее народ не стенал и не проклинал ее, а благоденствовал и благословлял (ее), тем более власть народа, должна стремиться к тому, чтобы среди народа, вверившего ей управление над собою, процветал мир, благоденствие и развивалась промышленность»[362] – таких заявлений в его дневниках и письмах в органы власти немало. Он был возмущен не тем, что его объявили вне закона, а что тем самым поставили на одну доску с «подлым, безнравственным преступником». Интересно, что изначально в своих письмах в органы власти Калявин отвергал участие в нападениях на волисполкомы и то, что присвоил деньги. Также он отрицал, что стрелял по коммунистам, в чем позже признался на допросах. Но в то же время в дневнике писал, что не хочет и не может мстить, не будет пачкать руки в крови[363].

Уже в 1918 году он стал крайне негативно относиться к партийцам, заявляя, что лучше быть полицейским, чем современным большевиком. Больше всего возмущали его грабежи, то, что коммунисты берут награбленное себе, а сами хранят золото и царские деньги, что они не «идейные». «Вот коммуна – бери чужое, свое не отдавай». «Идея вся выворочена наизнанку. Все должны сказать – долой тиранов. Люди, называющие себя коммунистами, высококультурными и цивилизованными, – это вандалы XX века, дикари». Пишет он и о том, что многие коммунисты скрывают темное прошлое. Отсюда понятное заявление: «Считаю для себя позором быть у власти и служить ей». В письмах жене он просит оберегать детей от дурного влияния, не записываться в коммунисты[364].

Власть он считал еврейской, причем эти обвинения звучали только в адрес руководства партии, на местный уровень никак не экстраполировались. Возмущался гонениями на православие, распространял слухи о переезде синагог в лучшие дома Петрограда. «Жиды хотят завоевать мир и повелевать народами» – он разделял это распространенное в годы революции убеждение[365].

В единственном сохранившемся черновике листовки к крестьянам[366] Калявин основной акцент делает на братоубийственной войне, на том, что белые – такие же труженики, которые не хотят признавать власть тиранов, воров и убийц. То есть реальную ситуацию он не знал и заменял ее собственными представлениями, основанными на примитивном социализме. В листовке он пытается объяснить, что все жители Советской России обречены на смерть от голода, потому что у них отбирают плоды их трудов. В обращении в исполком в августе 1919 года писал, что от этой власти ничего хорошего нет, что большинством народа она не признается, держится благодаря силе, что это власть не социалистов, а грабителей. Но настанет пора, и падет произвол – такие заявления говорят о том, что ему были близки даже народнические настроения.

Листовки, распространявшиеся накануне захвата исполкома, не сохранились, по свидетельским показаниям, они были более жесткими – с призывами к свержению советской власти, с угрозами репрессий по отношению к советским работникам и коммунистам[367]. Любопытно, что плакат с призывом к созыву Учредительного собрания, вывешенный в захваченном здании Мартыновского волисполкома, – единственный документ (упоминания о нем содержатся в нескольких свидетельских показаниях), который может говорить о некоторых изменениях во взглядах Калявина в пользу широкого народовластия, поскольку нигде более тема Хозяина земли Русской в его записях не звучит.

После того как стало ясно, что никто из земляков его поддерживать не будет, что распространить идеи «правильного» социализма не получается, Калявин частично разочаровывается в своих взглядах, при встречах со знакомыми советскими служащими просит исхлопотать для него амнистию.

Можно говорить о том, что в конце весны 1920 года он искренне раскаялся в своих поступках, был готов внешне подчиниться власти. Обвиняет в происшедшем он уже себя: «Что мне было надо, меня бы не обобрали, я бедный» и т. д. В дневнике звучат претензии к обществу: «Я их защищал, а от них – никакой поддержки»[368]. Притом что помощь он получал, но, очевидно, ждал большего – не материальной, а идейной поддержки и т. д. И здесь же звучат обвинения в адрес земляков: не слышал ни одного сочувственного слова, не говоря о материальной поддержке, – опять же получал это, но, очевидно, рассчитывал на большее.

В мае 1920 года в обращении в Краснохолмскую следственную комиссию он уже заявляет, что его очернили перед властью, что весь вред от него – только в том, что он любит свободу и не дал себя арестовать. «Я добыл свободу в 1917 году и не собираюсь ее отдавать» – тем самым он заявляет, что является большим социалистом, чем те, кто находится у власти. Отвращение к ним становится главным, он пишет:

«Когда после перехода власти 25-го октября 1917 г. когда народ взял власть в свои руки и мои товарищи стали комиссарами… и стали с презрением смотреть на своих бывших товарищей рабочих… во мне произошел переворот в другую сторону. (…) Я убедился, что это не единичные факты, а почти сплошь. (…) значит и власть пополнили люди не идеи, а карьеры»[369].

Его идеалистическое социалистическое мышление проявлялось и в убежденности в том, что преследуют его в первую очередь за свободу слова. А поскольку он отказался от агитации и не намерен никому мстить, то искренне не понимал, почему его не оставят в покое. По сути, Калявин не считал себя виновным и, поскольку не видел за собой преступления, не был согласен и с тем, что должен понести наказание.

Его заявление о готовности сдаться при гарантии жизни и свободы, готовности поступать по указанию власти – это согласие спрятать убеждения и быть «как все», то есть полный отказ от идейной борьбы, которую ранее он считал смыслом своей жизни. При этом в последних обращениях звучит совершенно неожиданный посыл: «Я помогаю власти, поскольку указываю на нарушения, на незаконные действия коммунистов, а меня за это еще и преследуют». Теперь именно этот момент он объявляет причиной своего возмущения и выступлений. Более того, в обращениях в органы власти он тщательно перечисляет фамилии «неправильных» коммунистов. Здесь, несмотря на кардинальную ломку прежней жизни, проявляет себя архетип массового сознания российского крестьянства: власть наверху обязательно разберется в тех нарушениях, которые творятся на местах.

Интересно, что Калявин, даже в период, когда укрывался в лесах, был включен в традиционную систему распространения информации в виде слухов – о победах белых, о том, что их армии стоят под Москвой и Бологом. В то же время источниками не зафиксировано с его стороны распространение популярных во время зеленых восстаний слухов о том, что поднялась вся Волга и что на стороне восставших – мощная армия и организация. Зато в некоторых местах своего дневника он поднимается до общих рассуждений о гибельной роли большевизма в истории России, о его опасности для всего мира[370].

Необходимо отметить, что Калявин был глубоко религиозным человеком – в его дневнике постоянно встречаются ссылки на Библию, он обращает внимание на знамения, в тяжелый период ходил на исповедь в монастырь «Камень» в Весьегонском уезде. И даже от мысли о самоубийстве он отказался из-за убежденности в том, что Бог его создал не для этого. Можно предполагать, что рассматривал он свою борьбу и как некую миссию. И сдаться решил в том числе и будучи убежденным, что Бог не даст погибнуть. Встречаются в его дневнике и чисто христианские утверждения – в терпении есть награда, нельзя мстить, некоторые письма жене заканчиваются фразой «Пусть будет вам всем защитой Бог»[371].

Таким образом, можно утверждать, что книжный социализм был тверской деревне чужд, его носители, даже из числа земляков, не могли становиться признанными и уважаемыми лидерами повстанческого движения. Для этого куда большее значение имел военный опыт – как боевой, так и организационный, что подтвердили восстания тверских зеленых. Для человека, вооруженного только идеями «чистого» социализма, попытка взять в руки оружие и организовать антисоветское движение была бесплодной. Опыт Калявина-Вещего говорит о бессмысленности перенесения методов городской агитационной работы в деревню, отличающуюся исключительно конкретно-предметным мышлением.