О сентябрьской войне 1939 года

Зимой 1939–1940 гг. германское военное правительство вероятно могло бы даже сохранить Великую Германию Гитлера в границах 1938 года.

Война, которую Гитлер начал против Польши 1 сентября 1939 года, не была Второй мировой войной. Она началась лишь в декабре 1941 года с вступлением в войну Америки. Германо–польская война, несмотря на неохотное объявление войны Германии со стороны Англии и Франции 3 сентября, вовсе не была ещё европейской войной. Она началась пожалуй что 10 мая 1940 года с начала Гитлером военных действий на Западе и с назначения Черчилля британским премьер–министром. И наконец, война Гитлера против Польши, хотя и начатая им по своей воле, вовсе не была войной, которую он собственно желал, хотел и планировал. Такой войной была война против России, в которой Польша изначально должна была быть союзником, а не врагом. Эти три тезиса следует здесь кратко рассмотреть.

Для Второй мировой войны германо–польская война 1939 года была лишь прелюдией, ничем не отличающейся от итальяно–абиссинской войны 1935 года, испанской гражданской войны 1936 или японско–китайской войны 1937 года. Вторая мировая война ведь не была неожиданным взрывом, как Первая. В 1914 году в течение нескольких дней взорвалась европейская система государств и союзов. В 1941 году различные, уже давно или недавно частично пылавшие, частично тлевшие в Азии, Африке и Европе костры войны в конце концов сомкнулись в один единственный пожар.

Вообще поступают неверно, когда Вторую мировую войну, как это часто происходит, рассматривают как продолжение или повторение Первой. Это возможно только из односторонней немецкой перспективы. Первая мировая война с 1914 до 1918 года была по сути своей европейской войной, которая заслужила наименование мировой войны лишь по той причине, что Европа 1914 года ещё была владеющим миром центром и потому европейская война автоматически захватывала ещё большую часть Земли. Вторая мировая война с 1941 до 1945 года была напротив настоящей мировой войной, с одинаково важными театрами военных действий в Европе, Азии и Африке — и возможно самыми важными в Атлантике и на Тихом океане.

В центре Первой мировой войны находилась Германия, которая вела европейскую войну на два фронта и проиграла её, причём на её территории ни разу не велись военные действия. В центре Второй мировой войны была Америка, которая вела глобальную войну на два фронта и выиграла её, причём её территория также не стала театром военных действий. (То, что Россия также стала или осталась победителем во Второй мировой войне, и не вынуждена была, как например Англия, вписаться после 1945 в американскую мировую систему, решилось лишь во время холодной войны, которая последовала за Второй мировой войной). Интересно при этом то, что только держава–победительница Америка в союзе с Англией с 1941 до 1945 года вела настоящую мировую войну, в которой театром военных действий был весь земной шар, в то время как из трёх проигравших войну держав Япония вела только азиатско–тихоокеанскую, Италия только средиземноморско–африканскую, а Германия только европейско–атлантическую войну. Правда, при этом Германия некоторое время поддерживала и соучаствовала в итальянской войне на Юге.

Как и всегда, обстоятельства созрели до Второй мировой войны лишь в течение 1941 года, и полноценной мировой войной она стала, как уже сказано, лишь в декабре того же года. В сентябре 1939 года Вторую мировую войну ещё совершенно нельзя было предвидеть. Два главных участника, Америка и Япония, вообще не имели никакого отношения к германо–польской сентябрьской войне, Россия была на стороне Германии, Италия после тщетных попыток остановить конфликт и послужить посредником отошла в сторону, и только Англия и Франция объявили 3?го сентября Германии войну из–за её нападения на Польшу. Однако это объявление войны было сначала лишь дипломатическим актом. Военные действия со стороны Запада не начинались; с военной точки зрения между Англией/Францией и Германией в 1939 году войны не было.

Можно ли в свете англо–французского объявления войны рассматривать сентябрь 1939 года как начало европейской войны? Существует выдающаяся книга венгерско–американского профессора Джона Лукаша «Последняя европейская война» [37], которая ставит этот вопрос и блестяще делает его понятным. (На немецком языке эта книга была издана в 1978 году в Штутгарте под вводящим в заблуждение названием «Лишение Европы власти» и привлекла слишком мало внимания). Лукаш также датирует начало Второй мировой войны лишь декабрём 1941 года. Он рассматривает военные кампании Гитлера против Польши в сентябре 1939 года, против Дании и Норвегии в апреле 1940, против Франции, Голландии, Бельгии и Люксембурга в мае и в июне 1940, против Югославии и Греции в апреле 1941 и против России с июня 1941 года, а также вступление Италии в войну в июне 1940 и непрерывное сопротивление Англии державам Оси как одну связную войну, которая началась в сентябре 1939 года и превратилась в декабре 1941 года во Вторую мировую войну — а именно как «последнюю европейскую войну», войну, которую Гитлер почти выиграл. Лукаш делает это убедительным посредством блестящего искусства повествования и аргументации, и по меньшей мере соглашаешься с ним в том, что всё, что происходило до декабря 1941, именно не было ещё Второй мировой войной, а не более как её подготавливало. Но можно ли поэтому воспринимать это как единый исторический процесс, как «европейскую войну» (не суть, последнюю или нет)? Это всё же представляется весьма сомнительным.

Можно ли было в сентябре 1939 года уже предвидеть, что произойдёт в 1940 и в 1941 года? Было ли это уже полностью спланировано заранее? Или же это по меньшей мере было заложено в сентябрьских событиях 1939 года как неизбежное последствие? Ни на один из этих вопросов нельзя будет так легко дать утвердительный ответ. Европейские нейтральные государства в Скандинавии, в Нидерландах и на Балканах все в сентябре 1939 года ещё со страхом и с надеждой стремились держаться в стороне от войны, да и Италия вела себя так же осенью 1939, не говоря уже о России, которая до последнего момента верила, что она с Гитлером договорилась.

А сам Гитлер? Знал ли он уже в 1939 году, что он будет предпринимать в 1940 и в 1941 гг.? Едва ли. Что он всегда замышлял, это было нападение на Россию, однако поздней осенью 1939 года это было отложено на неопределенной время, а окончательное решение об этом было принято лишь 18 декабря 1940 года. Норвегия с Данией в 1940 и Югославия с Грецией в 1941 гг. были импровизациями, одна как реакция на английские планы, другая — в ответ на поражения итальянцев. И в Африку Гитлер пошёл лишь для того, чтобы вызволить из неприятностей итальянцев, которые начали там в 1940 году свою собственную, весьма необдуманную войну.

На Европу Гитлер не нападал

Оккупация Голландии, Бельгии и Люксембурга была для Гитлера не самоцелью, а необходимым из стратегических соображений побочным продуктом военной кампании во Франции. В отличие от например наполеоновских войн в 1939 году не было ни большой европейской коалиции против Гитлера, ни составленного предварительно Гитлером плана по военному завоеванию Европы и её политическому преобразованию.

Отдельные, не связанные друг с другом и находившиеся далеко друг от друга, всегда прерывавшиеся длительным паузами гитлеровские военные кампании 1940 и 1941 гг. лишь с определённой натяжкой можно назвать единым процессом, европейской войной. Однако совершенно определённо нельзя сказать, что эта европейская война стала реальностью уже 1 сентября. Реальностью в этот день стала лишь германо–польская война, в которую Россия вступила 17 сентября, когда её исход уже был решён, на стороне Германии и с согласия Германии — снять, так сказать, сливки — подобно тому, как позже, в июне 1940 года, Италия вступила в германо–французскую войну. Кроме немцев, поляков и — немного, в последний момент — русских, в сентябре 1939 года не воевал никто.

Прежде всего также не воевали французы и англичане. Они не пришли Польше «на помощь всем, что было в их силах», как было обещано в объявлении Англией гарантий для Польши от 30 марта. Они объявили войну и затем стояли с ружьём «у ноги», хотя они в течение целого месяца сентября, пока почти весь германский вермахт сражался в Польше, имели на западном фронте подавляющее преимущество. В течение следующих семи месяцев на Западе в военном плане также ничего не произошло. Напротив, сразу же после объявления войны царило необъявленное перемирие, которое было нарушено лишь в мае 1940 года, и нарушено оно было вовсе не союзниками, а Гитлером.

Можно рассматривать английское и французское объявление войны 3 сентября в качестве начала войны между обеими западными державами и Германией только в совершенно формальном, международно–правовом и дипломатическом смысле. В действительности между объявлением войны и настоящим началом войны было полгода, если смотреть со стороны Англии и Франции — то это было менее начальная фаза войны, а гораздо более конечная фаза «умиротворения», которое ей предшествовало.

«Умиротворение», концепция тогдашнего английского премьер–министра Чемберлена, с именем которого это определение навсегда останется связанным, позже проклиналось за неприкрытое слабосильное уступничество перед требованиями и угрозами Гитлера. Однако не всё было так просто. «Умиротворение» было вполне самостоятельной, продуманной политической концепцией, которую Чемберлен противопоставил гитлеровской, частично чтобы её проверить, частично чтобы её остановить или отклонить. Целью Чемберлена было, как говорит название его концепции, «умиротворение» или «удовлетворение». Германия должна быть удовлетворена, Европа тем самым умиротворена. Средством для этого был ряд обусловленных предложений. Англия Чемберлена — и вслед за нею также и Франция — предлагали помочь Гитлеру в осуществлении тех его притязаний, которые были оправданы в соответствии с национально–политическими принципами, то есть в присоединении Австрии, Судетской области и также Данцига к Германскому Рейху — при соблюдении трёх условий: то, что он постоянно будет поступать в согласии с Англией и с Францией; что он не будет применять военного насилия; и то, что он тем самым удовлетворится. С выполнением обоих первых условий с самого начала не заладилось. Однако в марте 1939 года, с маршем на Прагу, Гитлер явно нарушил также и третье, решающее условие и подтвердил подозрения, что в действительности он преследует не национально–политические, а империалистические цели.

Если можно говорить о переломе англо–французской политики в отношении Гитлера, то он произошел скорее в марте, чем в сентябре 1939 года. По меньшей мере март 1939 принес перелом в настроениях в Лондоне и в Париже. Однако реально от политики умиротворения еще не отказались — не отказывались ещё в течение целого года. Что изменилось в марте, это были только её средства; а что изменилось в сентябре — это её адресат. До марта умиротворение велось преимущественно посредством предложений (единожды, в период судетского кризиса в сентябре 1938, правда уже смесью предложений и угроз); после марта 1939 угрозы были его главным средством. И до сентября 1939 года адресатом политики умиротворения был Гитлер; начиная с сентября 1939 это были германский генералитет и немецкая консервативная оппозиция. Оба изменения были связаны друг с другом.

В Англии и во Франции всегда существовала политическая школа, которая хотя и совпадала с целью политики умиротворения, однако применяемые средства считала неверными. Если желали настроить Гитлера на мирный лад, то требовались не мягкие, а жёсткие методы; следовало не предлагать ему вознаграждение за умеренность, а нужно было его убедить, что неумеренность означает войну. И примечательным образом у этой школы были свои представители не только в Англии и во Франции, но также и именно среди посланцев германской консервативно–военной оппозиции, которые появлялись в Лондоне летом 1938, затем снова летом 1939 года и призывали Англию к жесткой позиции по отношению к Гитлеру: только угроза начать войну, доказывали они, даст германским оппонентам Гитлера правдоподобный повод для военного государственного переворота и к свержению диктатора. В 1939 году они могли кроме того указать на то, что в сентябре 1938 года такой государственный переворот уже был подготовлен. Только уступки Чемберлена в Мюнхене всё испортили.

Англичане слушали всё это, конечно же, с определённым скепсисом. Подробная история дней, которые непосредственно предшествовали объявлению войны, говорит о том, что они, несмотря на урок Праги, всё ещё предпочли последнюю попытку умиротворения, если Гитлер удовлетворится Данцигом и свою войну против Польши отсрочит по меньшей мере столь надолго, чтобы сделать возможной конференцию по образцу Мюнхена. Но это он как раз и не сделал, и его война против Польши вынудила Чемберлена выбросить последнюю, отчаянную карту умиротворения: объявление войны — которое, однако, не означает ведения войны, а лишь должно было дать германскому генералитету условный знак для государственного переворота. Чемберлен совершенно отчётливо сделал это в своей речи 12 октября, в которой он отклонил мирные переговоры с Гитлером, однако недвусмысленно предложил их — несмотря на всё, что произошло в Польше в сентябре — «германскому правительству, слову которого можно доверять».

В действительности зимой 1939–1940 гг. в различных местах и на различных уровнях имели место мирные зондирования между представителями западных держав и германской оппозицией, и мысли о государственном перевороте поздней осенью 1939 года обдумывались даже обоими высшими германскими генералами сухопутных войс, Браухичем и Гальдером (не только, как годом ранее, отдельными руководителями армии, как Вицлебен). Однако, как известно, из этого ничего не вышло. Германская военная оппозиция зимой 1939–1940 гг. разочаровала англичан; и это объясняет, между прочим, то, что англичане в 1943 году, когда положение и без того стало совершенно другим, не хотели больше иметь дела с германской оппозицией, которая в том году ещё раз связывалась через Стокгольм. 20 июля 1944 года [38] опоздало на четыре с половиной года. Правильное время для этого было бы зимой 1939–1940 гг. Тогда успешный государственный переворот германского вермахта непременно окончил бы войну, прежде чем она бы в действительности началась на Западе, и консервативное военное правительство в Берлине, вероятно, смогло бы даже сохранить в неприкосновенности Великую Германию Гитлера в границах 1938 года. Потому что от цели политики умиротворения Англия объявлением войны вовсе ещё не отказалась. Это она сделала лишь с назначением Черчилля премьер–министром 10 мая 1940 года — в тот самый день 10 мая, в который Гитлер начал свою военную кампанию против Франции. Если рассматривать с исторической точки зрения, 10 мая 1940, а не 2 сентября 1939 года является для Франции и Англии истинной датой начала войны.

Польша и Гитлер: рука об руку

Что зато действительно началось 1 сентября 1939 года, была «только» война между Германией и Польшей; однако и эта война задаёт загадки. Ведь Германия и Польша с 1934 до 1939 года были лучшими друзьями. Можно даже сказать так: Польша маршала Пилсудского и его преемников была единственным настоящим другом, который был у Германии Гитлера в Европе в течение всех этих пяти лет. В отличие от Австрии и Чехословакии, Польша с момента заключения пакта о ненападении с Германией в январе 1934 года никогда не чувствовала угрозу от Гитлера; отношения были исключительно сердечными, и неоднократно Германия и Польша работали рука об руку — например в Данциге, где Польша не только терпела национал–социалистическое правительство, но именно ему благоприятствовала, и ещё в 1938 году при разделе Чехословакии, при котором и Польша отхватила кусок добычи. Так почему вдруг война?

Внешне речь шла о Данциге, чьего официального присоединения к Германии требовал Гитлер, а Польша отказывала. Однако германо–польская война не была «войной за Данциг», что можно усмотреть уже из того, что Гитлер войну против Польши с самого начала замышлял как войну на уничтожение. «Я разгромлю Польшу без предупреждения, так что после этого от неё следа не останется», — доверительно сообщил он уже 11 августа, за три недели до своего нападения, комиссару Лиги Наций в Данциге Карлу Буркхардту, что тот записал. Если бы для него речь шла только о городе–государстве, то он мог бы без усилий взять его одним ударом. Хотя это было бы концом германо–польской дружбы. Польша стала бы громко протестовать — однако вряд ли из–за Данцига начала бы безрассудную войну со столь сильно превосходящей Германией. Впрочем ведь Данциг 1939 года — в отличие к примеру от Австрии и от Судетской области 1938 года — и без формального присоединения стала практически очень давно зависимым от национал–социалистической Германии. С полным одобрением Польши он управлялся национал–социалистическим сенатом по указаниям Гитлера; в 1938 году в Данциге даже произошла «имперская хрустальная ночь» так же, как и в рейхе, как можно прочитать у Гюнтера Грасса.

И ещё кое–что: Данциг не принадлежал Польше, и Польша не могла его просто «уступить» Германии. Данциг был свободным городом под мандатом Лиги Наций, и если бы Польша объединилась с Германией в вопросе о его присоединении к Германскому Рейху, то это был бы совместный германо–польский удар по Лиге Наций, Польша потеряла бы свои последние симпатии на Западе и это сделало бы её полностью зависимой от доброй воли Германии. И это следует обдумать, если хотят понять, почему Польша столь упрямо отклоняла требования Гитлера по Данцигу.

Однако Данциг был только поверхностно предметом германо–польских переговоров, которые проводились зимой 1938–1939 гг. и были прерваны в конце марта. Для Польши гораздо опаснее притязаний Гитлера на Данциг были «предложения», которые он делал в обмен на это: пакт на двадцать пять лет, общая политика в «еврейском вопросе», и прежде всего «сотрудничество против России в рамках антикоминтерновского пакта», и даже «совместная политика в Украине» — то есть практически агрессивный союз против России, в котором Польша должна была стать плацдармом и соратником, подобно тому, как им позже стала Румыния. Это означало бы для Польши отказ от её самостоятельного существования между Германией и Россией, а к этому она не была готова. «Есть две вещи, которые невозможны для Польши», — заявил полковник Бек, польский министр иностранных дел в апреле во время своих переговоров о союзе в Лондоне, — «а именно, в своей политике попасть в зависимость или от Берлина, или от Москвы».

Совершенно последовательно Польша отклонила тогда также не только союз с Германией против России, который Гитлер хотел навязать ей зимой 1938–1939 гг., но равным образом и русский союз против Германии, который собирались ей навязать Англия и Франция летом 1939 года — с их точки зрения как само собой разумеющийся. Польша не хотела иметь в стране ни германского вермахта, ни Красной Армии, в том числе и как союзников. Можно было бы почти что сказать так: тогда уже лучше в качестве врагов — против них можно по меньшей мере обороняться. Гордая точка зрения; неоднократно к этому добавляли — причем в Англии и во Франции едва ли меньше, чем в Германии и в России — и безрассудная. Однако достоинство польской позиции неоспоримо; и можно ли поведение, которое определяется стремлением к самосохранению, собственно называть безрассудным? Возможно, что Польша в 1939 году была в положении, в котором она могла выбирать только между двумя различными видами смерти. Можно ли порицать, если она выбрала наиболее болезненный, однако самый почётный?

И для Гитлера решающим пунктом, в котором он в конце марта 1939 года переговоры с Польшей посчитал провалившимися, были не разногласия в отношении Данцига, а отклонение Польшей союза. Чего всегда желал Гитлер, и именно безусловно ещё при своей жизни и будучи полным сил, что было его целью в жизни, на что были направлены все его помыслы и стремления — это была война по завоеванию «жизненного пространства» против России. Однако между Германией и Россией находилась Польша. Чтобы подобраться к России, Гитлер должен был таким образом иметь Польшу — «так или иначе»: либо, лучше всего, как зависимого союзника и вспомогательную нацию; либо, если это не выйдет, как завоёванную и оккупированную страну. Или даже — что стало в конце концов результатом — как поделённую с Россией страну. Четвёртый раздел Польши с Россией был, конечно, для Гитлера самой плохой из приемлемых трёх возможностей; однако всё же приемлемой. И она в конце концов дала ему то решающее, за чем он к ней пришёл, а именно непосредственную германо–русскую военную границу.

Первая возможность была взята Гитлером на мушку зимой 1938–1939 года. Она потерпела неудачу из–за сопротивления Польши. Возможность номер два была намечена с апреля, однако ещё не послужила основой для твёрдого решения. Решение обратиться к возможности номер три, к разделу Польши с Россией, было сформировано лишь в августе, и затем разумеется тотчас же, с чрезвычайным нетерпением, оно было приведёно в исполнение.

Большая пауза между мартом и августом, во время которой Гитлер хотя и форсировал свои военные приготовления и продолжал вести войну нервов, но однако оставался полностью пассивным как в области дипломатии, так и в военном смысле — в это время не было больше никаких германских переговоров с Польшей, но также и никаких переговоров с западными державами или с Россией — эта пауза объясняется английскими гарантиями для Польши от 30 марта и англо–французскими переговорами с Россией о союзе, которые заполнили собой всё лето, не приведя к заключению соглашения. Как уже объяснено, они потерпели неудачу из–за отклонения Польшей союза с русскими и отказа впустить в Польшу Красную Армию в качестве союзника. Отказ, который связал руки западным державам — Англия приняла его охотно, Франция менее охотно, в то время как Россия опасалась заключить союз без права вступить на территорию Польши. Она не хотела войны в своей собственной стране.

Часто говорилось, что в этих переговорах состояла последняя надежда на мир и что лишь их провал — в котором на Польше лежит основная вина — обеспечил Гитлеру возможность решиться на войну. Это умозрительные рассуждения. Как стал бы вести себя Гитлер, если бы летом 1939 года осуществился союз Запада и России над головой Польши, не знает никто. По всей вероятности, он сам этого ещё не знал летом 1939 года. Возможно, он устрашился бы на мгновение большой коалиции, отложил бы войну и дал бы себя наградить за эту умеренность Данцигом (цель, которая всё ещё мерещилась английским умиротворителям) — всё в надежде, что западно–восточный союз вскоре будет разорван из–за своих внутренних противоречий. Однако возможно, что он основывался на том, что это произойдёт, и во время войны (чьи тяготы по положению вещей были бы поделены довольно неравномерно), и несмотря ни на что, отважился бы на войну, как в 1941 году он отважился на нападение на Россию несмотря на нерешённую войну с Англией и на угрозу войны с Америкой. Знать это невозможно. Во всяком случае, до начала августа Гитлер не принимал никаких безвозвратных решений. Он принял их лишь тогда, когда стало совершенно ясно, что переговоры о союзе между Лондоном, Парижем и Москвой обречены на провал. После этого Гитлер решился; и решился он теперь именно на намеченную лишь поверхностно возможность номер три — война против Польши в союзе с Россией и раздел Польши между Германией и Россией. С союзом с русскими он хотел одновременно надеяться на то, что западные державы всё же испугаются выполнить свои союзные обязательства по отношению к Польше. Если же нет, то тогда большой, всегда планировавшейся войне на Востоке против России всё же станет предшествовать война на Западе.

Инициатива заключения германо–русского пакта от 23 августа исходила от Гитлера, однако Сталин пошёл ему навстречу с поспешной готовностью, которая резко отличалась от его подозрительной сдержанности во время переговоров о союзе с Западом. Нет сомнений, что тем самым он облегчил Гитлеру решение о начале войны. В его оправдание следует однако учесть, что военные устремления Гитлера — и именно не только те, что касались Польши, но и те, что относились к России — он в основном и так уже несомненно предвидел и что в этом он не заблуждался. Почему он на это пошёл — это стремление отвести эти военные устремления от России; для него законная цель. Вопрос был в том, могло ли это быть достигнуто скорее в союзе с Западом или же в союзе с Гитлером. В союзе с Западом он должен был считаться с тем, что Гитлер вскоре будет у русской границы в качестве врага. В союзе с Гитлером: в качестве партнера на границе, которая всё же пролегает через Польшу. Это говорило в пользу союза с Гитлером. Сверх того Сталин должен был думать о том, что западные державы ведь и без того имеют союз с Польшей и приличия ради должны будут исполнить свои союзные обязательства и без дополнительного союза с Россией. Тем самым он по меньшей мере выигрывал время; возможно, что он вообще избегал войны, если она именно на Западе затянется и силы Германии истощатся. Насчёт первого он предполагал верно, насчёт второго заблуждался.

Без сомнения, сентябрьская война 1939 года была среди всего прочего и трагедией заблуждений. Западные ошибочные расчёты, завышенная самооценка Польши и цинизм русских — все это внесло свой вклад, чтобы сделать её возможной. Однако действительно желал этой войны только один: Гитлер. 11 августа 1939 года в разговоре с Карлом Буркхардтом, который мы уже цитировали, он позволил себе уронить пару фраз, которыми он в виде исключения выразил свои настоящие мысли: «Всё, что я предпринимаю, направлено против России; если Запад слишком глуп и слеп, чтобы понять это, то я буду вынужден договориться с русскими, разбить Запад, и затем после его поражения со всеми своими собранными силами обратиться против Советского Союза». Хотя в этом высказывании Польша ни разу не упомянута, оно содержит ключ к войне, которую начал Гитлер 1 сентября.

(1979)