Захват власти Гитлером

Избиратели Гитлера не желали возврата к кайзеровскому рейху и к классовому господству, и Гитлер также не желал этого.

Если мы хотим понять, как Гитлеру в 1933 году удалось прийти к власти, то нам следует вернуться в 1918–1919 гг. Хотя и правда то, что назначение Гитлера рейхсканцлером 30 января 1933 года в конечном итоге было вызвано дворцовыми интригами, и что даже верно то, что исход этой дворцовой интриги почти до последнего момента казался сомнительным, однако было бы очень поверхностным искать всё объяснение в интригах последних недель и месяцев до 30 января. Нам следует тотчас же задать следующий вопрос: как же могло дело зайти настолько далеко? Где же были во время кризиса 1932–1933 гг. конституция, рейхстаг, партии? Как могло случиться, что они уже не играли вовсе никакой роли? Потому что демократическая республика уже умерла. Речь шла ещё только о её наследии. От чего она умерла? Была ли она вообще жизнеспособной? Это вопросы, которые следует поставить, если мы хотим понять, как стал возможным захват власти Гитлером.

Здесь мы с самого начала наталкиваемся на основополагающую разницу между Веймарской республикой и Федеративной республикой, которую непременно следует не упускать из вида, если мы ставим вопрос, получил ли бы новый Гитлер Федеративную республику столь же легко, как Гитлер получил Веймарскую республику. Веймарскую республику называли республикой без республиканцев. Это преувеличение. Республиканцы уже были; но они были только лишь среди умеренных левых. Радикальные, коммунистические левые желали совершенно другой республики. А перевешивало то, что все правые, даже умеренные правые, в основном всё ещё желали монархии. Однако это с самого начала лишало Веймарскую республику возможности нормальной смены правительства, ведь всё же лишь это означает истинную жизнь парламентской республики.

Веймарская республика со своего основания стояла, так сказать, на одной ноге. А Федеративная республика прочно стоит на двух сильных ногах. У неё есть не только демократические левые — их Веймарская республика тоже имела — но у неё есть также то, чего никогда не имела Веймарская республика: демократических правых. В Федеративной республике СДПГ и ХДС могут без малейшей опасности для свободного строя общества каждый раз сменять друг друга в правительстве. Веймарская республика тотчас же начала шататься, когда тогдашние правые — немецкие националы, правые либералы и правый центр — однажды сменили Веймарскую коалицию из СДПГ, левых либералов и левого центра.

Республиканские партии левого центра вынуждены были жить ещё с одним недостатком: их правительство подписало в июне 1919 года Версальский мирный договор. И они согласились на его подписание, даже если и в высшей степени против своей воли, так сказать под дулом пистолета, под давлением ультиматума, угрожавшего возобновлением военных действий, когда мирный договор вовсе не обязательно должен был быть подписан. Мирный договор был чрезвычайно жёстким. Он внутренне был отвергнут всеми партиями от правых до левых, и рассматривался как невыполнимый, в том числе и левоцентристскими партиями, которые в конце концов с кровоточащим сердцем проголосовали за подписание. Те мне менее, они это сделали. Они даже в течение пары лет, с 1920 до 1922 гг., проводили политику исполнения Версальского договора, если даже только лишь для того, чтобы доказать его невыполнимость, в особенности принятых в принудительном порядке огромных обязательств по репарациям. Однако этого было достаточно, чтобы в глазах их противников, прежде всего их могущественных правых противников, окончательно заклеймить их как предателей отечества.

Сначала «удар кинжалом в спину», затем «ноябрьское предательство», и теперь ещё политика исполнения: это было чересчур. Политическая смерть приверженцев этой политики Эрцбергера и Ратенау — двух крупнейших политических талантов тогдашней Германии — нашла в широких кругах буржуазных правых тайный или вовсе даже не столь уж тайный восторг. И мы не хотим также упустить то, что уже тогда Гитлер начал играть значительную и угрожающую роль, даже если сначала лишь как баварский региональный политик. Тем не менее её хватило для него на то, чтобы в ноябре 1923 года предпринять попытку путча, который хотя и произошёл лишь в Мюнхене, однако должен был увенчаться маршем на Берлин. В течение одной ночи Гитлер уже тогда называл сам себя рейхсканцлером.

Вся эта политическая разобщённость имела место на фоне инфляции, которая за пять лет с 1919 до 1923 года полностью уничтожила покупательную способность денег, аннулировала все капиталы и сбережения, а в заключение сводила на нет в течение нескольких часов даже покупательную способность зарплат и жалований. У инфляции было три источника: первым была проигранная война, которая финансировалась не налогами, а посредством займов. Вторым были обязательства по репарациям в соответствии с Версальским договором: Германия в дополнение к своим собственным должна была теперь нести издержки на войну своих победоносных противников, что стало возможно лишь запуском печатного станка и выпуском необеспеченных денег. Однако остальное германской валюте дал Рурский кризис 1923 года. Франция в качестве производительного залога для своих требований по репарациям оккупировала Рурскую область. Германия ответила остановкой производства в оккупированной области, и она в свою очередь стала также финансироваться необеспеченными деньгами из печатного станка — результатом было полное уничтожение денежной системы. Осенью 1923 года в Германии больше не было никакой реальной денежной экономики, и нет никакого чуда в том, что из экономического хаоса произошёл также и политический: сепаратистские движения в Баварии и в Рейнской области, правительства Народного фронта в Саксонии и в Тюрингии, коммунистический путч в Гамбурге, путч Гитлера в Мюнхене. Рейх был в состоянии полного распада.

Своему спасению он обязан крупному государственному деятелю — Густаву Штреземанну, который за время всего лишь ста дней своего нахождения на посту рейхсканцлера прекратил Рурский кризис, остановил печатный станок для денег, ввёл новую валюту, разбил путчи и сепаратистские движения — короче говоря, создал предпосылки для передышки и кажущейся консолидации республики во второй половине двадцатых годов. И это также был Штреземанн, который, отныне уже в качестве министра иностранных дел в 1924 году добился сносного временного урегулирования по репарациям, а в последующие годы и определённого примирения с державами–победительницами.

Обманчивые годы

Годы с 1924 до 1929, позже прославлявшиеся как «золотые двадцатые», можно назвать эпохой Штреземанна — так, как сегодня равным образом охотно названные «золотыми» пятидесятые годы были эпохой Аденауэра. Как позже в пятидесятые война и поражение ушли в прошлое, так и тогда об «ударе кинжалом в спину» больше не было речи, и раны Версальского диктата, хотя и не полностью излеченные, болели меньше. Лозунгом теперь было: восстановление. Снова стали ездить за границу; международная торговля пошла в гору, равно как и международные спортивные связи.

Возможно, что решающим событием этих лет было избрание генерал–фельдмаршала фон Гинденбурга на пост рейхспрезидента в апреле 1925 года. Это было обоюдоострое событие. Избрание кайзеровского фельдмаршала президентом республики сначала было воспринято республиканцами как удар, затем в течение пары лет оно казалось парусом для республики, чтобы в конце концов семью годами позже всё же выявиться как катастрофа.

От своих внутренних военных долгов Германия избавилась при помощи денежной реформы 1923 года — очень жестоким образом. Среднее сословие, служащие, чиновники и представители свободных профессий, которые копили деньги, потеряли свои капиталы. Тем не менее: снова были настоящие деньги; можно было начать заново, и это делали. От чего Германия не избавилась — это были её долги по репарациям. Они были прежде всего урегулированы так, что Германия без установления общей суммы ежегодно вносила частичный платёж, который она до поры до времени покрывала из американских кредитов. Американские кредиты были даже выше, чем германские платежи по репарациям, так что оставалось ещё кое–что для восстановления экономики. Своего рода круговорот: Германия платила репарации Англии и Франции, Англия и Франция платили военные долги Америке, а Америка вкачивала кредиты в Германию.

До тех пор, пока функционировал этот круговорот, повсюду можно было жить вполне довольной жизнью. Ещё в 1929 году вплоть до осени в этом кажущемся прочным порядке жили совершенно без забот. Затем пришла «чёрная пятница», 24 октября 1929 года, когда обрушились биржи Нью — Йорка, и неожиданно весь круговорот сломался. Америка больше не вкачивала деньги, напротив, она требовала их возврата, и тем самым всё в Германии зашаталось, не только экономика, но почти тотчас же и политическое выздоровление и удовлетворение. Всё–таки это всё было лишь видимостью. Ко всем несчастьям в начале октября умер и Штреземанн. С ним республика потеряла своего единственного настоящего государственного деятеля, единственного, кто возможно смог бы провести её через новый экономический кризис 1930 года, как он провёл её через 1923 год. Зимой 1929–1930 года Штреземанна страшно не хватало.

Правительство Брюнинга, которое было назначено Гинденбургом в марте 1930 года и которое не имело в рейхстаге большинства, уже держало курс на ликвидацию парламентской, демократической республики и также вынуждено было действовать так, как это тотчас же и оказалось. В сентябре 1930 года этому правительство пришлось иметь дело с неожиданно принесённым на порог власти миллионами избирателей Гитлером. 1930 год, а вовсе не 1933, был годом, который до неузнаваемости изменил всю политическую сцену Германии. Артур Розенберг, историк Веймарской республики, обозначил его как год её смерти. По моему мнению, справедливо, хотя как раз неожиданный успех на выборах Гитлера подарил республике тогда ещё полтора года своего рода кажущейся жизни.

При этом следует уяснить себе, что Веймарская конституция строила государственное устройство совершенно иначе, чем боннский основной закон. Она в основе своей была президентской республикой: не рейхстаг избирал канцлера, как в настоящее время это делает бундестаг, а президент назначал его. И кроме того в Конституции была статья 48, которая, коротко говоря, наделяла рейхспрезидента диктаторскими полномочиями. Президент мог объявить чрезвычайное положение, и когда он делал это, он мог делать практически всё, что хотел. Конституционного суда, который мог бы проконтролировать, действительно ли имело место чрезвычайное положение, тогда не существовало. Говорили остроумно и точно, что Веймарская республика на самом деле имела две Конституции: парламентско–демократическую для хорошей погоды и диктаторскую для плохой погоды.

Уже в бурные первые пять лет республики тогдашний социал–демократический президент Фридрих Эберт очень часто управлял при помощи статьи 48. Потом, в хорошие годы с 1924 до 1929 эта статья практически не применялась. Однако теперь, в 1930 году, Гинденбург снова вытащил её из стола. Он назначил рейхсканцлером некоего доселе довольно неизвестного центристского депутата по имени Хайнрих Брюнинг, хотя тот не обладал большинством в рейхстаге. Зато он заверил его в том, что меры, которые он как канцлер считает необходимым, он сможет вводить в действие при помощи статьи 48 как внепарламентские чрезвычайные декреты, и, если рейхстаг не будет одобрять их, распустить парламент. Таким образом, Брюнинг стал первым президентским канцлером. Он опирался исключительно на доверие и власть рейхспрезидента.

Это не было противоправным по структуре Веймарской конституции, хотя это в некоторой степени напрягало её. И если это в действительности задумывалось лишь как вынужденная мера для переходного периода, пока в рейхстаге снова не будет способное к управлению большинство, то можно было бы назвать даже это легитимным. За этим однако скрывалось большее, как мы сегодня знаем из собственных мемуаров Брюнинга, а именно план изменить Конституцию, полностью лишить рейхстаг власти и вернуться к подобию конституции Бисмарка, то есть к авторитарному государству, правительство которого назначалось бы сверху без парламентского контроля. В сущности говоря, что никогда прямо не высказывалось, быть может ни разу однозначно и не предполагалось — речь шла о восстановлении монархии.

Уже вскоре после пасхи 1929 года план принял форму в достопримечательном разговоре, имевшем место между Брюнингом и начальником департамента в военном министерстве генералом фон Шляйхером в его квартире на площади Церкви Святого Матфея в Берлине. Тогда генерал сообщил депутату от католической центристской партии, что восьмидесятиоднолетний рейхспрезидент хочет перед своей смертью в определённый момент времени на некоторое время отправить парламент по домам и в этот период при помощи статьи 48 «привести дела в порядок». Он, Брюнинг, в качестве рейхсканцлера запланированной конституционной реформы — можно было бы также говорить и о государственном перевороте — должен внимательно рассмотреть этот план.

Действительная сила Шляйхера состояла в тесной связи с семьёй Гинденбурга, в которую у него был доступ. К тому же он поддерживал множество знакомств в среде политических и полуполитических правых, которые теперь почуяли выгодное дело и быстро устали от своего временного флирта с республикой. С республикой — таким было в 1930 году преобладающее чувство в этих кругах — дело шло к концу, в воздухе витало нечто новое или же старое. И Шляйхер казался тем человеком, который сможет ловко устроить этот переход.

Прежде всего он теперь нашёл Брюнинга. Брюнинг был кандидатом Шляйхера, который также понравился Гинденбургу, и с апреля до июня 1930 года он управлял решительно и энергично совершенно в духе Шляйхера, не церемонился с рейхстагом и распустил его в июле. От новых выборов в сентябре он надеялся получить правое большинство; когда он его не получил, то он смог снова распустить рейхстаг, и тогда возможно уже наступило время для планировавшейся конституционной реформы. Казалось, всё идёт наилучшим образом — пока выборы в рейхстаг неожиданно не явили на сцену Гитлера.

Это не было запланировано. Выборы в рейхстаг в сентябре 1930 года были для Гитлера первым, почти что решающим шагом к власти. Результат ошеломил самих нацистов. Они рассчитывали на удвоение, в лучшем случае на утроение количества отданных за них голосов, то есть на шесть–восемь процентов. Они получили восемнадцать — голоса шести миллионов избирателей и сто семь мандатов. Они были теперь второй по силе партией в рейхстаге. Это был обвал.

Больная, но сильная страна

Следует признать: немецкий избиратель не был в стороне от головокружительного взлёта Гитлера в годы с 1930 до 1933. Нельзя говорить о том, как это часто происходит, что Гитлер был приведён к власти поверх голов народа посредством интриг правых. В эти годы Гитлер собрал массы своих сторонников, и эти массы его сторонников в политических предприятиях последующих трёх лет были его реальным капиталом. Откуда они явились, что двигало избирателями Гитлера: до этого в частности трудно докопаться, сегодня труднее, чем тогда.

Главной причиной было естественно простое экономическое отчаяние. В 1930 году было сломано множество судеб. Безработными стали миллионы, их число увеличивалось, а безработица тогда означала в большинстве случаев голую нищету. И никакая из традиционных политических сил, ни прежнее парламентское правительство, ни новое президентское правление Брюнинга, не знали, что с этим делать. И вот был теперь человек, партия, которые обещали отвести нужду. Как они это будут делать, этого и они не говорили. Тем не менее, они были единственными, которые открыто считали себя способными на это. Плакат на последующих выборах нёс надпись: «Гитлер, наша последняя надежда». Для многих, должно быть для большинства избирателей Гитлера это так и было.

Однако всё же это слишком человечно — объяснять приток масс к Гитлеру только лишь экономической нуждой. В политическом кризисе 1930 года снова открылись также все старые раны из начальных лет республики: «удар кинжалом в спину», ноябрьское предательство, диктат Версаля. Гитлер не только обещал снова создать рабочие места, он обещал также снова сделать Германию великой и могучей. И этим он тоже задел нужный нерв. Германия в 1930 году была больной, но очень сильной страной, и это тайное осознание силы также работало в пользу Гитлера. В массах, которые обратились к нему, жило не только отчаяние, но также и первобытная воля прорыва, желание засучить рукава и ввязаться в драку.

И потом было ещё и третье, деликатное обстоятельство: республика — это чувствовал каждый — была делом прошлым. Она капитулировала весной 1930 года, и то, что теперь снова стремилось к власти, что уже наполовину захватило её — это были силы старых, выживших представителей кайзеровского рейха. Однако Гитлер олицетворял не старое. Он олицетворял нечто новое, не просто то же самое, как старые правые партии, но новый, ещё неопределённый синтез правого и левого, «народное общество», чего всегда желал каждый в отдельности. Выборы Гитлера были также протестом против Брюнинга, против Гинденбурга и прежде всего против аристократических офицеров и консервативной чиновничьей элиты, которые верили, что снова пришло их время. Избиратели Гитлера не желали обратно в кайзеровский рейх и в классовое общество, и Гитлер также не желал этого. Он не был демократическим, естественно нет, однако он был популистским, и это ощущали естественно также старые правые, которые, окопавшись за авторитетом Гинденбурга, стремились к реставрации, и это было для них тревожным.

Им следовало теперь заново сориентироваться и каким–то образом встроить в свои планы неожиданное народное движение. Что было нелегким делом. Частично национал–социалистическое движение было им совершенно несимпатично. Патриотическое и национальное, новая «воля к оружию», страсть маршировать: это все, конечно же, приветствовалось. Однако революционное и неясно социалистическое в национал–социализме, впрочем также и антисемитизм и кроме того плебейское, совсем попросту — хулиганство: это также отталкивало и было опасным. Тем не менее, в качестве противовеса коммунистам, которые также становились угрожающе сильными, можно было бы каким–то образом использовать национал–социалистов. Все, начиная с Гинденбурга, далее Брюнинг и до Шляйхера, приглашали теперь к себе Гитлера, виделись с ним и вели с ним переговоры. Результат не был ободряющим. Гитлер был упрям. Он каждый раз требовал всей полноты власти. Впрочем он и не мог слушать собеседника, а принимавшие его исчерпали запас долгих речей и вообще признали его невозможным. До поры до времени с ним ничего не стали затевать. Однако на настоящее подавление, которое в 1930 году пожалуй как раз ещё и было бы возможным, также не могли решиться. Решение отложили на будущее.

И это также оказалось сравнительно лёгким, потому что Брюнинг теперь неожиданно нашёл новую помощь слева. Угроза Гитлера основательно испугала социал–демократов. Для них Брюнинг с его президентскими чрезвычайными декретами и его заносчивым авторитарным режимом стал меньшим злом, и они решили терпеть его. Социал–демократы, хотя и с уменьшенным влиянием, были всё ещё самой сильной партией, и с их поддержкой Брюнинг неожиданно получил большинство в рейхстаге. Он мог бы, прояви он к тому желание, создать теперь совершенно нормальное коалиционное правительство и управлять совершенно нормально парламентским способом. Однако он не желал этого, а прежде всего он не мог этого сделать. Его задачей ведь было произвести переход к новому авторитарному государству, и он чувствовал себя обязанным исполнить эту задачу. Толерантность со стороны социал–демократов он хотя и принял благосклонно, однако в целом он вёл себя высокомерно и отстранённо, и правил далее при помощи чрезвычайных указов президента, которые по содержанию преследовали всё более суровую политику экономии, причём число безработных постоянно росло и число избирателей, голосующих за нацистов, также росло, как показывали различные голосования в землях Германии.

В немецком понимании истории Брюнинг в настоящее время заслужил славу добросовестного и способного, пусть даже и сухого и неудачливого канцлера, а также последнего защитника республики. Таковым он как раз и не был. В действительности он был назначен первым ликвидатором республики, и даже если он не дошёл до того, чтобы исполнить это поручение, то всё же своим режимом чрезвычайных постановлений он постепенно отучил немцев от мыслей о конституционном парламентском правлении. Он был переходным канцлером, и у его режима благодаря толерантности посредством большинства в рейхстаге ещё была парламентская или полупарламентская наружная поверхность, однако в сущности это был уже президентский режим, получавший свои полномочия уже не снизу, а наоборот, сверху. Это очень отчётливо проявилось при его свержении.

Брюнинг был свергнут не рейхстагом. Там у него до последнего момента было большинство, даже если он его всего лишь «терпел». Он был уволен президентом, а именно очень жёстко и преднамеренно, поскольку Гинденбург больше не был им удовлетворён, а Шляйхер между тем решился на более резкий ход событий с новым, подходящим для этой цели канцлером. Это был Франц фон Папен, человек, которого до того не играл в германской политике никакой роли и для большинства немцев был совершенно неизвестен, хотя и был депутатом от центристской партии в прусском ландтаге. Этот аутсайдер, который и в своей партии находился в изоляции как правофланговый, 1 июня 1932 года Гинденбургом был назначен на должность канцлера по предложению Шляйхера, продвинувшегося до должности министра рейхсвера. Фон Папен образовал «кабинет баронов», провозгласил «полностью новый стиль государственного управления» и прежде всего снова распустил рейхстаг, не дожидаясь голосования по каким–либо мероприятиям.

«Полностью новый стиль государственного управления»: совсем уж несоответствующим это программное заявление Папена не было. Это безусловно был новый стиль. При Брюнинге демократически–конституционные формы правления хотя и были выхолощены, но всё ещё внешне сохранялись. Рейхстаг ещё регулярно заседал. За шесть месяцев правления Папена с 1 июня до 2 декабря 1932 года было двое выборов в рейхстаг, но лишь одно–единственное заседание рейхстага, на котором вновь избранный парламент подавляющим большинством выразил Папену вотум недоверия, однако вслед за этим тотчас же был снова распущен, без отставки канцлера, что тот должен был сделать в соответствии с конституцией. «Нерешительный» Брюнинг ещё уважал формально конституцию. Папен с самого начала вёл себя так, будто её больше не существовало. Он на полных парах приступил к реакционному государственному перевороту, который Шляйхер с Брюнингом спланировали ещё весной 1929 года, и для начала 20 июля 1932 года произвел удар по Пруссии. В этот день он просто сместил прусское правительство и при помощи военной силы изгнал министров из их министерств. Самого себя он сделал рейхскомиссаром Пруссии.

А Гитлер? Его Папен с самого начала планировал «купить», «ограничить» и «ангажировать». Всё это выражения, которые он использовал в отношении Гитлера — как до, так и ещё и после 30 января 1933 года. Для Папена Гитлер был маленьким человеком и карьеристом, если смотреть с высоты богатого большого господина. Гитлер вообще–то сам должен стать кем–то под Папеном, своего рода министром пропаганды, в крайнем случае даже вице–канцлером, чтобы при помощи его демагогических талантов привлечь массы к новому–старому аристократическому правительству. Но политически он хотел его обезвредить; сила национал–социалистов и их движение должны быть сломлены, а именно очень просто — одновременно с ликвидацией демократии. Эта сила в глазах Папена ведь покоилась просто на огромном числе голосов избирателей и мест в рейхстаге, которые удалось получить Гитлеру, и когда у него больше не будет рейхстага или же тот станет совершенно безвластным, тогда из голосов избирателей и мест в рейхстаге не выйдёт ничего. Тогда Гитлер может радоваться, если его «ангажируют» и всё ещё будут разрешать ему играть какую–то личную роль.

Так думал Папен, и он мог при этом полагаться на Гинденбурга, у которого была настоящая антипатия к Гитлеру и который неоднократно уверял, что «странный ефрейтор», как он его примечательным образом называл, никогда не будет назначен рейхсканцлером с президентскими полномочиями. После выборов 31 июля 1932 года, на которых Гитлер получил 37 процентов голосов избирателей и 230 мандатов в рейхстаг, Папен предложил ему пост вице–канцлера. Однако вождь отныне самой сильной партии отклонил предложение и потребовал пост канцлера, для чего Гинденбург его хотя и принял, но правомерно отчитал, даже не предложив ему стула. Отныне Папен надолго стал непримиримым врагом Гитлера, и тот нашёл, что его следует разок ещё немного поставить на место, так сказать слегка осадить. То, что в конце концов именно Папен сделает Гитлера канцлером, осенью 1932 года никоим образом ещё нельзя было предвидеть.

Сначала даже казалось, что расчёт Папена «осадить» Гитлера близок к исполнению. Выборы в рейхстаг 6 ноября 1932 года стали для национал–социалистов провальными. Хотя они и остались сильнейшей партией, однако потеряли два миллиона голосов и 34 мандата. НСДАП оказалась в кризисе; вследствие постоянной предвыборной борьбы у неё были большие денежные долги — то, что она тогда уже финансировалась крупным капиталом, это легенда — и в ней нарастал кризис. Звучали голоса, которые полагали, что настало время несколько умерить амбиции и возможно несколько ближе рассмотреть предложения об участии в правительстве.

Кто смог чутко уловить эти голоса — это Шляйхер. Он пестовал идеи расколоть национал–социалистов, для чего привлечь в правительство в качестве министра как раз не Гитлера, а его внутреннего критика Грегора Штрассера, левого национал–социалиста. Сам Гитлер оставался упрям, а упрямее всего был Папен. Он считал теперь, что пришло время распустить рейхстаг, в этот раз без назначения сроков повторных выборов, приостановить действие Конституции, для начала некоторое время править без Конституции и затем навязать силой новую, строго авторитарную конституцию. Если же возникнет сопротивление, будь оно со стороны меж тем также ставших очень сильными коммунистов, будь оно совместно от них и от национал–социалистов, то его должен подавить рейхсвер. Однако что касается рейхсвера — это был Шляйхер, а Шляйхер больше не участвовал в игре. Напротив, уже несколько недель, уже с октября, возможно уже с сентября он добивался свержения Папена.

Как это так? Он же сам отыскал безвестного Папена на роль канцлера, и государственный переворот, который теперь затевал Папен, в конце концов точно соответствовал старым планам Шляйхера, для которых прежде в качестве инструмента должен был служить Брюнинг. Почему он теперь вдруг обратился против Папена? На этом месте германская история, которая уже во всё время с 1930 до 1932 года в значительной мере была историей личностей, окончательно превратилась в роман. То, что разыгрывалось в декабре 1932 и в январе 1933 года, крутилось, как ни странно это звучит, почти исключительно вокруг личных отношений трёх человек: Шляйхера, Папена и Гинденбурга, с Гитлером в качестве выгодоприобретателя. Это по сути была драма ревности, политика стала фоном и предлогом.

Конечно, должно соответствовать действительности, что политические представления Шляйхера несколько изменились между 1929 и 1933 гг. В эти годы он завёл себе brain trust («мозговую фабрику») — группу блестящих молодых политических журналистов, которые издавали весьма популярный тогда журнал «Die Tat» («Деяние») и которые вложили ему в голову пару крупных изюминок. По мнению кругов, принадлежащих к «Die Tat», которое затем стало также и мнением Шляйхера, больше не стоило заниматься чистой реставрацией, восстановленным кайзеровским рейхом без кайзера. Требовалась более широкая основа господства, своего рода социальное сословное государство, союз рейхсвера, профсоюзов и «здоровой», неявно социалистической части национал–социалистического движения. Теоретически очень прекрасно, практически довольно оторвано от жизни. Однако Шляйхер верил, что ему удастся что–то из этого сделать. Простой государственный переворот справа не удовлетворял его больше; и всё же это было самое малое.

Гораздо хуже было то, что Папен в первые три или четыре месяца своего канцлерства обошёл его во влиянии на Гинденбурга. Шляйхер более не был «дорогим юным другом» Гинденбурга и безоговорочным доверенным человеком; таковым был теперь Папен. Это звучит абсурдно и почти что низкопробно, однако это факт: древний президент безумно увлёкся в своем возрасте Папеном, этим как элегантным, так и энергичным аристократом, к концу своей жизни нашёл, так сказать, свой идеал мужественности. Не удивительно, что Шляйхер со своей стороны очень быстро выявил отрицательные качества Папена: политический дилетантизм, легкомысленность, несолидность, поверхностность и тщеславие. «Францхен нашёл себя», — издевался он уже в сентябре среди доверенных лиц, и он начал озираться вокруг в поисках его преемника. Однако больше такого не находилось, и постепенно Шляйхер стал понимать, что в этот раз пожалуй он сам должен будет стать преемником.

Рейхсвер и профсоюзы

Освобождение рейхсканцлера от должности произошло при драматических обстоятельствах. 1?го декабря 1932 года Папен и Шляйхер были совместно приняты Гинденбургом для переговоров, на которых должно было быть решено, как теперь действовать дальше. Папен доложил о своих планах государственного переворота, Шляйхер вёл себя осторожно. Он сомневался, что рейхсвер в случае настоящей гражданской войны устоит в борьбе против «правых» и «левых», а также намекнул на то, что он возможно мог бы предоставить ещё и другие способы. В эти дни он наладил не обязывающий его контакт с Грегором Штрассером и надеялся на раскол в НСДАП. Однако в конце Гинденбург принял решение в пользу Папена. Шляйхер не стал открыто возражать, только при выходе он угрожающе заметил Папену: «Монашек, монашек, тяжёлая у тебя поступь». У него ещё был козырь.

На следующее утро было заседание кабинета. Шляйхер приказал офицеру штаба нагнать страху на министров. Он зачитал экспертное заключение военных о перспективах рейхсвера в возможной гражданской войне, в котором была развёрнута весьма преувеличенная катастрофическая картина: всеобщая забастовка, развал питания, вмешательство поляков и французов там, где это возможно. Желаемый эффект не заставил себя ждать. Все министры, кроме двоих, отказались следовать за Папеном. После полудня вслед за этим канцлер явился к Гинденбургу и заявил о своей отставке, которая и была ему предоставлена — как говорится, сквозь слёзы. Позже рейхспрезидент послал ему свой портрет с надписью: «У меня был товарищ». Впрочем, личные контакты между обоими в дальнейшем не оборвались.

После полудня того же 2 декабря Гинденбург принял Шляйхера и назначил его рейхсканцлером: чрезвычайно неблагосклонно и против своей воли. «Затем нам следует дать возможность господину Шляйхеру попытать своего счастья», — сказал он Папену. Это звучало как: «Пусть он сам расхлёбывает кашу, которую заварил». И так оно и получилось. Шляйхер оставался рейхсканцлером едва лишь два месяца, и в эти два месяца он переживал разочарование за разочарованием.

Заседание рейхстага было перенесено на время после Рождества, однако он должен был снова собраться самое позднее 31 января, и Шляйхер считался с возможностью вынесения вотума недоверия. А у него как раз не было полномочий Гинденбурга распустить парламент, как у Папена, не говоря уже о том, чтобы приостановить действие Конституции. Надежду остаться в политике он мог иметь только лишь в том случае, если бы ему в короткое время неполных двух месяцев удались неслыханные фокусы: убедить профсоюзы войти в его правительство и тем самым, посредством влияния профсоюзов, получить одобрение СДПГ, как Брюнингу. И ещё: расколоть НСДАП, чтобы объединиться с частью партии под руководством Грегора Штрассера. Оба проекта провалились, провалились к тому же столь быстро и основательно, что задним числом можно лишь удивляться, как опытный политик вообще мог рассчитывать на удачный исход. Грегор Штрассер полностью отказался. Вместо того, чтобы предпринять борьбу против Гитлера, при первом же признаке недовольства своего фюрера он отказался от всех партийных постов и вернулся в частную жизнь, что впрочем не предотвратило того, что позже, во время окончательного расчёта 30 июня 1934 года, он был убит, равно как и Шляйхер. Профсоюзы остались неприступными. Они выслушали предложения Шляйхера, посовещались пару дней и отклонили их. Если рассматривать глубже, то для них было мало оснований объединяться с генералом, который уже в 1919 году был замешан в основании добровольческого корпуса и в последние годы приобрёл печальную славу закулисного заправилы во всех возможных антиреспубликанских интригах и планах государственных переворотов.

В конце января Шляйхер продвинулся настолько же, как и Папен двумя месяцами прежде. Он явился к Гинденбургу и стал выпрашивать полномочий для нового роспуска рейхстага. Это произошло в субботу 28 января 1933 года. Сын тогдашнего государственного секретаря в управлении рейхспрезидента, Отто Майснер, точно передал суть развернувшихся после этого разговоров (пожалуй, на основе того, что ему рассказал его отец или же его записей). Вслед за тем Шляйхер сказал: «Отныне нам следует управлять без парламента. Волнения я буду подавлять при помощи оружия». Ответ Гинденбурга был таким: «Дорогой юный друг», — старинное обращение — «Вы предлагаете мне тут нечто такое, что сами Вы мне двумя месяцами ранее представляли как невозможное. Поэтому Папена следует вернуть назад. К тому же он хотел лишь того, чего Вы теперь от меня хотите. Его план, который Вы тогда представляли неосуществимым, Вы хотите теперь осуществить сами, и сделать это с моей помощью, моим авторитетом и с моей ответственностью».

Это похоже на правду. Тут можно уловить упрёк, обиду, а также определённое удовлетворение от того, что человек, свёргший тогда любимого Папена, теперь сам зашёл в тупик. Гинденбург отказал Шляйхеру в выпрашиваемых полномочиях, и канцлер отступил. Ещё в тот же вечер Гинденбург призвал к себе Папена и поручил ему образовать новое правительство.

Папен не предавался безделью в течение двух месяцев несчастного правления Шляйхера. Он не простил Шляйхеру удара ножом в спину 1 и 2 декабря. Он хотел отомстить. Он знал, что как и прежде, он был для Гинденбурга канцлером мечты; но из декабрьского кризиса он также узнал, что в своих планах государственного переворота он не может положиться на рейхсвер — со Шляйхером или без него. Ему следует разыграть новую карту; и при этом ему пришёл в голову Гитлер. Можно также сказать и так: он обратился снова к Гитлеру. Ведь он всегда же хотел его «купить» или «ангажировать», в августе он даже был готов сделать его вице–канцлером. Теперь сверженный Папен спрашивал себя: действительно ли столь важно, кто будет номинальным канцлером и кто вице–канцлером? Ведь решающим было то, к кому прислушивается президент. Если Гитлер непременно хочет титула рейхсканцлера, то почему бы собственно и нет? Действительным канцлером всё же всегда будет оставаться он сам со своим непосредственным доступом к Гинденбургу, в особенности если Гитлер с его, Папена, стороны будет окружён старым составом министерств. К этому разумеется он должен быть сам готов — и ещё к тому, что он как канцлер не должен ничего предпринимать без согласия вице–канцлера и докладывать президенту должен будет только вместе с ним. Вице–канцлером должен быть естественно он сам, Папен. Если Гитлер согласится на эти условия, то всё получится. Папен решил прозондировать.

4?го января 1933 года он встретился с ним у аристократического кёльнского банкира, который одновременно симпатизировал нацистам. Приятная неожиданность: Гитлер проявил заинтересованность. Разумеется, он безусловно хотел стать рейхсканцлером; однако в остальном состав министерств Папена мог оставаться прежним, каким он был, только два министерства Гитлер требовал для своих людей, в том числе министерство внутренних дел. А что касается привилегий Папена в качестве вице–канцлера — пожалуйста, всё принимается. В сущности, союз Папена с Гитлером от 4 января был уже безупречным. То, что каждый при этом в конце желал одурачить другого и в этой игре ощущал себя сильнейшим, понималось как само собой разумеющееся.

Трудности неожиданным образом создавал ещё только Гинденбург, который теперь не намеревался что–либо делать с Гитлером. В сущности, он хотел снова иметь своего Папена и ни в коем случае не давать Гитлеру генеральных полномочий для слома конституции, который он разрешил Папену 1?го декабря. Вообще же старому господину задним числом всё же пришли в голову сомнения из–за его тогдашней готовности. Разве он не принёс клятву на Конституции, разве он не предстанет вскоре перед своим вечным судьёй? Хотя если рейхсканцлером делать Гитлера, тогда уж нормальный легальный канцлер с большинством в рейхстаге! Так что Папену следует к своему соглашению с Гитлером внести ещё нечто новое, и своим ловким умом он не упустил сделать это. Чтобы прежде всего придать новому правительству парламентскую видимость, к национал–социалистам в качестве партнеров по коалиции должны прибавиться еще немецкие националы. Это само по себе не было чересчур трудным делом, поскольку они были единственными приверженцами Папена в рейхстаге; он с давних пор был к ним ближе, чем к собственной партии. Однако чтобы прийти к большинству для новой коалиции, требовались новые выборы, а их немецкие националы не желали. В принципе они не хотели и Папена, поскольку у него в уме всегда ведь ещё были его планы государственного переворота. Однако чего не сделаешь, чтобы старого Гинденбурга убедить в приемлемости Гитлера!

Короче говоря, было много суеты и замешательства, в том числе и ещё в воскресенье, 29 января, и даже ещё утром в понедельник, когда новый кабинет Гитлера — Папена был приглашён для приведения к присяге рейхспрезидентом. Всё еще спорили о новых выборах. Назначенное время присяги уже было просрочено, и новый кабинет в конце концов без единства завершил вопрос о выборах — только лишь тем, что государственный секретарь Майснер в наконец объявил спорящим: господин рейхспрезидент не привык ждать.

В принципе в этот день 30 января в действительности ещё не всё было решено. Было множество политиков и политических комментаторов, которые новому, так сказать двухголовому правительству предсказывали столь же короткую жизнь, как и обоим предшествующим. Для Гитлера его назначение рейхсканцлером также не было реальным захватом власти, а только лишь первым шагом к этому. При данных обстоятельствах Папен ещё казался по меньшей мере столь же могущественным, как и он, а оба они в позитиве желали естественно не одного и того же: Папен стремился к консервативной реставрации, Гитлер — к своему абсолютному единоличному господству. Однако в негативе оба преследовали прежде всего одну и ту же цель: окончательной и полной отмены действия демократической парламентской конституции и «полностью нового вида государственного руководства». И при этом проявилось, что Гитлер не только держал в руках более сильные карты, но также и то, что он был гораздо более сильным политиком, чем легковес Папен.

В течение четырёх недель после 30 января явно ничего ещё не менялось. Рейхстаг был снова ещё раз распущен, как это уже было привычно. Была обычная грубая предвыборная борьба, обычные потасовки и поножовщина между национал–социалистами и коммунистами, обычные демонстрации, обычные дикие речи Гитлера; в остальном же жизнь шла дальше как привыкли. День, который действительно потряс и изменил Германию, был не 30 января, а 28 февраля — следующий день после поджога рейхстага. В этот день с массовыми арестами начался государственный террор; и в этот день Гинденбург подписал «Постановление о защите народа и государства», которое стало действительным изложением основных принципов Третьего Рейха. Этим постановлением были отменены все основные права и открыта дорога для произвола правления Гитлера. Этим постановлением внезапно разрешилась также еще остававшаяся открытой 30 января борьба за власть между Гитлером и Папеном. Оно отметила окончательную политическую несостоятельность Папена.

Сцена передана. Утром этого дня канцлер и вице–канцлер появились у рейхспрезидента вместе, совершенно как было предусмотрено в пакте Гитлера — Папена. Гитлер принёс с собой готовое к подписи постановление, которое предусматривало его неслыханные полномочия и тем самым впрочем также совершенно между делом действительное лишение власти рейхспрезидента в пользу рейхсканцлера. Он засыпал рейхспрезидента мощным потоком слов о смертельной опасности, в которой якобы находятся народ и государство, и о жёстких мерах, необходимых для её предотвращения. Гинденбург медлил подписывать документ. Он не сразу всё постиг и вопросительно посмотрел на Папена. И Папен кивнул.

После этого Гинденбург поставил свою подпись. Что он тем самым подписал, то было множество незаполненных бланков смертных приговоров. Также, в конце, смертный приговор Германскому Рейху.

(1983)